Although I do not know what class of society Zuchin belonged to, I know that, without the help either of means or social position, he had matriculated from the Seventh Gymnasium. At that time he was eighteen--though he looked much older--and very clever, especially in his powers of assimilation. To him it was easier to survey the whole of some complicated subject, to foresee its various parts and deductions, than to use that knowledge, when gained, for reasoning out the exact laws to which those deductions were due. He knew that he was clever, and of the fact he was proud; yet from that very pride arose the circumstance that he treated every one with unvarying simplicity and good-nature. Moreover, his experience of life must have been considerable, for already he had squandered much love, friendship, activity, and money. Though poor and moving only in the lower ranks of society, there was nothing which he had ever attempted for which he did not thenceforth feel the contempt, the indifference, or the utter disregard which were bound to result from his attaining his goal too easily. In fact, the very ardour with which he applied himself to a new pursuit seemed to be due to his contempt for what he had already attained, since his abilities always led him to success, and therefore to a certain right to despise it. With the sciences it was the same. Though little interested in them, and taking no notes, he knew mathematics thoroughly, and was uttering no vain boast when he said that he could beat the professor himself. Much of what he heard said in lectures he thought rubbish, yet with his peculiar habit of unconsciously practical roguishness he feigned to subscribe to all that the professors thought important, and every professor adored him. True, he was outspoken to the authorities, but they none the less respected him. Besides disliking and despising the sciences, he despised all who laboured to attain what he himself had mastered so easily, since the sciences, as he understood them, did not occupy one-tenth part of his powers. In fact, life, as he saw it from the student’s standpoint, contained nothing to which he could devote himself wholly, and his impetuous, active nature (as he himself often said) demanded life complete: wherefore he frequented the drinking-bout in so far as he could afford it, and surrendered himself to dissipation chiefly out of a desire to get as far away from himself as possible. Consequently, just as the examinations were approaching, Operoff’s prophecy to me came true, for Zuchin wasted two whole weeks in this fashion, and we had to do the latter part of our preparation at another student’s. Yet at the first examination he reappeared with pale, haggard face and tremulous hands, and passed brilliantly into the second course!
Не знаю, к какому сословию принадлежал Зухин, но знаю, что он был из С. гимназии, без всякого состояния и, кажется, не дворянин. Ему было в то время лет восемнадцать, хотя на вид казалось гораздо больше. Он был необычайно умен, в особенности понятлив: ему легче было сразу обнять целый многосложный предмет, предвидеть все его частности и выводы, чем посредством сознания обсудить законы, по которым производились эти выводы. Он знал, что он был умен, гордился этим и вследствие этой гордости был одинаково со всеми прост в обращении и добродушен. Должно быть, он много испытал в жизни. Его пылкая, восприимчивая натура уже успела отразить в себе и любовь, и дружбу, и дела, и деньги. Хотя в малой мере, хотя в низших слоях общества, но не было вещи, к которой бы он, испытав ее, не имел не то презрения, не то какого-то равнодушия и невнимания, происходящих от слишком большой легкости, с которой ему всё доставалось. Он, казалось, с таким жаром брался за всё новое только для того, чтоб, достигнув цели, презирать то, чего он достигал, и способная натура его достигала всегда и цели и права на презрение. В отношении науки было то же самое: занимаясь мало, не записывая, он знал математику превосходно и не хвастался, говоря, что собьет профессора. Ему казалось много вздоров в том, что ему читали, но с свойственным его натуре бессознательным практическим плутовством он тотчас же подделывался под то, что было нужно профессору, и все профессора его любили. Он был прям в отношениях с начальством, но начальство уважало его. Он не только не уважал и не любил науки, но презирал даже тех, которые серьезно занимались тем, что ему так легко доставалось. Науки, как он понимал их, не занимали десятой доли его способностей; жизнь в его студенческом положении не представляла ничего такого, чему бы он мог весь отдаться, а пылкая, деятельная, как он говорил, натура требовала жизни, и он вдался в кутеж такого рода, какой возможен был по его средствам, и предался ему с страстным жаром и желанием уходить себя, чем больше во мне силы. Теперь, перед экзаменами, предсказание Оперова сбылось. Он пропал недели на две, так что мы готовились уже последнее время у другого студента. Но в первый экзамен он, бледный, изнуренный, с дрожащими руками, явился в залу и блестящим образом перешел во второй курс.
