---
title: "Youth · Юность"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Юность"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 43 of 45
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/43/
cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Youth · Юность, section 43. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/43/"
---

# Youth · Юность

*Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Юность, Лев Толстой

The end of the trilogy: university, rules for life and their failure, in Russian and English.

## 43. Chapter XLIII

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/43/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/43/#p-N

[¶0] The winter had passed imperceptibly and the thaw begun when the list of examinations was posted at the University, and I suddenly remembered that I had to return answers to questions in eighteen subjects on which I had heard lectures delivered, but with regard to some of which I had taken no notes and made no preparation whatever. It seems strange that the question “How am I going to pass?” should never have entered my head, but the truth is that all that winter I had been in such a state of haze through the delights of being both grown-up and “comme il faut” that, whenever the question of the examinations had occurred to me, I had mentally compared myself with my comrades, and thought to myself, “They are certain to pass, and as most of them are not ‘comme il faut,’ and I am therefore their personal superior, I too am bound to come out all right.” In fact, the only reason why I attended lectures at all was that I might become an habitue of the University, and obtain Papa’s leave to go in and out of the house. Moreover, I had many acquaintances now, and often enjoyed myself vastly at the University. I loved the racket, talking, and laughter in the auditorium, the opportunities for sitting on a back bench, and letting the measured voice of the professor lure one into dreams as one contemplated one’s comrades, the occasional runnings across the way for a snack and a glass of vodka (sweetened by the fearful joy of knowing that one might be hauled before the professor for so doing), the stealthy closing of the door as one returned to the auditorium, and the participation in “course versus course” scuffles in the corridors. All this was very enjoyable.

> Russian: Зима прошла незаметно, и уже опять начинало таять, и в университете уже было прибито расписание экзаменов, когда я вдруг вспомнил, что надо было отвечать из восемнадцати предметов, которые я слушал и из которых я не слышал, не записывал и не приготовил ни одного. Странно, как такой ясный вопрос: как же держать экзамен? ни разу мне не представился. Но я был всю зиму эту в таком тумане, происходившем от наслаждения тем, что я большой и что я «comme il faut», что, когда мне и приходило в голову: как же держать экзамен? я сравнивал себя с своими товарищами и думал: «они же будут держать, а большая часть их еще не «comme il faut», стало-быть, у меня еще лишнее перед ними преимущество, и я должен выдержать. Я приходил на лекции только потому, что уж так привык, и что папа усылал меня из дома. Притом же знакомых у меня было много, и мне было часто весело в университете. Я любил этот шум, говор, хохотню по аудиториям, любил во время лекции, сидя на задней лавке, при равномерном звуке голоса профессора мечтать о чем-нибудь и наблюдать товарищей, любил иногда с кем-нибудь сбегать к Матерну выпить водки и закусить и, зная, что за это могут распечь после профессора, робко скрипнув дверью, войти в аудиторию, любил участвовать в проделке, когда курс на курс с хохотом толпился в коридоре. Всё это было очень весело.

[¶1] By the time, however, that every one had begun to put in a better attendance at lectures, and the professor of physics had completed his course and taken his leave of us until the examinations came on, and the students were busy collecting their notebooks and arranging to do their preparation in parties, it struck me that I also had better prepare for the ordeal. Operoff, with whom I still continued on bowing, but otherwise most frigid, terms, suddenly offered not only to lend me his notebooks, but to let me do my preparation with himself and some other students. I thanked him, and accepted the invitation--hoping by that conferment of honour completely to dissipate our old misunderstanding; but at the same time I requested that the gatherings should always be held at my home, since my quarters were so splendid! To this the students replied that they meant to take turn and turn about--sometimes to meet at one fellow’s place, sometimes at another’s, as might be most convenient. The first of our reunions was held at Zuchin’s, who had a small partition-room in a large building on the Trubni Boulevard. The opening night I arrived late, and entered when the reading aloud had already begun. The little apartment was thick with tobacco-smoke, while on the table stood a bottle of vodka, a decanter, some bread, some salt, and a shin-bone of mutton. Without rising, Zuchin asked me to have some vodka and to doff my tunic.

