Chapter XLII

Notwithstanding that Papa had not meant to return to Moscow before the New Year, he arrived in October, when there was still good riding to hounds to be had in the country. He alleged as his reason for changing his mind that his suit was shortly to come on before the Senate, but Mimi averred that Avdotia had found herself so ennuyee in the country, and had so often talked about Moscow and pretended to be unwell, that Papa had decided to accede to her wishes. “You see, she never really loved him--she and her love only kept buzzing about his ears because she wanted to marry a rich man,” added Mimi with a pensive sigh which said: “To think what a certain other person could have done for him if only he had valued her!”

Несмотря на то, что папа хотел приехать с женою в Москву только после нового года, он приехал в октябре, осенью, в то время, когда была еще отличная езда с собаками. Папа говорил, что он изменил свое намерение, потому что дело его в Сенате должно было слушаться; но Мими рассказывала, что Авдотья Васильевна в деревне так скучала, так часто говорила про Москву и так притворялась нездоровою, что папа решился исполнить ее желание. — Потому что она никогда не любила его, а только всем уши прожужжала своей любовью, желая выйти замуж за богатого человека, — прибавляла Мими, задумчиво вздыхая, как бы говоря: «не то бы сделали для него некоторые люди, если бы он сумел оценить их».

Yet that “certain other person” was unjust to Avdotia, seeing that the latter’s affection for Papa--the passionate, devoted love of self-abandonment--revealed itself in her every look and word and movement. At the same time, that love in no way hindered her, not only from being averse to parting with her adored husband, but also from desiring to visit Madame Annette’s and order there a lovely cap, a hat trimmed with a magnificent blue ostrich feather, and a blue Venetian velvet bodice which was to expose to the public gaze the snowy, well shaped breast and arms which no one had yet gazed upon except her husband and maids. Of course Katenka sided with her mother and, in general, there became established between Avdotia and ourselves, from the day of her arrival, the most extraordinary and burlesque order of relations. As soon as she stepped from the carriage, Woloda assumed an air of great seriousness and ceremony, and, advancing towards her with much bowing and scraping, said in the tone of one who is presenting something for acceptance:

Некоторые люди были несправедливы к Авдотье Васильевне; ее любовь к папа, страстная, преданная любовь самоотвержения была видна в каждом слове, взгляде и движении. Но такая любовь не мешала ей нисколько, вместе с желанием не расставаться с обожаемым мужем, желать необыкновенного чепчика от мадам Аннет, шляпы с необыкновенным голубым страусовым пером и синего венецианского бархата платья, которое бы искусно обнажало стройную, белую грудь и руки, до сих пор еще никому не показанные, кроме мужа и горничных. Катенька, разумеется, была на стороне матери, между же нами и мачехой установились сразу, со дня ее приезда, какие-то странные, шуточные отношения. Как только она вышла из кареты, Володя, сделав серьезное лицо и мутные глаза, расшаркиваясь и раскачиваясь, подошел к ее руке и сказал, как будто представляя кого-то:

“I have the honour to greet the arrival of our dear Mamma, and to kiss her hand.”

— Имею честь поздравить с приездом милую мамашу и цаловать ее ручку.

“Ah, my dear son!” she replied with her beautiful, unvarying smile.

— А, милый сынок! — сказала Авдотья Васильевна, улыбаясь своей красивой, однообразной улыбкой.

“And do not forget the younger son,” I said as I also approached her hand, with an involuntary imitation of Woloda’s voice and expression.

— И второго сынка не забудьте, — сказал я, подходя тоже к ее руке и стараясь невольно перенять выражение лица и голоса Володи.

