What, properly speaking, was Marx's general philosophical worldview, and to what extent is it appropriate to speak of one at all? On this score an entire legend has been created, which states that Marx took his philosophical starting point from Hegel and was initially under his defining influence, was therefore in a certain sense also a Hegelian and belonged to the Hegelian "Left." Both Marx himself and Engels, apparently, were inclined to understand their philosophical genealogy in this way in later times. At least, that flattering self-characterization is well known which Engels gave in 1891 to German socialism, that is, Marxism (as Engels uses them, these are, of course, synonyms), in an inscription on his portrait: "We German socialists are proud that we descend not only from Saint-Simon, Fourier, and Owen, but from Kant, Fichte, and Hegel." Here a direct continuity between classical German idealism and Marxism is established, and the recognition of such a connection has become a commonplace of socio-philosophical literature.<sup>[8](#note-8)</sup>
Каково собственно было общефилософское мировоззрение Маркса, насколько вообще уместно говорить о таковом? На этот счет создалась целая легенда, которая гласит, что Маркс вышел от Гегеля и первоначально находился под его определяющим влиянием, был, стало быть, в некотором смысле тоже гегельянцем и принадлежит к гегельянской «левой». Так склонны были понимать свою философскую генеалогию в более позднее время, по-видимому, и сам Маркс и Энгельс. Известна, по крайней мере, та лестная самохарактеристика, которую дал Энгельс в 1891 году немецкому социализму, т. е. марксизму (в устах Энгельса это, конечно, синонимы), в надписи на своем портрете: «Мы, немецкие социалисты, гордимся тем, что происходим не только от Сен-Симона, Фурье и Овена, но от Канта, Фихте и Гегеля». Здесь устанавливается прямая преемственность между классическим немецким идеализмом и марксизмом, и признание такой связи стало общим местом социально-философической литературы.<sup>[8](#note-8)</sup>
Although biographical materials concerning Marx's youth are lacking, the clarification of the question about the actual course of Marx's philosophical development is now facilitated at least by the fact that through Mehring's labors we have a complete edition of Marx's older, hard-to-access writings,<sup>[9](#note-9)</sup> especially valuable because they belong to his early years and to the time when he had not yet become a Marxist, though he was already standing on his own feet, but had not yet worked out his own doctrine. And so, surveying Marx's literary and scholarly work in its entirety, from his philosophical dissertation on Democritus and Epicurus to the last volume of Capital, we arrive at a conclusion rather sharply diverging from the generally accepted one: no continuity between classical German idealism and Marxism exists; the latter grew on the soil of the final decomposition of idealism, consequently only as one of the products of this decomposition. If some connection, however weak, between socialism and idealism still existed in Lassalle, it was definitively severed precisely as a result of Marx's influence. The summit of German idealism ended in a sheer cliff. There occurred, shortly after Hegel's death, an unprecedented philosophical catastrophe, a complete rupture of philosophical traditions, as if we were returning to the century of the "Enlightenment" (Aufklärung) and to French materialism of the eighteenth century (to which Plekhanov traces the genesis of economic materialism, and this is in any case closer to reality than the opinion about Marx's Hegelianism).
Хотя биографические материалы относительно молодости Маркса и отсутствуют, но выяснение вопроса о действительном ходе философского развития Маркса облегчается теперь хотя тем, что трудами Меринга мы имеем полное издание старых, малодоступных сочинений Маркса,<sup>[9](#note-9)</sup> особенно ценных потому, что они относятся к ранним годам его и тому времени, когда он не стал еще марксистом, хотя и стоял уже на собственных ногах, но не выработал еще собственной доктрины. И вот, обозревая литературно-научную деятельность Маркса во всем ее целом, от философской диссертации о Демокрите и Эпикуре до последнего тома «Капитала», мы приходим к заключению, довольно резко расходящемуся с общепринятым: никакой преемственной связи между немецким классическим идеализмом и марксизмом не существует, последний вырос на почве окончательного разложения идеализма, следовательно, лишь как один из продуктов этого разложения. Если некоторая, хотя и слабая, связь между социализмом и идеализмом еще и существовала в Лассале, то разорвана окончательно она была именно в результате влияния Маркса. Вершина немецкого идеализма закончилась отвесным обрывом. Произошла, вскоре после смерти Гегеля, беспримерная философская катастрофа, полный разрыв философских традиций, как будто мы возвращаемся веку «просвещения» (Aufklärung) и французскому материализму XVIII века (к которому Плеханов и приурочивает генезис экономического материализма, и это во всяком случае ближе к действительности, нежели мнение о гегельянстве Маркса).