The company of roisterers of which Zuchin had been the leader since its formation at the beginning of the term consisted of eight students, among whom, at first, had been numbered Ikonin and Semenoff; but the former had left under the strain of the continuous revelry in which the band had indulged in the early part of the term, and the latter seceded later for reasons which were never wholly explained. In its early days this band had been looked upon with awe by all the fellows of our course, and had had its exploits much discussed. Of these exploits the leading heroes had been Zuchin and, towards the end of the term, Semenoff, but the latter had come to be generally shunned, and to cause disturbances on the rare occasions when he attended a lecture. Just before the examinations began, he rounded off his drinking exploits in a most energetic and original fashion, as I myself had occasion to witness (through my acquaintanceship with Zuchin). This is how it was. One evening we had just assembled at Zuchin’s, and Operoff, reinforcing a candlestick with a candle stuck in a bottle, had just plunged his nose into his notebooks and begun to read aloud in his thin voice from his neatly-written notes on physics, when the landlady entered the room, and informed Zuchin that some one had brought a note for him... [The remainder of this chapter is omitted in the original.] At length the first examination--on differentials and integrals--drew near, but I continued in a vague state which precluded me from forming any clear idea of what was awaiting me. Every evening, after consorting with Zuchin and the rest, the thought would occur to me that there was something in my convictions which I must change--something wrong and mistaken; yet every morning the daylight would find me again satisfied to be “comme il faut,” and desirous of no change whatsoever. Such was the frame of mind in which I attended for the first examination. I seated myself on the bench where the princes, counts, and barons always sat, and began talking to them in French, with the not unnatural result that I never gave another thought to the answers which I was shortly to return to questions in a subject of which I knew nothing. I gazed supinely at other students as they went up to be examined, and even allowed myself to chaff some of them. “Well, Grap,” I said to Ilinka (who, from our first entry into the University, had shaken off my influence, had ceased to smile when I spoke to him, and always remained ill-disposed towards me), “have you survived the ordeal?” “Yes,” retorted Ilinka. “Let us see if YOU can do so.” I smiled contemptuously at the answer, notwithstanding that the doubt which he had expressed had given me a momentary shock. Once again, however, indifference overlaid that feeling, and I remained so entirely absent-minded and supine that, the very moment after I had been examined (a mere formality for me, as it turned out) I was making a dinner appointment with Baron Z. When called out with Ikonin, I smoothed the creases in my uniform, and walked up to the examiner’s table with perfect sang froid. True, a slight shiver of apprehension ran down my back when the young professor--the same one as had examined me for my matriculation--looked me straight in the face as I reached across to the envelope containing the tickets. Ikonin, though taking a ticket with the same plunge of his whole body as he had done at the previous examinations, did at least return some sort of an answer this time, though a poor one. I, on the contrary, did just as he had done on the two previous occasions, or even worse, since I took a second ticket, yet for a second time returned no answer. The professor looked me compassionately in the face, and said in a quiet, but determined, voice:
С начала курса в шайке кутил, главою которых был Зухин, было человек восемь. В числе их сначала были Иконин и Семенов, но первый удалился от общества, не вынесши того неистового разгула, которому они предавались в начале года, второй же удалился потому, что ему и этого казалось мало. В первые времена все в нашем курсе с каким-то ужасом смотрели на них и рассказывали друг другу их подвиги. Главными героями этих подвигов были Зухин, а в конце курса — Семенов. На Семенова все последнее время смотрели с каким-то даже ужасом, и когда он приходил на лекцию, что случалось довольно редко, то в аудитории происходило волнение. Семенов перед самыми экзаменами кончил свое кутейное поприще самым энергическим и оригинальным образом, чему я был свидетелем благодаря своему знакомству с Зухиным. Вот как это было. Раз вечером, только что мы сошлись к Зухину, и Оперов, приникнув головой к тетрадкам и поставив около себя, кроме сальной свечи в подсвечнике, сальную свечу в бутылке, начал читать своим тоненьким голоском свои мелко-исписанные тетрадки физики, как в комнату вошла хозяйка и объявила Зухину, что к нему пришел кто-то с запиской. Зухин вышел и скоро вернулся, опустив голову, и с задумчивым лицом, держа в руках открытую записку на серой оберточной бумаге и две десятирублевые ассигнации. — Господа! Необыкновенное событие, — сказал он, подняв голову и как-то торжественно серьезно взглянув на нас. «Что ж, за кондиции деньги получил?» сказал Оперов, перелистывая свою тетрадку. «Ну, давайте читать дальше», — сказал кто-то.— «Нет, господа! Я больше не читаю, — продолжал Зухин тем же тоном, — я вам говорю, непостижимое событие! Семенов прислал мне с солдатом вот 20 рублей, которые занял когда-то, и пишет, что ежели я его хочу видеть, то чтоб приходил в казармы. Вы знаете, что это значит? — прибавил он, оглянув всех нас. — Мы все молчали.