> Russian: Когда уже все начали ходить аккуратнее на лекции, профессор физики кончил свой курс и простился до экзаменов, студенты стали собирать тетрадки и партиями готовиться, я тоже подумал, что надо готовиться. Оперов, с которым мы продолжали кланяться, но были в самых холодных отношениях, как я говорил уже, предложил мне не только тетрадки, но и пригласил готовиться по ним вместе с ним и другими студентами. Я поблагодарил его и согласился, надеясь этой честью совершенно загладить свою бывшую размолвку с ним, но просил только, чтоб непременно все собирались у меня всякий раз, так как у меня квартира хорошая. Мне отвечали, что будут готовиться по переменкам, то у того, то у другого, и там, где ближе. В первый раз собрались у Зухина. Это была маленькая комнатка за перегородкой в большом доме на Трубном бульваре. В первый назначенный день я опоздал и пришел, когда уже читали. Маленькая комнатка была вся закурена, даже не бакштагом, а махоркой, которую курил Зухин. На столе стоял штоф водки, рюмка, хлеб, соль и кость баранины. Зухин, не вставая, пригласил меня выпить водки и снять сюртук.

[¶2] “I expect you are not accustomed to such entertainment,” he added.

> Russian: — Вы, я думаю, к такому угощенью не привыкли, — прибавил он.

[¶3] Every one was wearing a dirty cotton shirt and a dickey. Endeavouring not to show my contempt for the company, I took off my tunic, and lay down in a sociable manner on the sofa. Zuchin went on reading aloud and correcting himself with the help of notebooks, while the others occasionally stopped him to ask a question, which he always answered with ability, correctness, and precision. I listened for a time with the rest, but, not understanding much of it, since I had not been present at what had been read before, soon interpolated a question. “Hullo, old fellow! It will be no good for you to listen if you do not know the subject,” said Zuchin. “I will lend you my notebooks, and then you can read it up by to-morrow, and I will explain it to you.”

> Russian: Все были в грязных ситцевых рубашках и нагрудниках. Стараясь не выказывать своего к ним презрения, я снял сюртук и лег по-товарищески на диван. Зухин, изредка справляясь по тетрадкам, читал, другие останавливали его, делая вопросы, а он объяснял сжато, умно и точно. Я стал вслушиваться и, не понимая многого, потому что не знал предыдущего, сделал вопрос. — Э, батюшка, да вам нельзя слушать, коли вы этого не знаете, — сказал Зухин: — я вам дам тетрадки, вы пройдите это к завтрему; а то что ж вам объяснять.

[¶4] I felt rather ashamed of my ignorance. Also, I felt the truth of what he said; so I gave up listening, and amused myself by observing my new comrades. According to my classification of humanity, into persons “comme il faut” and persons not “comme il faut,” they evidently belonged to the latter category, and so aroused in me not only a feeling of contempt, but also a certain sensation of personal hostility, for the reason that, though not “comme il faut,” they accounted me their equal, and actually patronised me in a sort of good-humoured fashion. What in particular excited in me this feeling was their feet, their dirty nails and fingers, a particularly long talon on Operoff’s obtrusive little finger, their red shirts, their dickeys, the chaff which they good-naturedly threw at one another, the dirty room, a habit which Zuchin had of continually snuffling and pressing a finger to his nose, and, above all, their manner of speaking--that is to say, their use and intonation of words. For instance, they said “flat” for fool, “just the ticket” for exactly, “grandly” for splendidly, and so on--all of which seemed to me either bookish or disagreeably vulgar. Still more was my “comme il faut” refinement disturbed by the accents which they put upon certain Russian--and, still more, upon foreign--words. Thus they said dieYATelnost for DIEyatelnost, NARochno for naROChno, v’KAMinie for v’kaMINie, SHAKespeare for ShakesPEARe, and so forth.