Had our stepmother and ourselves been certain of any mutual affection, that expression might have signified contempt for any outward manifestation of our love. Had we been ill-disposed towards one another, it might have denoted irony, or contempt for pretence, or a desire to conceal from Papa (standing by the while) our real relations, as well as many other thoughts and sentiments. But, as a matter of fact, that expression (which well consorted with Avdotia’s own spirit) simply signified nothing at all--simply concealed the absence of any definite relations between us. In later life I often had occasion to remark, in the case of other families whose members anticipated among themselves relations not altogether harmonious, the sort of provisional, burlesque relations which they formed for daily use; and it was just such relations as those which now became established between ourselves and our stepmother. We scarcely ever strayed beyond them, but were polite to her, conversed with her in French, bowed and scraped before her, and called her “chere Maman”--a term to which she always responded in a tone of similar lightness and with her beautiful, unchanging smile. Only the lachrymose Lubotshka, with her goose feet and artless prattle, really liked our stepmother, or tried, in her naive and frequently awkward way, to bring her and ourselves together: wherefore the only person in the world for whom, besides Papa, Avdotia had a spark of affection was Lubotshka. Indeed, Avdotia always treated her with a kind of grave admiration and timid deference which greatly surprised me.

Ежели бы мы и мачеха были уверены во взаимной привязанности, это выражение могло бы означать пренебрежение к изъявлению признаков любви; ежели бы мы уже были дурно расположены друг к другу, оно могло бы означать иронию или презрение к притворству, или желание скрыть от присутствующего отца наши настоящие отношения и еще много других чувств и мыслей; но в настоящем случае выражение это, которое очень пришлось к духу Авдотьи Васильевны, ровно ничего не значило и только скрывало отсутствие всяких отношений. Я впоследствии часто замечал и в других семействах, когда члены их предчувствуют, что настоящие отношения будут не совсем хороши, такого рода шуточные, подставные отношения; и эти-то отношения невольно установились между нами и Авдотьей Васильевной. Мы почти никогда не выходили из них, мы всегда были притворно учтивы с ней, говорили по-французски, расшаркивались и называли ее chère maman65, на что она всегда отвечала шуточками в том же роде и красивой, однообразной улыбкой. Одна плаксивая Любочка, с ее гусиными ногами и нехитрыми разговорами, полюбила мачеху и весьма наивно и иногда неловко старалась сблизить ее со всем нашим семейством; зато и единственное лицо во всем мире, к которому, кроме ее страстной любви к папа, Авдотья Васильевна имела хоть каплю привязанности, была Любочка. Авдотья Васильевна оказывала ей даже какое-то восторженное удивление и робкое уважение, очень удивлявшее меня.