The opinion about the significance of Marxism as the "outcome" or liquidation of classical idealism is refuted, in our view, above all by the fact that Marx himself remained alien to its influence, and although in his student days he made outward concessions to it—in the spiritual atmosphere of the University of Berlin in the late 1830s this was almost inevitable—he soon dispensed even with these. There are no grounds for classifying Marx as belonging to Hegel's "school" in the sense in which representatives of its "Left" wing belong to it—Feuerbach, Bruno Bauer, Strauss, and others. All of them truly grew up in Hegel's spiritual bosom and forever retained discernible traces of that spiritual closeness to him. Nothing similar can be said of Marx. His Hegelianism goes no further than a verbal imitation of the peculiar Hegelian style, which impresses so many, and a few completely incidental quotations from him.<sup>[10](#note-10)</sup> But what do we find in Marx that spiritually connects him to Hegel beyond this outward imitation?
Мнение о значении марксизма в качестве «исхода» или ликвидации классического идеализма опровергается прежде всего, по нашему мнению, тем, что сам Маркс оставался чужд его влиянию и хотя в пору студенчества внешним образом и делал ему уступки – в духовной атмосфере Берлинского университета конца 30-х годов это было почти неизбежно, – но разделался и с ними очень скоро. Нет никаких оснований причислять Маркса к «школе» Гегеля в таком смысле, в каком к ней принадлежат представители «левого» крыла ее – Фейербах, Бруно Бауэр, Штраус и др. Все они, действительно, возросли в духовном лоне Гегеля и навсегда сохранили следы этой духовной близости к нему, которая и может быть констатирована. О Марксе нельзя сказать ничего подобного. Его гегельянство не идет дальше словесной имитации своеобразному гегелевскому стилю, которая многим так импонирует, и нескольких совершенно случайных цитат из него.<sup>[10](#note-10)</sup> Но что находим мы в Марксе духовно роднящего его с Гегелем за пределами этой внешней подражательности?
First of all, the chapter on the form of value in Volume I of Capital is written "in the manner of Hegel"—to the terror of beginning readers. But Marx himself later confessed that here he was "coquetting" by imitating Hegel, and we will add that he did this completely in vain. Given the general meagerness of the intellectual content of this chapter, which is essentially superfluous for the exposition of the economic system of Capital, this deliberate pomposity is more likely to make one doubt the author's literary taste than to persuade one that the author is spiritually close to Hegel or has a serious knowledge of his philosophy.
Прежде всего «под Гегелем» написана – на страх начинающим читателям – глава о форме ценности в I томе «Капитала». Но и сам Маркс признался впоследствии, что здесь он «кокетничал» подражанием Гегелю, а мы еще прибавим, что и совершенно напрасно он это делал. При скудной вообще идейной содержательности этой главы, в сущности лишней для изложения экономической системы «Капитала», эта преднамеренная напыщенность скорее заставляет усомниться в литературном вкусе автора, нежели поверить на этом основании, что автор духовно близок к Гегелю или является серьезным его знатоком.
