---
title: "Youth · Юность"
author: "Leo Tolstoy"
translator: "C. J. Hogarth"
title_ru: "Юность"
author_ru: "Лев Толстой"
languages: [ru, en]
shelf: "Literature"
section: 9 of 45
url: https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/9/
cite: "Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth, Youth · Юность, section 9. Scriptura (scriptura.si), https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/9/"
---

# Youth · Юность

*Leo Tolstoy, tr. C. J. Hogarth*

Russian: Юность, Лев Толстой

The end of the trilogy: university, rules for life and their failure, in Russian and English.

## 9. Chapter IX

Source: https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/9/ · cite a paragraph as https://scriptura.si/works/tolstoy-youth/9/#p-N

[¶0] On the Thursday in Easter week Papa, my sister, Katenka, and Mimi went away into the country, and no one remained in my grandmother’s great house but Woloda, St. Jerome, and myself. The frame of mind which I had experienced on the day of my confession and during my subsequent expedition to the monastery had now completely passed away, and left behind it only a dim, though pleasing, memory which daily became more and more submerged by the impressions of this emancipated existence.

> Russian: В четверг на Святой папа, сестра и Мими с Катенькой уехали в деревню, так что во всем большом бабушкином доме оставались только Володя, я и St.-Jérôme. То настроение духа, в котором я находился в день исповеди и поездки в монастырь, совершенно прошло и оставило по себе только смутное, хотя и приятное, воспоминание, которое всё более и более заглушалось новыми впечатлениями свободной жизни.

[¶1] The folio endorsed “Rules of My Life” lay concealed beneath a pile of school-books. Although the idea of the possibility of framing rules, for every occasion in my life and always letting myself be guided by them still pleased me (since it appeared an idea at once simple and magnificent, and I was determined to make practical application of it), I seemed somehow to have forgotten to put it into practice at once, and kept deferring doing so until such and such a moment. At the same time, I took pleasure in the thought that every idea which now entered my head could be allotted precisely to one or other of my three sections of tasks and duties--those for or to God, those for or to my neighbour, and those for or to myself. “I can always refer everything to them,” I said to myself, “as well as the many, many other ideas which occur to me on one subject or another.” Yet at this period I often asked myself, “Was I better and more truthful when I only believed in the power of the human intellect, or am I more so now, when I am losing the faculty of developing that power, and am in doubt both as to its potency and as to its importance?” To this I could return no positive answer.

> Russian: Тетрадь с заглавием Правила жизни тоже была спрятана с черновыми ученическими тетрадями. Несмотря на то, что мысль о возможности составить себе правила на все обстоятельства жизни и всегда руководиться ими нравилась мне, казалась чрезвычайно простою и вместе великою, и я намеревался всё-таки приложить ее к жизни, я опять как будто забыл, что это нужно было делать сейчас же, и всё откладывал до такого-то времени. Меня утешало однако то, что всякая мысль, которая приходила мне теперь в голову, подходила как раз под какое-нибудь из подразделений моих правил и обязанностей: или к правилам в отношении к ближним, или к себе, или к Богу. «Вот тогда я это отнесу туда и еще много, много мыслей, которые мне придут тогда, по этому предмету», говорил я сам себе. Часто теперь я спрашиваю себя: когда я был лучше и правее: тогда ли, когда верил во всемогущество ума человеческого, или теперь, когда, потеряв силу развития, сомневаюсь в силе и значении ума человеческого? — и не могу себе дать положительного ответа.

[¶2] The sense of freedom, combined with the spring-like feeling of vague expectation to which I have referred already, so unsettled me that I could not keep myself in hand--could make none but the sorriest of preparations for my University ordeal. Thus I was busy in the schoolroom one morning, and fully aware that I must work hard, seeing that to-morrow was the day of my examination in a subject of which I had the two whole questions still to read up; yet no sooner had a breath of spring come wafted through the window than I felt as though there were something quite different that I wished to recall to my memory. My hands laid down my book, my feet began to move of themselves, and to set me walking up and down the room, and my head felt as though some one had suddenly touched in it a little spring and set some machine in motion--so easily and swiftly and naturally did all sorts of pleasing fancies of which I could catch no more than the radiancy begin coursing through it. Thus one hour, two hours, elapsed unperceived. Even if I sat down determinedly to my book, and managed to concentrate my whole attention upon what I was reading, suddenly there would sound in the corridor the footsteps of a woman and the rustle of her dress. Instantly everything would escape my mind, and I would find it impossible to remain still any longer, however much I knew that the woman could only be either Gasha or my grandmother’s old sewing-maid moving about in the corridor. “Yet suppose it should be SHE all at once?” I would say to myself. “Suppose IT is beginning now, and I were to lose it?” and, darting out into the corridor, I would find, each time, that it was only Gasha. Yet for long enough afterwards I could not recall my attention to my studies. A little spring had been touched in my head, and a strange mental ferment started afresh. Again, that evening I was sitting alone beside a tallow candle in my room. Suddenly I looked up for a moment--to snuff the candle, or to straighten myself in my chair--and at once became aware of nothing but the darkness in the corners and the blank of the open doorway. Then, I also became conscious how still the house was, and felt as though I could do nothing else than go on listening to that stillness, and gazing into the black square of that open doorway, and gradually sinking into a brown study as I sat there without moving. At intervals, however, I would get up, and go downstairs, and begin wandering through the empty rooms. Once I sat a long while in the small drawing-room as I listened to Gasha playing “The Nightingale” (with two fingers) on the piano in the large drawing-room, where a solitary candle burned. Later, when the moon was bright, I felt obliged to get out of bed and to lean out of the window, so that I might gaze into the garden, and at the lighted roof of the Shaposnikoff mansion, the straight tower of our parish church, and the dark shadows of the fence and the lilac-bush where they lay black upon the path. So long did I remain there that, when I at length returned to bed, it was ten o’clock in the morning before I could open my eyes again.