From the first Avdotia was very fond of calling herself our stepmother and hinting that, since children and servants usually adopt an unjust and hostile attitude towards a woman thus situated, her own position was likely to prove a difficult one. Yet, though she foresaw all the unpleasantness of her predicament, she did nothing to escape from it by (for instance) conciliating this one, giving presents to that other one, and forbearing to grumble--the last a precaution which it would have been easy for her to take, seeing that by nature she was in no way exacting, as well as very good-tempered. Yet, not only did she do none of these things, but her expectation of difficulties led her to adopt the defensive before she had been attacked. That is to say, supposing that the entire household was designing to show her every kind of insult and annoyance, she would see plots where no plots were, and consider that her most dignified course was to suffer in silence--an attitude of passivity as regards winning AFfection which of course led to DISaffection. Moreover, she was so totally lacking in that faculty of “apprehension” to which I have already referred as being highly developed in our household, and all her customs were so utterly opposed to those which had long been rooted in our establishment, that those two facts alone were bound to go against her. From the first, her mode of life in our tidy, methodical household was that of a person only just arrived there. Sometimes she went to bed late, sometimes early; sometimes she appeared at luncheon, sometimes she did not; sometimes she took supper, sometimes she dispensed with it. When we had no guests with us she more often than not walked about the house in a semi-nude condition, and was not ashamed to appear before us--even before the servants--in a white chemise, with only a shawl thrown over her bare shoulders. At first this Bohemianism pleased me, but before very long it led to my losing the last shred of respect which I felt for her. What struck me as even more strange was the fact that, according as we had or had not guests, she was two different women. The one (the woman figuring in society) was a young and healthy, but rather cold, beauty, a person richly dressed, neither stupid nor clever, and unfailingly cheerful. The other woman (the one in evidence when no guests were present) was considerably past her first youth, languid, depressed, slovenly, and ennuyee, though affectionate. Frequently, as I looked at her when, smiling, rosy with the winter air, and happy in the consciousness of her beauty, she came in from a round of calls and, taking off her hat, went to look at herself in a mirror; or when, rustling in her rich, decollete ball dress, and at once shy and proud before the servants, she was passing to her carriage; or when, at one of our small receptions at home, she was sitting dressed in a high silken dress finished with some sort of fine lace about her soft neck, and flashing her unvarying, but lovely, smile around her--as I looked at her at such times I could not help wondering what would have been said by persons who had been ravished to behold her thus if they could have seen her as I often saw her, namely, when, waiting in the lonely midnight hours for her husband to return from his club, she would walk like a shadow from room to room, with her hair dishevelled and her form clad in a sort of dressing-jacket. Presently, she would sit down to the piano and, her brows all puckered with the effort, play over the only waltz that she knew; after which she would pick up a novel, read a few pages somewhere in the middle of it, and throw it aside. Next, repairing in person to the dining-room, so as not to disturb the servants, she would get herself a cucumber and some cold veal, and eat it standing by the window-sill--then once more resume her weary, aimless, gloomy wandering from room to room. But what, above all other things, caused estrangement between us was that lack of understanding which expressed itself chiefly in the peculiar air of indulgent attention with which she would listen when any one was speaking to her concerning matters of which she had no knowledge. It was not her fault that she acquired the unconscious habit of bending her head down and smiling slightly with her lips only when she found it necessary to converse on topics which did not interest her (which meant any topic except herself and her husband); yet that smile and that inclination of the head, when incessantly repeated, could become unbearably wearisome. Also, her peculiar gaiety--which always sounded as though she were laughing at herself, at you, and at the world in general--was gauche and anything but infectious, while her sympathy was too evidently forced. Lastly, she knew no reticence with regard to her ceaseless rapturising to all and sundry concerning her love for Papa. Although she only spoke the truth when she said that her whole life was bound up with him, and although she proved it her life long, we considered such unrestrained, continual insistence upon her affection for him bad form, and felt more ashamed for her when she was descanting thus before strangers even than we did when she was perpetrating bad blunders in French. Yet, although, as I have said, she loved her husband more than anything else in the world, and he too had a great affection for her (or at all events he had at first, and when he saw that others besides himself admired her beauty), it seemed almost as though she purposely did everything most likely to displease him--simply to prove to him the strength of her love, her readiness to sacrifice herself for his sake, and the fact that her one aim in life was to win his affection! She was fond of display, and my father too liked to see her as a beauty who excited wonder and admiration; yet she sacrificed her weakness for fine clothes to her love for him, and grew more and more accustomed to remain at home in a plain grey blouse. Again, Papa considered freedom and equality to be indispensable conditions of family life, and hoped that his favourite Lubotshka and his kind-hearted young wife would become sincere friends; yet once again Avdotia sacrificed herself by considering it incumbent upon her to pay the “real mistress of the house,” as she called Lubotshka, an amount of deference which only shocked and annoyed my father. Likewise, he played cards a great deal that winter, and lost considerable sums towards the end of it, wherefore, unwilling, as usual, to let his gambling affairs intrude upon his family life, he began to preserve complete secrecy concerning his play; yet Avdotia, though often ailing, as well as, towards the end of the winter, enceinte, considered herself bound always to sit up (in a grey blouse, and with her hair dishevelled) for my father when, at, say, four or five o’clock in the morning, he returned home from the club ashamed, depleted in pocket, and weary. She would ask him absent-mindedly whether he had been fortunate in play, and listen with indulgent attention, little nods of her head, and a faint smile upon her face as he told her of his doings at the club and begged her, for about the hundredth time, never to sit up for him again. Yet, though Papa’s winnings or losings (upon which his substance practically depended) in no way interested her, she was always the first to meet him when he returned home in the small hours of the morning. This she was incited to do, not only by the strength of her devotion, but by a certain secret jealousy from which she suffered. No one in the world could persuade her that it was REALLY from his club, and not from a mistress’s, that Papa came home so late. She would try to read love secrets in his face, and, discerning none there, would sigh with a sort of enjoyment of her grief, and give herself up once more to the contemplation of her unhappiness.