> Russian: Мне стало совестно за свое незнание, и, вместе с тем чувствуя всю справедливость замечания Зухина, я перестал слушать и занялся наблюдениями над этими новыми товарищами. По подразделению людей на comme il faut и не comme il faut они принадлежали, очевидно, ко второму разряду и вследствие этого возбуждали во мне не только чувство презрения, но и некоторой личной ненависти, которую я испытывал к ним за то, что, не быв comme il faut, они как будто считали меня не только равным себе, но даже добродушно покровительствовали меня. Это чувство возбуждали во мне их ноги и грязные руки с обгрызенными ногтями и один отпущенный на пятом пальце длинный ноготь у Оперова, и розовые рубашки, и нагрудники, и ругательства, которые они ласкательно обращали друг к другу, и грязная комната, и привычка Зухина беспрестанно немножко сморкаться, прижав одну ноздрю пальцем, и в особенности их манера говорить, употреблять и интонировать некоторые слова. Например, они употребляли слова глупец, вместо дурак, словно, вместо точно, великолепно, вместо прекрасно, движучи и т. п., что мне казалось книжно и отвратительно непорядочно. Но еще более возбуждали во мне эту комильфотную ненависть интонации, которые они делали на некоторые русские и в особенности иностранные слова: они говорили ма́шина, вместо маши́на, дея́тельность, вместо де́ятельность, на́рочно, вместо наро́чно, в камине́, вместо в ками́не, Ше́кспир, вместо Шекспи́р и т. д. и т. д.

[¶5] Yet, for all their insuperably repellent exterior, I could detect something good in these fellows, and envied them the cheerful good-fellowship which united them in one. Consequently, I began to feel attracted towards them, and made up my mind that, come what might, I would become of their number. The kind and honourable Operoff I knew already, and now the brusque, but exceptionally clever, Zuchin (who evidently took the lead in this circle) began to please me greatly. He was a dark, thick-set little fellow, with a perennially glistening, polished face, but one that was extremely lively, intellectual, and independent in its expression. That expression it derived from a low, but prominent, forehead, deep black eyes, short, bristly hair, and a thick, dark beard which looked as though it stood in constant need of trimming. Although, too, he seemed to think nothing of himself (a trail which always pleased me in people), it was clear that he never let his brain rest. He had one of those expressive faces which, a few hours after you have seen them for the first time, change suddenly and entirely to your view. Such a change took place, in my eyes, with regard to Zuchin’s face towards the end of that evening. Suddenly, I seemed to see new wrinkles appear upon its surface, its eyes grow deeper, its smile become a different one, and the whole face assume such an altered aspect that I scarcely recognised it.

> Russian: Несмотря, однако, на эту, в то время для меня непреодолимо-отталкивающую, внешность, я, предчувствуя что-то хорошее в этих людях и завидуя тому веселому товариществу, которое соединяло их, испытывал к ним влеченье и желал сблизиться с ними, как это ни было для меня трудно. Кроткого и честного Оперова я уже знал; теперь же бойкий, необыкновенно умный Зухин, который, видимо, первенствовал в этом кружке, чрезвычайно нравился мне. Это был маленький, плотный брюнет с несколько оплывшим и всегда глянцевитым, но чрезвычайно умным, живым и независимым лицом. Это выражение особенно придавали ему невысокий, но горбатый над глубокими черными глазами лоб, щетинистые короткие волоса и частая, черная борода, казавшаяся всегда небритой. Он, казалось, не думал о себе (что всегда мне особенно нравилось в людях), но видно было, что никогда ум его не оставался без работы. У него было одно из тех выразительных лиц, которые несколько часов после того, как вы их увидите в первый раз, вдруг совершенно изменяются в ваших глазах. Это случилось под конец вечера, в моих глазах, с лицом Зухина. Вдруг на его лице показались новые морщины, глаза ушли глубже, улыбка стала другая, и всё лицо так изменилось, что я с трудом бы узнал его.

[¶6] When the reading was ended, Zuchin, the other students, and myself manifested our desire to be “comrades all” by drinking vodka until little remained in the bottle. Thereupon Zuchin asked if any one had a quarter-rouble to spare, so that he could send the old woman who looked after him to buy some more; yet, on my offering to provide the money, he made as though he had not heard me, and turned to Operoff, who pulled out a purse sewn with bugles, and handed him the sum required.