They say, further, that the notorious "dialectical method" brings Marx close to Hegel. Marx himself wrote on this subject that "my dialectical method is not only different from Hegel's in its foundation, but constitutes its direct opposite." We hold the opinion, however, that one simply has nothing to do with the other, just as a degree on a thermometer scale does not "constitute the complete opposite" of a degree on a geographical map, but simply has nothing in common with it except the name. The "dialectical method" in Hegel is in fact the dialectical development of concepts, that is, above all it is not a method in the usual sense of the word, or a way of investigating or proving truths, but is the manner of the concept's inner self-unfolding, the very being of this concept existing in motion and moving in contradictions. Marx, however, has no special dialectical method at all of the kind he supposes himself to possess, let alone one different from Hegel's. But if one assumes that he understands it in the sense of one of the logical methods, that is, a way of investigating, of finding scientific truths, then such a method simply does not exist at the disposal of inductive, empirical sciences. What Marx (and after him his school) mistakenly called a method was in fact merely a manner of presenting his conclusions in the form of dialectical contradictions, writing "in the manner of Hegel" (a fondness for antitheses in general characterizes Marx's style). The contradictions of modern economic development are a conclusion drawn from the study of facts, and not at all a deliberately chosen method of such study.
Говорят, далее, будто Маркса сближает с Гегелем пресловутый «диалектический метод». Сам Маркс по этому поводу писал, что «мой диалектический метод в своем основании не только отличается от гегелевского, но составляет и прямую его противоположность». Мы же держимся того мнения, что одно не имеет к другому просто никакого отношения, подобно тому, как градус на шкале термометра не «составляет полную противоположность» градусу на географической карте, а просто не имеет с ним ничего общего, кроме имени. «Диалектический метод» у Гегеля на самом деле есть диалектическое развитие понятий, т. е. прежде всего вовсе не является методом в обычном смысле слова, или способом исследования или доказательства истин, но есть образ внутреннего самораскрытия понятия, самое бытие этого понятия, существующего в движении и движущегося в противоречиях. У Маркса же вовсе нет никакого особого диалектического метода, который он сам у себя предполагает, притом иного, чем у Гегеля. Если же предположить, что он понимает его в смысле одного из логических методов, т. е. способа исследования, нахождения научных истин, то такого метода в распоряжении индуктивных, опытных наук вообще не существует. То, что Маркс (а за ним и его школа) ошибочно называл у себя методом, на самом деле была лишь манера изложения его выводов в форме диалектических противоречий, манера письма «под Гегеля» (пристрастие к антитезам вообще отличает стиль Маркса). Противоречия современного хозяйственного развития есть вывод из фактического изучения, а вовсе не нарочитый метод такого изучения.
A special "dialectical method" in Marx is in any case a sheer misunderstanding, whether one understands logic in the sense of Mill, that is, the methodology of empirical sciences, or in the sense of Hegel, that is, as metaphysical ontology. That is why the following tirade in the preface to the second edition of Volume I of Capital sounds so strange in Marx's mouth:
Особый «диалектический метод» у Маркса есть во всяком случае чистое недоразумение, все равно, разуметь ли логику в смысле Милля, т. е. методологию опытных наук, или же в смысле Гегеля, т. е. как метафизическую онтологию. Вот почему так странно звучит в устах Маркса следующая тирада в предисловии ко второму изданию первого тома «Капитала»:
> "I openly avowed myself a pupil of that mighty thinker, and even here and there in the chapter on the theory of value coquetted with the mode of expression peculiar to him. The mystification which dialectic suffers in Hegel's hands by no means prevents him from being the first to present its general forms of working in a comprehensive and conscious manner. With him it is standing on its head. It must be turned right side up again, if you would discover the rational kernel within the mystical shell."
> «Я открыто признавал себя учеником этого великого мыслителя и кокетничал даже в некоторых местах главы о теории ценности, прибегая к своеобразной гегелевской манере выражаться. Мистификация, которую испытывает диалектика в руках Гегеля, нисколько не устраняет того, что он впервые всесторонне и сознательно раскрыл общие формы ее движения. Она стоит у него вверх ногами. Нужно ее перевернуть, чтобы найти рациональное зерно в мистической оболочке».