Авдотья Васильевна в первое время часто любила, называя себя мачехой, намекать на то, как всегда дети и домашние дурно и несправедливо смотрят на мачеху и вследствие этого как тяжело бывает ее положение. Но, предвидя всю неприятность этого положения, она ничего не сделала, чтобы избежать его: приласкать того, подарить этого, не быть ворчливой, что́ бы ей было очень легко, потому что она была от природы невзыскательна и очень добра. И не только она не сделала этого, но, напротив, предвидя всю неприятность своего положения, она без нападения приготовилась к защите и, предполагая, что все домашние хотят всеми средствами делать ей неприятности и оскорбления, она во всем видела умысел и полагала самым достойным для себя терпеть молча и, разумеется, своим бездействием не снискивая любви, снискивала нерасположение. Притом в ней было такое отсутствие той, в высшей степени развитой в нашем доме способности понимания, о которой я уже говорил, и привычки ее были так противоположны тем, которые укоренились в нашем доме, что уже это одно дурно располагало в ее пользу. В нашем аккуратном, опрятном доме она вечно жила, как будто только сейчас приехала, вставала и ложилась то поздно, то рано, то выходила, то не выходила к обеду, то ужинала, то не ужинала. Ходила почти всегда, когда не было гостей, полуодетая и не стыдилась нам и даже слугам показываться в белой юбке и накинутой шали, с голыми рукам. Сначала эта простота понравилась мне, но потом очень скоро, именно вследствие этой простоты, я потерял последнее уважение, которое имел к ней. Еще страннее было для нас то, что в ней было, при гостях и без гостей, две совершенно различные женщины: одна, при гостях, молодая, здоровая и холодная красавица, пышно одетая, не глупая, не умная, но веселая; другая, без гостей, была уже немолодая, изнуренная, тоскующая женщина, неряшливая и скучающая, хотя и любящая. Часто, глядя на нее, когда она улыбающаяся, румяная от зимнего холоду, счастливая сознанием своей красоты, возвращалась с визитов и, сняв шляпу, подходила осмотреться в зеркало или, шумя пышным бальным открытым платьем, стыдясь и вместе гордясь перед слугами, проходила в карету, или дома, когда у нас бывали маленькие вечера, в закрытом шелковом платье и каких-то тонких кружевах около нежной шеи сияла на все стороны однообразной, но красивой улыбкой, я думал, глядя на нее, что бы сказали те, которые восхищались ей, ежели б видели ее такою, как я видел ее, когда она, по вечерам оставаясь дома, после двенадцати часов, дожидаясь мужа из клуба, в каком-нибудь капоте, с нечесанными волосами, как тень ходила по слабо освещенным комнатам. То она подходила к фортепьянам и играла на них, морщась от напряжения, единственный вальс, который знала, то брала книгу романа и, прочтя несколько строк из средины, бросала его, то, чтоб не будить людей, сама подходила к буфету, доставала оттуда огурец и холодную телятину и съедала ее, стоя у окошка буфета, то снова, усталая, тоскующая, без цели шлялась из комнаты в комнату. Но более всего разъединяло нас с ней отсутствие понимания, выражавшееся преимущественно в свойственной ей манере снисходительного внимания, когда с ней говорили о вещах, для нее непонятных. Она была не виновата в том, что сделала бессознательную привычку слегка улыбаться одними губами и наклонять голову, когда ей рассказывали вещи, для нее мало занимательные (а кроме ее самой и ее мужа, ничто ее не занимало); но эта улыбка и наклонение головы, часто повторенные, были невыносимо отталкивающие. Ее веселость, как будто подсмеивающая над собой, над вами и над всем светом, была тоже неловкая, никому не