> Russian: Когда кончили читать, Зухин, другие студенты и я, чтоб доказать свое желание быть товарищем, выпили по рюмке водки, и в штофе почти ничего не осталось. Зухин спросил, у кого есть четвертак, чтоб еще послать за водкой какую-то старую женщину, которая прислуживала ему. Я предложил было своих денег, но Зухин, как будто не слыхав меня, обратился к Оперову, и Оперов, достав бисерный кошелек, дал ему требуемую монету.

[¶7] “And mind you don’t get drunk,” added the giver, who himself had not partaken of the vodka.

> Russian: — Ты, смотри, не запей, — сказал Оперов, который сам ничего не пил.

[¶8] “By heavens!” answered Zuchin as he sucked the marrow out of a mutton bone (I remember thinking that it must be because he ate marrow that he was so clever). “By heavens!” he went on with a slight smile (and his smile was of the kind that one involuntarily noticed, and somehow felt grateful for), “even if I did get drunk, there would be no great harm done. I wonder which of us two could look after himself the better--you or I? Anyway I am willing to make the experiment,” and he slapped his forehead with mock boastfulness. “But what a pity it is that Semenoff has disappeared! He has gone and completely hidden himself somewhere.”

> Russian: — Небось, — отвечал Зухин, высасывая мозг из бараньей кости (я помню, в это время я думал: от этого то он так умен, что ест много мозгу). — Небось, — продолжал Зухин, слегка улыбаясь, а улыбка у него была такая, что вы невольно замечали ее и были ему благодарны за эту улыбку: — хоть и запью, так не беда; уж теперь, брат, посмотрим, кто кого собьет, он ли меня или я его. Уж готово, брат, — добавил он, хвастливо щелкнув себя по лбу: — вот Семенов не провалился бы, он что-то сильно закутил.

[¶9] Sure enough, the grey-haired Semenoff who had comforted me so much at my first examination by being worse dressed than myself, and who, after passing the second examination, had attended his lectures regularly during the first month, had disappeared thereafter from view, and never been seen at the University throughout the latter part of the course.

> Russian: Действительно, тот самый Семенов с седыми волосами, который в первый экзамен меня так обрадовал тем, что на вид был хуже меня, и который, выдержав вторым вступительный экзамен, первый месяц студенчества аккуратно ходил на лекции, закутил еще до репетиций и под конец курса уже совсем не показывался в университете.

[¶10] “Where is he?” asked some one.

> Russian: — Где он? — спросил кто-то.

[¶11] “I do not know” replied Zuchin. “He has escaped my eye altogether. Yet what fun I used to have with him! What fire there was in the man! and what an intellect! I should be indeed sorry if he has come to grief--and come to grief he probably has, for he was no mere boy to take his University course in instalments.”

> Russian: — Уж и я его из виду потерял, — продолжал Зухин: — в последний раз мы с ним вместе Лиссабон разбили. Великолепная штука вышла. Потом, говорят, какая-то история была.... Вот голова! Что́ огня в этом человеке! Что́ ума! Жаль, коли пропадет. А пропадет наверно: не такой мальчик, чтоб с его порывами он усидел в университете.

[¶12] After a little further conversation, and agreeing to meet again the next night at Zuchin’s, since his abode was the most central point for us all, we began to disperse. As, one by one, we left the room, my conscience started pricking me because every one seemed to be going home on foot, whereas I had my drozhki. Accordingly, with some hesitation I offered Operoff a lift. Zuchin came to the door with us, and, after borrowing a rouble of Operoff, went off to make a night of it with some friends. As we drove along, Operoff told me a good deal about Zuchin’s character and mode of life, and on reaching home it was long before I could get to sleep for thinking of the new acquaintances I had made. For many an hour, as I lay awake, I kept wavering between the respect which their knowledge, simplicity, and sense of honour, as well as the poetry of their youth and courage, excited in my regard, and the distaste which I felt for their outward man. In spite of my desire to do so, it was at that time literally impossible for me to associate with them, since our ideas were too wholly at variance. For me, life’s meaning and charm contained an infinitude of shades of which they had not an inkling, and vice versa. The greatest obstacles of all, however, to our better acquaintance I felt to be the twenty roubles’ worth of cloth in my tunic, my drozhki, and my white linen shirt; and they appeared to me most important obstacles, since they made me feel as though I had unwittingly insulted these comrades by displaying such tokens of my wealth. I felt guilty in their eyes, and as though, whether I accepted or rejected their acquittal and took a line of my own, I could never enter into equal and unaffected relations with them. Yet to such an extent did the stirring poetry of the courage which I could detect in Zuchin (in particular) overshadow the coarse, vicious side of his nature that the latter made no unpleasant impression upon me.