As the reader sees, Marx declares himself here a pupil of Hegel, but in this one must see either a continuation of the same "coquetry" as in the chapter on value, or outright mockery of Hegel, or simply complete philosophical derangement—and certainly least of all any reverence for the "great thinker." Having declared a "mystification" all that actually made Hegel Hegel, and proposing somehow to "turn his system upside down," Marx at the same time declares himself his pupil and claims to defend his memory and honor against detractors. If one trusts only the immediate impression and, so to speak, purely artistic intuition, one can say that this very tirade in itself is the strongest proof of Marx's complete alienation from Hegel, and after this all further proofs of that alienation become superfluous.
Как видит читатель, Маркс объявляет себя здесь учеником Гегеля, но в этом приходится видеть или продолжение того же «кокетства», что и в главе о ценности, или прямое издевательство над Гегелем, или просто совершенную философскую невменяемость и уж, конечно, всего меньше пиетета к «великому мыслителю». Объявив «мистификацией» все, что собственно Гегеля только и делало Гегелем, и проектируя как-то «перевернуть вверх ногами его систему», Маркс объявляет в то же время себя его учеником и притязает защищать его память и честь против хулителей. Если доверяться только непосредственному впечатлению, и так сказать, чисто художественной интуиции, можно сказать, что именно приведенная тирада сама по себе является наиболее сильным доказательством всей чуждости Маркса Гегелю и после него все дальнейшие доказательства этого становятся излишни.
Traces of Hegel's influence on Marx are finally discerned in his evolutionism. However, the idea of evolution in its positivist sense again differs from the dialectic of the concept in Hegel as profoundly as an external succession of events and states, even one governed by laws—an external fact—differs from the unfolding of inner, already given and complete content, which merely reveals itself in a series of successive and internally connected stages and states—an unfolding idea. Despite external resemblance, Hegel's dialectic and evolution in the sense of natural science and positivism represent a complete opposition. Of course, the idea of historical and, in particular, economic evolution could have appeared in Marx under the outward influence of Hegel, but it could also have arisen entirely independently, especially since it was generally in the air, appearing almost simultaneously in Saint-Simon, Comte, Darwin, L. Stein (though under Hegel's influence), and various socialists, both French and German (Lassalle, Rodbertus). Therefore, on the basis of Marx's evolutionism, his intellectual descent from Hegel cannot be established on anything like sufficient grounds.
Следы влияния Гегеля у Маркса усматривают, наконец, в его эволюционизме. Однако идея эволюции в позитивистическом ее понимании опять-таки глубоко отличается от диалектики понятия у Гегеля, насколько внешнее чередование событий и состояний, хотя и закономерно совершающееся, или внешний факт отличается от раскрытия внутреннего, данного и законченного содержания, только выявляющегося в ряде последовательных и внутренно связанных стадий и положений, или от раскрывающейся идеи. При внешнем сходстве диалектика у Гегеля и эволюция в смысле естествознания и позитивизма представляют собой полную противоположность. Конечно, идея исторической и, в частности, экономической эволюции могла явиться у Маркса и под внешним впечатлением от Гегеля, но могла и совершенно самостоятельно, тем более, что она вообще носилась в воздухе, почти одновременно появляясь и у Сен-Симона, и у Конта, и у Дарвина, и у Л. Штейна (впрочем, под впечатлением Гегеля), и у различных социалистов, как французских, так и немецких (Лассаль, Родбертус). Поэтому на основании эволюционизма Маркса его генеалогию с Гегелем установлять не приходится с сколько-нибудь достаточным основанием.