— Я сейчас иду к нему, — продолжал Зухин, — пойдемте, кто хочет.— Сейчас же все надели сюртуки и собрались идти к Семенову. «Не будет ли это неловко, сказал Оперов своим тоненьким голоском, — что все мы, как редкость, придем смотреть на него». Я был совершенно согласен с замечанием Оперова, особенно в отношении меня, который был почти незнаком с Семеновым, но мне так приятно было знать себя участвующим в общем товарищеском деле и так хотелось видеть самого Семенова, что я ничего не сказал на это замечание. — Вздор! — сказал Зухин, — что ж тут неловкого, что мы все идем проститься с товарищем, где бы он ни был. Пустяки! Идем, кто хочет. Мы взяли извозчиков, посадили с собой солдата и поехали. Дежурный унтер-офицер уже не хотел нас пускать в казарму, но Зухин как-то уговорил его и тот же самый солдат, который приходил с запиской, провел нас в большую, почти темную, слабо освещенную несколькими ночниками комнату, в которой с обеих сторон на нарах, с бритыми лбами, сидели и лежали рекруты в серых шинелях. Вступив в казарму, меня поразил особенный тяжелый запах, звук храпения нескольких сотен людей, и, проходя за нашим проводником и Зухиным, который твердыми шагами шел впереди всех между нарами, я с трепетом вглядывался в положение каждого рекрута и к каждому прикладывал оставшуюся в моем воспоминании сбитую жилистую фигуру Семенова с длинными, всклокоченными, почти седыми волосами, белыми губами и мрачными блестящими глазами. В самом крайнем углу казармы у последнего глиняного горшочка, налитого черным маслом, в котором дымно, свесившись, коптился нагоревший фитиль, Зухин ускорил шаг и вдруг остановился. — Здорово, Семенов, — сказал он одному рекруту с таким же бритым лбом, как и другие, который в толстом солдатском белье и в серой шинели в накидку сидел с ногами на нарах и, разговаривая с другим рекрутом, ел что-то. Это был он, с обстриженными под гребенку седыми волосами, выбритым синим лбом и с своим всегдашним мрачным и энергическим выражением лица. Я боялся, что взгляд мой оскорбит его и поэтому отворачивался. Оперов, кажется, тоже разделяя мое мнение, стоял сзади всех; но звук голоса Семенова, когда он своей обыкновенной, отрывистой речью приветствовал Зухина и других, совершенно успокоил нас, и мы поторопились выйти вперед и подать — я свою руку, Оперов свою дощечку, но Семенов еще прежде нас протянул свою черную, большую руку, избавляя нас этим от неприятного чувства делать, как будто бы, честь ему. Он говорил неохотно и спокойно, как и всегда: «Здравствуй, Зухин. Спасибо, что зашел. А, господа, садитесь. Ты пусти, Кудряшка, — обратился он к рекруту, с которым ужинал и разговаривал.— С тобой после договорим. Садитесь же. Что? удивило тебя, Зухин? А!» — «Ничего меня от тебя не удивило», отвечал Зухин, усаживаясь подле него на нары немножко с тем выражением, с каким доктор садится на постель больного,— меня бы удивило, коли бы ты на экзамены пришел, вот так-так. Да расскажи, где ты пропадал и как это случилось?»—«Где пропадал? — отвечал он своим густым, сильным голосом, — пропадал в трактирах, кабаках, вообще в заведениях. Да садитесь же все, господа, тут места много. Подожми ноги-то, ты, — крикнул он повелительно, показав на мгновение свои белые зубы, на рекрута, который с левой стороны его лежал на нарах, положив голову на руку и с ленивым любопытством смотрел на нас. — Ну, кутил. И скверно. И хорошо, — продолжал он, изменяя при каждом отрывистом предложении выражение энергического лица. — Историю с купцом знаешь: умер каналья. Меня хотели выгнать. Что были деньги — все промотал. Да это всё бы ничего. Долгов гибель оставалась — и гадких. Расплатиться было нечем. Ну, и всё». — «Как же такая мысль могла прийти тебе», сказал Зухин. — «А вот как: кутил раз в Ярославле, знаешь на Стоженке, кутил с каким-то барином из купцов. Он рекрутский поставщик. Говорю: дайте тысячу рублей — пойду. И пошел». — «Да ведь как же, ты — дворянин», сказал Зухин. — «Пустяки! Всё обделал Кирилл Иванов».— «Кто, Кирилл Иванов?» — «Который меня купил (при этом он особенно и странно, и забавно, и насмешливо блеснул глазами и как будто улыбнулся). Разрешение в Сенате взяли. Еще покутил, долги заплатил, да и пошел. Вот и всё. Что же, сечь меня не могут... 5 рублей есть... А может война...» Потом он начал рассказывать Зухину свои странные, непостижимые похождения, беспрестанно изменяя выражение энергического лица и мрачно блестя глазами. Когда нельзя было больше оставаться в казармах, мы стали прощаться с ним. Он подал всем нам руку, крепко пожал наши и, не вставая, чтоб проводить нас, сказал: «Заходите еще когда-нибудь, господа, нас еще, говорят, только в будущем месяце погонят», и снова он как-будто улыбнулся. Зухин, однако, пройдя несколько шагов, снова вернулся назад. Мне хотелось видеть их прощанье, я тоже приостановился и видел, что Зухин достал из кармана деньги, подавал их ему, и Семенов оттолкнул его руку. Потом я видел, что они поцеловались, и слышал, как Зухин, снова приближаясь к нам, довольно громко прокричал: «Прощай, голова! Да уж, наверно, я курса не кончу — ты будешь офицером». В ответ на это Семенов, который никогда не смеялся, захохотал звонким, непривычным смехом, который чрезвычайно больно поразил меня. Мы вышли. Всю дорогу домой, которую мы прошли пешком, Зухин молчал и беспрестанно немножко сморкался, приставляя палец то к одной, то к другой ноздре. Придя домой, он тотчас же ушел от нас и с того самого дня запил до самых экзаменов.