> Russian: Поговорив еще немного, все стали расходиться, условившись и на следующие дни собираться к Зухину, потому что его квартира была ближе но всем прочим. Когда все вышли на двор, мне стало несколько совестно, что все шли пешком, а я один ехал на дрожках, и я, стыдясь, предложил Оперову довезти его. Зухин вышел вместе с нами и, заняв у Оперова целковый, пошел на всю ночь куда-то в гости. Дорогой Оперов рассказал мне многое про характер и образ жизни Зухина, и, приехав домой, я долго не спал, думая об этих новых, узнанных мною людях. Я долго, не засыпая, колебался, с одной стороны, между уважением к ним, к которому располагали меня их знания, простота, честность и поэзия молодости и удальства, с другой стороны, между отталкивающей меня их непорядочной внешностью. Несмотря на всё желание, мне было в то время буквально невозможно сойтись с ними. Наше понимание было совершенно различно. Была бездна оттенков, составлявших для меня всю прелесть и весь смысл жизни, совершенно непонятных для них, и наоборот. Но главною причиною невозможности сближения были мое двадцатирублевое сукно на сюртуке, дрожки и голландская рубашка. Эта причина была в особенности важна для меня: мне казалось, что я невольно оскорбляю их признаками своего благосостояния. Я чувствовал себя перед ними виноватым и, то смиряясь, то возмущаясь против своего незаслуженного смирения и переходя к самонадеянности, никак не мог войти с ними в ровные, искренние отношения. Грубая же, порочная сторона в характере Зухина до такой степени заглушалась в то время для меня той сильной поэзией удальства, которую я предчувствовал в нем, что она нисколько не неприятно действовала на меня.

[¶13] For a couple of weeks I visited Zuchin’s almost every night for purposes of work. Yet I did very little there, since, as I have said, I had lost ground at the start, and, not having sufficient grit in me to catch up my companions by solitary study, was forced merely to PRETEND that I was listening to and taking in all they were reading. I have an idea, too, that they divined my pretence, since I often noticed that they passed over points which they themselves knew without first inquiring of me whether I did the same. Yet, day by day, I was coming to regard the vulgarity of this circle with more indulgence, to feel increasingly drawn towards its way of life, and to find in it much that was poetical. Only my word of honour to Dimitri that I would never indulge in dissipation with these new comrades kept me from deciding also to share their diversions.

> Russian: Недели две почти каждый день я ходил по вечерам заниматься к Зухину. Занимался я очень мало, потому что, как говорил уже, отстал от товарищей и, не имея сил один заняться, чтоб догнать их, только притворялся, что слушаю и понимаю то, что они читают. Мне кажется, что и товарищи догадывались о моем притворстве, и часто я замечал, что они пропускали места, которые сами знали, и никогда не спрашивали меня. С каждым днем я больше и больше извинял непорядочность этого кружка, втягиваясь в их быт и находя в нем много поэтического. Только одно честное слово, данное мною Дмитрию, не ездить никуда кутить с ними, удержало меня от желания разделять их удовольствия.