One can say in general that a gifted student at the University of Berlin in the 1830s, remaining inwardly alien to Hegelianism, could have assimilated even more of its external features than we find in Marx. But internal, more serious signs of closeness not only to Hegel but to classical idealism in general—to Kant, Fichte, Schelling—the indelible marks of this philosophical school, are wholly absent from Marx, to an astonishing degree. It is hard to believe that, having come into contact with the problems and doctrines of classical idealism, one could remain so untouched by them; this can only be explained by an inner repulsion from them, a lack of affinity with these problems, so that one can only wonder why it became necessary to establish a nonexistent historical connection between Marxism and classical idealism. It is especially striking that Marx remained completely alien to any epistemological doubts and critical caution, was not at all touched by the epistemological skepticism and critique of knowledge in Kant, but appears as a pre-critical dogmatist and, like the most naive materialist, puts forward the following thesis as his fundamental position (in the preface to A Contribution to the Critique of Political Economy): "It is not the consciousness of men that determines their forms of being, but, on the contrary, their social being that determines the forms of their consciousness." Or another thesis, in the preface to the second edition of Volume I of Capital: "For me the ideal principle is merely the material principle that has passed through the brain (sic!)." It is clear that these obscure and unintelligible propositions, full of such significant terms requiring explanation—being, consciousness, the ideal, the material—could not have come from the pen of a man influenced by Kant, whose critique represents the sole entrance to the edifice of all classical idealism. What continuity can there be in that case!
Можно вообще сказать, что даровитый студент берлинского университета 30-х годов, оставаясь внутренно чужд гегельянству, мог усвоить даже больше внешних его черт, нежели мы находим у Маркса. Внутренних же, более серьезных признаков близости не только к Гегелю, но и вообще к классическому идеализму, к Канту, Фихте, Шеллингу, неизгладимых признаков этой философской школы у Маркса совершенно не замечается, даже до поразительности. Трудно верится, чтобы, соприкоснувшись с проблемами и учениями классического идеализма, можно было остаться до такой степени незатронутым ими; это можно объяснить только внутренним отталкиванием от них, несродностью этим проблемам, так что остается только удивляться, почему понадобилось установлять несуществующую историческую связь между марксизмом и классическим идеализмом. Особенно поразительно, что Маркс остался совершенно чужд каким бы то ни было гносеологическим сомнениям и критической осмотрительности, совсем не был затронут гносеологическим скепсисом и критикой познания у Канта, но является докритическим догматиком и, как самый наивный материалист, выставляет следующий тезис в качестве основного своего положения (в предисловии к «Критике политической экономии»): «Не сознание людей определяет формы их бытия, но, напротив, общественное бытие формы их сознания». Или другой тезис, в предисловии ко второму изданию I тома «Капитала»: «Для меня идеальное начало является лишь прошедшим чрез мозг (sic!), материальным началом». Ясно, что эти темные и невнятные положения, полные столь многозначительных и требующих пояснения терминов: бытие, сознание, идеальное, материальное – не могли выйти из-под пера человека, тронутого Кантом, критика которого представляет собой единственный вход в здание всего классического идеализма. О какой же преемственности может идти речь при этом!