> Russian: Сознание свободы и то весеннее чувство ожидания чего-то, про которое я говорил уже, до такой степени взволновали меня, что я решительно не мог совладеть с самим собою и приготавливался к экзамену очень плохо. Бывало утром занимаешься в классной комнате и знаешь, что необходимо работать, потому что завтра экзамен из предмета, в котором целых два вопроса еще не прочитаны мной, но вдруг пахнет из окна каким-нибудь весенним духом, — покажется, будто что-то крайне нужно сейчас вспомнить, руки сами собою опускают книгу, ноги сами собой начинают двигаться и ходить взад и вперед, а в голове, как будто кто-нибудь пожал пружинку и пустил в ход машину, в голове так легко и естественно, и с такою быстротою начинают пробегать разные пестрые, веселые мечты, что только успеваешь замечать блеск их. И час, и два проходят незаметно. Или тоже сидишь за книгой и кое-как сосредоточишь всё внимание на то, что читаешь, вдруг по коридору услышишь женские шаги и шум платья, — и всё выскочило из головы, и нет возможности усидеть на месте, хотя очень хорошо знаешь, что, кроме Гаши, старой бабушкиной горничной, никто не мог пройти по коридору. «Ну, а ежели это вдруг она? — приходит в голову, — ну, а если теперь-то вот и начнется, а я пропущу?» — и выскакиваешь в коридор, видишь, что это точно Гаша; но уж долго потом не совладеешь с головой. Пружинка пожата, и опять пошла кутерьма страшная. Или вечером сидишь один с сальной свечой в своей комнате; вдруг на секунду, чтоб снять со свечи или поправиться на стуле, отрываешься от книги и видишь, что везде в дверях, по углам темно, и слышишь, что везде в доме тихо, — опять невозможно не остановиться и не слушать этой тишины, и не смотреть на этот мрак отворенной двери в темную комнату, и долго-долго не пробыть в неподвижном положении или не пойти вниз и не пройти по всем пустым комнатам. Часто, тоже, долго по вечерам я просиживал незамеченным в зале, прислушиваясь к звуку «соловья», которого двумя пальцами наигрывала на фортепьянах Гаша, сидя одна при сальной свечке в большой зале. А уж при лунном свете я решительно не мог не вставать с постели и не ложиться на окно в палисадник и, вглядываясь в освещенную крышу Шапошникова дома, и стройную колокольню нашего прихода, и в вечернюю тень забора и куста, ложившуюся на дорожку садика, не мог не просиживать так долго, что потом просыпался с трудом только в десять часов утра.

[¶3] In short, had it not been for the tutors who came to give me lessons, as well as for St. Jerome (who at intervals, and very grudgingly, applied a spur to my self-conceit) and, most of all, for the desire to figure as “clever” in the eyes of my friend Nechludoff (who looked upon distinctions in University examinations as a matter of first-rate importance)--had it not been for all these things, I say, the spring and my new freedom would have combined to make me forget everything I had ever learnt, and so to go through the examinations to no purpose whatsoever.

> Russian: Так что ежели бы не учителя, которые продолжали ходить ко мне, не St.-Jérôme, который изредка нехотя подстрекал мое самолюбие, и, главное, не желание показаться дельным малым в глазах моего друга Нехлюдова, т. е. выдержать отлично экзамен, что по его понятиям было очень важною вещью, — ежели бы не это, — то весна и свобода сделали бы то, что я забыл бы даже всё то, что знал прежде, и ни за что бы не выдержал экзамена.