сообщавшаяся, ее чувствительность слишком приторная. А главное — она не стыдилась беспрестанно говорить всякому о своей любви к папа. Хотя она нисколько не лгала, говоря про то, что вся жизнь ее заключается в любви к мужу, и хотя она доказывала это всей своей жизнью, но, по нашему по пониманию, такое беззастенчивое, беспрестанное твержение про свою любовь было отвратительно, и мы стыдились за нее, когда она говорила это при посторонних, еще более, чем когда она делала ошибки во французском языке. Она любила своего мужа более всего на свете, и муж любил ее, особенно первое время и когда он видел, что она не ему одному нравилась. Единственная цель ее жизни была приобретение любви своего мужа; но она делала, казалось, нарочно всё, что только могло быть ему неприятно, и всё с целью доказать ему всю силу своей любви и готовности самопожертвования. Она любила наряды, отец любил видеть ее в свете красавицей, возбуждавшей похвалы и удивление; она жертвовала своей страстью к нарядам для отца, и больше и больше привыкала сидеть дома в серой блузе. Папа, считавший всегда свободу и равенство необходимым условием в семейных отношениях, надеялся, что его любимица Любочка и добрая молодая жена сойдутся искренно и дружески; но Авдотья Васильевна жертвовала собой и считала необходимым оказывать настоящей хозяйке дома, как она называла Любочку, неприличное уважение, больно оскорблявшее папа. Он играл много в эту зиму, под конец много проигрывал и, как всегда, не желая смешивать игру с семейною жизнью, скрывал свои игорные дела от всех домашних. Авдотья Васильевна жертвовала собой и, иногда больная, под конец зимы даже беременная, считала своей обязанностью в серой блузе, с не начесанной головой, хоть в четыре или пять часов утра, раскачиваясь, идти навстречу папа, когда он, иногда усталый, проигравшийся, пристыженный, после восьмого штрафа, возвращался из клуба. Она спрашивала его рассеянно о том, был ли он счастлив в игре, и с снисходительной внимательностью, улыбаясь и покачивая головою, слушала, что он говорил ей о том, что он делал в клубе, и о том, что он в сотый раз ее просит никогда не дожидаться его. Но хотя проигрыш и выигрыш, от которого, по его игре, зависело всё состояние папа, нисколько не интересовали ее, она снова каждую ночь первая встречала его, когда он возвращался из клуба. К этим встречам, впрочем, кроме своей страсти к самопожертвованию, побуждала ее еще затаенная ревность, от которой она страдала в сильнейшей степени. Никто в мире не мог бы ее убедить, что папа возвращался поздно из клуба, а не от любовницы. Она старалась прочесть на лице папа его любовные тайны; и не прочтя ничего, с некоторым наслаждением горя вздыхала и предавалась созерцанию своего несчастья.

As the result of these and many other constant sacrifices which occurred in Papa’s relations with his wife during the latter months of that winter (a time when he lost much, and was therefore out of spirits), there gradually grew up between the two an intermittent feeling of tacit hostility--of restrained aversion to the object of devotion of the kind which expresses itself in an unconscious eagerness to show the object in question every possible species of petty annoyance.

Вследствие этих и многих других беспрестанных жертв в обращении папа с его женою в последние месяцы этой зимы, в которые он много проигрывал и оттого был большей частью не в духе, стало уже заметно перемежающееся чувство тихой ненависти, того сдержанного отвращения к предмету привязанности, которое выражается бессознательным стремлением делать все возможные мелкие моральные неприятности этому предмету.