Marx speaks thus of the general course of his early scholarly studies: "My specialty was jurisprudence, but its study was subordinate to, and proceeded alongside, the study of philosophy and history" (preface to A Contribution to the Critique of Political Economy). In later years, according both to Marx's own statements and to the content of his printed works, his studies focused exclusively on political economy (true, Engels, who firmly believed in the universality of Marx's genius, mentions his intention to write both a logic and a history of philosophy, alongside plans for natural-scientific, mathematical, and economic works; however, this statement by his devoted friend, unconfirmed and indeed contradicted by the facts, does not seem to us to rest on anything weightier than passing thoughts or distant dreams). In view of the fact that Marx's most intensive engagement with philosophy can only have occurred in his early years, it is in them that we must seek the key to understanding Marx's actual philosophical character. Unfortunately, we know very little about Marx's student years, but even in those years one cannot establish any significant closeness to Hegel. Marx spent one year at the University of Bonn (judging by his father's letters, with little to show for his studies), and from October 1836 to 1841 was a student in Berlin. The list of courses he attended here over 9 semesters (given by Mehring in his commentary to the edition of Marx's early writings) does not indicate that even then philosophy or history played a primary role: of 12 courses, more than half relate to jurisprudence, only one to philosophy, two to theology (!), one to literature, and not one to history.<sup>[11](#note-11)</sup>
Об общем начальном ходе своих научных занятий Маркс говорит так: «Моей специальностью была юриспруденция, однако изучение ее было подчинено и шло рядом с изучением философии и истории» (предисл. к «Кр<итике> пол<итической> эк<ономии>»). В позднейшие же годы, согласно и собственным заявлениям Маркса и содержанию его печатных трудов, его занятия сосредоточивались исключительно на политической экономии (правда, Энгельс, свято веривший в универсальность Марксова гения, упоминает об его намерении написать и логику и историю философии, наряду с планами естественнонаучных, математических и экономических работ; однако, не подтвержденное, наоборот, опровергаемое фактами, это заявление преданного друга не кажется нам основанным на чем-либо более веском, нежели мимолетные мысли или отдаленные мечтания). Ввиду того, что время наиболее интенсивных занятий Маркса философией может относиться только к ранним годам его, в них мы и должны искать ключа к пониманию действительного философского облика Маркса. К сожалению, мы очень мало знаем о студенческих годах Маркса, но и в эти годы нельзя констатировать значительной близости его к Гегелю. Маркс провел один год в Боннском университете (судя по письмам отца; без больших результатов для своих занятий), а с октября 1836 по 1841 год был студентом в Берлине. Список курсов, прослушанных им здесь в течение 9 семестров (его приводит Меринг в своих комментариях к изданию ранних сочинений Маркса), не свидетельствует о том, чтоб и тогда занятия философией, а также и историей играли первостепенную роль: из 12 курсов более половины относятся к юриспруденции, лишь один – к философии, два – к богословию (!), один – к литературе и ни одного – к истории.<sup>[11](#note-11)</sup>
Mehring tries to weaken the evidence of this list, which contradicts Marx's later statement about the course of his studies, by arguing that after the invention of the printing press, attending lectures had lost significance altogether. Of course, Carlyle's saying that the best university is books is true, but even now this is not entirely so, and in the 1830s of the last century, especially in the case of the professorial chairs at the University of Berlin, which attracted students from all countries, this was not so at all. And in any case, the choice of lecture subjects, given academic freedom, still testifies to the dominant direction of a student's interests. What did Marx do besides lectures? On this we have only one account, and a very early one—namely, Marx's letter to his father, written at the end of his first year as a student (November 1837). This letter is intended to justify Marx to his father, who reproached Marx for idleness, and contains a long, one might truly say colossal, list of everything read, studied, and written during that year. The general impression of this overly intimate letter is that although it testifies to the outstanding curiosity, diligence, and capacity for work of a 19-year-old student, written as it was in a particular mood, it should not be taken too literally, and indeed this is impossible. It tells of two systems of philosophy of law (one of them 300 sheets!), which the young author composed during that year only to immediately become disillusioned with them, of an entire philosophical dialogue, two dramas, poems for his fiancée (which Marx sent on several occasions), and so on. Moreover, it contains a very long list of books read and studied, for which even a gifted reader would have needed more than a year. Youthful ardor together with youthful self-admiration, great diligence but with a certain lack of focus, are vividly reflected here, but it is precisely this that makes us cautious about this letter—which, by the way, not only failed to calm old Marx but irritated him even more.<sup>[12](#note-12)</sup>