[¶14] Once, I thought I would make a display of my knowledge of literature, particularly French literature, and so led the conversation to that theme. Judge, then, of my surprise when I discovered that not only had my companions been reading the foreign passages in Russian, but that they had studied far more foreign works than I had, and knew and could appraise English, and even Spanish, writers of whom I had never so much as heard! Likewise, Pushkin and Zhukovski represented to them LITERATURE, and not, as to myself, certain books in yellow covers which I had once read and studied when a child. For Dumas and Sue they had an almost equal contempt, and, in general, were competent to form much better and clearer judgments on literary matters than I was, for all that I refused to recognise the fact. In knowledge of music, too, I could not beat them, and was astonished to find that Operoff played the violin, and another student the cello and piano, while both of them were members of the University orchestra, and possessed a wide knowledge of and appreciation of good music. In short, with the exception of the French and German languages, my companions were better posted at every point than I was, yet not the least proud of the fact. True, I might have plumed myself on my position as a man of the world, but Woloda excelled me even in that. Wherein, then, lay the height from which I presumed to look down upon these comrades? In my acquaintanceship with Prince Ivan Ivanovitch? In my ability to speak French? In my drozhki? In my linen shirt? In my finger-nails? “Surely these things are all rubbish,” was the thought which would come flitting through my head under the influence of the envy which the good-fellowship and kindly, youthful gaiety displayed around me excited in my breast. Every one addressed his interlocutor in the second person singular. True, the familiarity of this address almost approximated to rudeness, yet even the boorish exterior of the speaker could not conceal a constant endeavour never to hurt another one’s feelings. The terms “brute” or “swine,” when used in this good-natured fashion, only convulsed me, and gave me cause for inward merriment. In no way did they offend the person addressed, or prevent the company at large from remaining on the most sincere and friendly footing. In all their intercourse these youths were delicate and forbearing in a way that only very poor and very young men can be. However much I might detect in Zuchin’s character and amusements an element of coarseness and profligacy, I could also detect the fact that his drinking-bouts were of a very different order to the puerility with burnt rum and champagne in which I had participated at Baron Z.’s.

> Russian: Раз я хотел похвастаться перед ними своими знаниями в литературе, в особенности французской, и завел разговор на эту тему. К удивлению моему, оказалось, что хотя они выговаривали иностранные заглавия по-русски, они читали гораздо больше меня, знали, ценили английских и даже испанских писателей, Лесажа, про которых я тогда и не слыхивал. Пушкин и Жуковский были для них литература (а не так, как для меня, книжки в желтом переплете, которые я читал и учил ребенком). Они презирали равно Дюма, Сю и Феваля и судили, в особенности Зухин, гораздо лучше и яснее о литературе, чем я, в чем я не мог не сознаться. В знании музыки я тоже не имел перед ними никакого преимущества. Еще к большему удивлению моему, Оперов играл на скрипке, другой из занимавшихся с нами студентов играл на виолончели и фортепьяно, и оба играли в университетском оркестре, порядочно знали музыку и ценили хорошую. Одним словом, всё, чем я хотел похвастаться перед ними, исключая выговора французского и немецкого языков, они знали лучше меня и нисколько не гордились этим. Мог бы я похвастаться в моем положении светскостью, но ее я не имел, как Володя. Так что же такое было та высота, с которой я смотрел на них? Мое знакомство с князем Иваном Иванычем? Выговор французского языка? дрожки ? голландская рубашка? ногти? Да уж не вздор ли всё это? — начинало мне глухо приходить иногда в голову под влиянием чувства зависти к товариществу и добродушному, молодому веселью, которое я видел перед собой. Они все были на ты. Простота их обращения доходила до грубости, но и под этой грубой внешностью был постоянно виден страх, хоть чуть-чуть оскорбить друг друга. Подлец, свинья, употребляемые ими в ласкательном смысле, только коробили меня и мне подавали повод к внутреннему осмеиванию, но эти слова не оскорбляли их и не мешали им быть между собою на самой искренней, дружеской ноге. В обращении между собой они были так осторожны и деликатны, как только бывают очень бедные и очень молодые люди. Главное же, что-то широкое, разгульное чуялось мне в этом характере Зухина и его похождениях в Лиссабоне. Я предчувствовал, что эти кутежи должны были быть что-то совсем другое, чем то притворство с жжонным ромом и шампанским, в котором я участвовал у барона З.