Меринг хочет обессилить свидетельство этого списка, противоречащее позднейшему заявлению Маркса о ходе своих занятий, ссылкой на то, что после изобретения печатного станка слушание лекций вообще утратило значение. Конечно, справедливо изречение Карлейля, что лучший университет – это книги, однако и теперь это не вполне так, а в 30-х годах прошлого века, да еще относительно кафедр Берлинского университета, привлекавших слушателей из всех стран, это было и совсем не так. Да и во всяком случае выбор предметов для слушания, при существовании академической свободы, все-таки свидетельствует о господствующем направлении интересов. Чем занимался Маркс помимо лекций? Об этом мы имеем только одно, да и то очень раннее свидетельство, именно письмо Маркса к отцу, написанное в конце первого года студенчества (ноябрь 1837). Письмо это имеет целью оправдание пред отцом, упрекавшим Маркса в праздности, и содержит длинный, прямо, можно сказать, колоссальный перечень всего прочитанного, изученного и написанного за этот год. Общее впечатление от этого чересчур интимного письма таково, что хотя оно свидетельствует о выдающейся пытливости, прилежании и работоспособности 19-летнего студента, но, написанное под определенным настроением, оно не должно быть принимаемо слишком буквально, да это и невозможно. Там рассказывается о двух системах философии права (из них одна в 300 листов!), которые сочинил за этот год молодой автор, с тем чтобы немедленно разочароваться в них, о целом философском диалоге, двух драмах, стихах для невесты (которые вообще не раз посылал Маркс) и т. д. Кроме того в нем приводится длиннейший список прочитанных и изученных книг, на который и при хороших способностях не хватило бы года. Юношеский пыл вместе с юношеским самолюбованием, большое прилежание, однако при некоторой разбросанности, ярко отразились здесь, но именно это и заставляет нас осторожно относиться к этому письму, к слову сказать, не только не успокоившему, но еще более раздражившему старика Маркса.<sup>[12](#note-12)</sup>
In any case, in this letter we see Marx with great aspirations but not yet settled tastes, in a Sturm-und-Drang period. Of Marx's later student years, apart from the list of lectures, we know nothing. In 1841 Marx receives his doctorate for a dissertation on a philosophical theme: "The Difference Between the Philosophy of Nature of Democritus and Epicurus" (published by Mehring). It differs little from the usual type of doctoral dissertations and offers little basis for judging the author's philosophical individuality and general philosophical worldview (we leave the evaluation of the specialized research to specialists in the history of Greek philosophy). Judging by the dedication (to his future father-in-law), Marx appears here as an adherent of "idealism," though it is not clear of what kind. Nor is Hegelianism discernible here (except perhaps in the preface, where Hegel's History of Philosophy is respectfully mentioned). In any case, one can say that those exaggerated expectations which might have arisen on the basis of the youthful letter were not fulfilled here. Marx dreams, however, at this time of a chair in philosophy, but soon abandons this thought in response to his friend Bruno Bauer's dismissal from the university for free-thinking. It seems to us, however, judging by the ease with which he abandoned the prospect of a chair, that the dismissal was rather a pretext, and the cause was undoubtedly his inherent lack of affinity for this kind of activity.
Во всяком случае в этом письме мы видим Маркса с большими запросами, но не установившимися еще вкусами в Sturm-und-Drangperiod'e. О дальнейших студенческих годах Маркса, кроме перечня лекций, мы ничего не знаем. В 1841 году Маркс получает степень доктора за диссертацию на философскую тему: «Различие философии природы у Демокрита и Эпикура» (издана Мерингом). Она слабо отличается от обычного типа докторских диссертаций и дает мало материала судить о философской индивидуальности и общем философском мировоззрении автора (оценку специальных исследований предоставляем специалистам по истории греческой философии). Судя по посвящению (своему будущему тестю), Маркс является здесь приверженцем «идеализма», хотя и не ясно, какого именно. Гегельянства и здесь не усматривается (разве только в предисловии с уважением упоминается «История философии» Гегеля). Во всяком случае, можно сказать, что те преувеличенные ожидания, которые могли явиться на основании юношеского письма, здесь не осуществились. Маркс мечтает, однако, в это время о кафедре философии, но скоро отказывается от этой мысли под впечатлением удаления его друга Бруно Бауэра из университета за вольномыслие. Нам думается, однако, что, судя по этой легкости отказа от кафедры, это удаление было скорее предлогом, а причиной была несомненная внутренняя его несродность к это рода деятельности.
The vagueness of Marx's philosophical outlook, together with his vague, student "idealism," soon disappears, however, and in two or three years Marx emerges in his true character—that materialistic positivist and pupil of Feuerbach, under whose general influence he remained all his life. Marx is a Feuerbachian, who later somewhat modified and supplemented his teacher's doctrine. One cannot understand Marx without placing this fundamental fact at the center of attention. Marx himself never called himself a pupil of Feuerbach, as in fact he was, preferring for some reason to call himself a pupil of Hegel, which he was not. After the 1840s, Feuerbach's name no longer appears in Marx's writings, and Engels mentions him as an enthusiasm of the past and sharply sets himself against him. And yet, using Feuerbach's favorite expression, one must say that Feuerbach is Marx's unspoken secret, the true key to understanding him.
Философская неопределенность облика Маркса вместе с смутным, студенческим «идеализмом» скоро, однако, исчезает, и через два-три года Маркс выступает уже самим собой, тем материалистическим позитивистом и учеником Фейербаха, под общим влиянием которого он оставался всю жизнь. Маркс – это фейербахианец, впоследствии несколько изменивший и восполнивший доктрину учителя. Нельзя понять Маркса, не поставив в центр внимания этого основного факта. Маркс сам не называл себя учеником Фейербаха, которым в действительности был, предпочитая почему-то называть себя учеником Гегеля, которым не был. После 40-х годов имя Фейербаха уже не встречается у Маркса, а Энгельс упоминает о нем как об увлечении прошлого и резко себя ему противопоставляет. И, однако, употребляя любимое выражение Фейербаха, следует сказать, что Фейербах – это невысказанная тайна Маркса, настоящая его разгадка.
It is easy to understand that, having assimilated Feuerbach's worldview, Marx must have definitively and forever lost all taste for Hegel, even if he ever had any. The importance of Feuerbach's struggle with Hegel is well known, and this struggle is not at all a sign of further development of the system in the hands of a pupil who, though departing from the teacher, continues that same work, but a genuine revolt, a definitive denial of speculative philosophy in general, which was then personified in Hegel, a lapse into the crudest materialism in metaphysics, sensualist positivism in epistemology, hedonism in ethics. Marx assimilated all these traits as well, thereby putting an end to his philosophical past, such as it was. Between classical idealism and Marxism stood Feuerbach, and forever divided them with an impenetrable wall. That is why Marx's unexpected claim in 1873 to be one of Hegel's pupils is some kind of whim, perhaps coquetry, a historical reminiscence—nothing more.
Легко понять, что, усвоив мировоззрение Фейербаха, Маркс должен был окончательно и навсегда потерять вкус к Гегелю, даже если он когда-либо его и имел. Известно, какую роль для Фейербаха играет борьба с Гегелем, причем борьба эта вовсе не есть симптом дальнейшего развития системы в руках ученика, хотя и отходящего от учителя, но продолжающего его же дело, а настоящий бунт, окончательное отрицание спекулятивной философии вообще, которая олицетворялась тогда в Гегеле, отпадение в грубейший материализм в метафизике, сенсуалистический позитивизм в теории познания, гедонизм в этике. Все эти черты усвоил и Маркс, который тем самым покончил и с своим философским прошлым, которое у него было. Между классическим идеализмом и марксизмом стал Фейербах и навсегда разделил их непроницаемой стеной. Поэтому-то и неожиданное причисление себя к ученикам Гегеля в 1873 г. со стороны Маркса есть какой-то каприз, может быть, кокетство, историческая реминисценция – не больше.