I. THE POEMS OF VLADIMIR SOLOVYOV
I. СТИХОТВОРЕНИЯ ВЛАДИМИРА СОЛОВЬЕВА
Vladimir Solovyov’s poems have now appeared in a sixth edition [A1]. For those who value his poetry, the new edition has a special worth, since it includes, among the posthumous pieces, a whole series of poems that have not appeared in print. Some of these have considerable poetic and religious-philosophical value (‘At the Hour of Silent Sunset’, ‘From the Flame of Passions Impure and Cruel’, ‘Near, Far, Neither Here nor There’, a remarkable poem from the ‘Sophian’ cycle). The notes, which contain chronological and biographical commentary and variants, are also of some value; one cannot but be grateful to the editor for them. Finally, an extensive biographical sketch has been appended. Despite certain simplifying and apologetic tendencies in its interpretation of Solovyov’s complex, contradictory personality, which remains essentially enigmatic, it makes interesting reading and contains valuable factual information. Finally, two new and interesting portraits of Solovyov have been added to the edition.
Уже шестым изданием выходят стихотворения Вл. Соловьева [A1]. Для ценителей его поэзии новое издание имеет нарочитую ценность ввиду того, что в нем помещен, в числе посмертных, целый ряд стихотворений, не появляющихся в печати, и среди них имеются представляющие немалую поэтическую и религиозно-философскую ценность ("В час безмолвного заката", "От пламени страстей нечистых и жестоких", "Близко, далеко, не здесь и не там" -- примечательное стихотворение из "софийного" цикла). Известную ценность представляют здесь примечания, содержащие хронологические и биографические комментарии и варианты, -- нельзя не быть благодарным за них редактору издания. Наконец, к нему приложен обширный биографический очерк, который, несмотря на некоторые упростительные и апологетические тенденции при истолковании сложной, противоречивой и в существе своем все-таки загадочной личности Вл. Соловьева, читается с интересом и содержит ценные фактические указания. Наконец, к изданию приложены два новых и интересных портрета Вл. Соловьева.
Solovyov’s poetry already occupies so indisputable a place in Russian literature that it is superfluous even to speak of it: its enchanting freshness and fragrance draw us irresistibly, and it is a joy, from time to time, to immerse one’s soul in this noble spring. The enormous influence that this poetry has exerted, and continues to exert, upon contemporary poets is already evident. Alexander Blok, Andrei Bely, Vyacheslav Ivanov and the younger poets have, in a certain sense, come from Solovyov, whose poetic influence may have joined with that of Novalis, Goethe and Tyutchev. Indeed, we have to acknowledge that Solovyov’s poetic influence is more elusive and subtler, yet also deeper and more lasting, than his purely philosophical influence. Among contemporary representatives of religious-philosophical thought in Russia there is, of course, more than one who honours Solovyov as the philosophical ‘schoolmaster unto Christ’ of his own past. Yet Solovyov’s philosophising, taken by itself, is gradually losing its force, and even some of its attraction, for those who have lived through it. His poetry, however, invariably retains its delicate and noble fragrance, and in moments of inspired stillness of the soul the little volume of his poems opens of its own accord. More and more insistently the thought suggests itself that, within Solovyov’s many-tiered, artificial and complex creative work, poetry alone possesses unconditional authenticity, so that even his philosophy can, and indeed should, be tested against his poetry. What is absent from the poetry must therefore be regarded as artificial, scholastic or incidental in the philosophy too. Thus, the poetry contains no equivalent of Solovyov’s deductions, schemes and categories, borrowed to a considerable extent from the Germans; no partisan and somewhat opportunistic polemic against the Slavophiles; no many-tiered, rationalistic ‘justification of the good’. Yet it contains everything that so captivates and quickens us in Solovyov: profound insights into the religion of the Old and New Testaments, ardent veneration of the All-Pure Virgin, worship of ‘Earth the Sovereign Lady’, the mysticism of love, a living bond with the departed. Perhaps an inward sense of justice towards Solovyov would require us to expound his world-view on the basis of the poems themselves, treating his ‘works’ as their philosophical commentary, rather than the other way round, as is now done. It was not for nothing that Solovyov was so sparing with poems, while writing articles on various subjects so readily. Perhaps the criticism of time will itself bring about this revaluation and preserve for posterity, in Solovyov, the philosophical poet more than the poetising philosopher. His deep personal religious life and his personal mysticism are inseparable from his poetry. It is already clear that Solovyov the mystic, with his particular, rich and distinctive mystical experience, is more significant, original and interesting than Solovyov the philosopher. Indeed, what would the author of the Critique of Abstract Principles be to us without his personal mysticism of Eternal Femininity, without those mysterious relations with ‘Sophia’ which are hinted at so obscurely and indistinctly in philosophical terms in the Lectures on Divine Humanity or La Russie et l’Eglise Universelle, yet recounted so enchantingly and vividly in the poems? Apparently, not everything is yet known, in this respect, of what exists, or may be supposed to exist, in Solovyov’s archive as material for understanding his mysticism. In any event, the most astonishing and enigmatic feature of his poetry and mysticism is the concreteness of his relations with ‘Eternal Femininity’ or ‘Sophia’, his mystical encounters with her. What matters here is not only the principal encounters described in Three Encounters, but also the more fleeting ones, not precisely dated, that left only a passing reflection in his poetry. Solovyov’s Sophian inspiration was awakened not only by the outward romantic episodes of his life, when, in Novalis’s phrase, divine Sophia was revealed to him through little ‘Sonechka’, but evidently also without such an occasion. In this sense his erotic poetry is, so to speak, a kind of letter without an address, for the bearer, male or female, yet retaining complete concreteness of feeling. In this respect Solovyov’s poetry seems unique of its kind. As an example, reread just that marvellous poem included in this edition in the poet’s own handwriting:
Поэзии Соловьева уже принадлежит настолько бесспорное место в русской литературе, что излишне об этом и говорить: ее чарующая свежесть и благоуханность притягивают к себе неотразимо, и отрадно время от времени погружаться душой в этот благородный источник. Очевидно уже и теперь то огромное влияние, которое поэзия эта оказала и оказывает на современных поэтов: А. Блок, Андрей Белый, Вячеслав Иванов и более молодые поэты вышли в известном смысле от Вл. Соловьева, влияние которого в поэзии соединилось, быть может, с Новалисом, Гете и Тютчевым. И в сущности приходится признать, что поэтическое влияние Соловьева неуловимее и тоньше, но зато глубже и прочнее, нежели чисто философское. Правда, в ряду современных представителей религиозно-философской мысли в России найдется, конечно, не один из тех, кто чтит в Соловьеве философского "детоводителя ко Христу" в своем прошлом. Однако само по себе философствование Соловьева постепенно утрачивает и свою силу, и отчасти даже свою привлекательность для ее переживших. Но поэзия Соловьева неизменно сохраняет свой тонкий и благородный аромат, и в минуты вдохновенной тишины души сам собою раскрывается томик его стихотворений. И все определеннее напрашивается мысль, что в многоэтажном, искусственном и сложном творчестве Соловьева только поэзии принадлежит безусловная подлинность, так что и философию его можно и даже должно поверять поэзией. Поэтому то, чего нет в поэзии, надо считать искусственным, схоластическим или случайным и в философии: так, в поэзии нет эквивалента для соловьевских дедукций, схем и категорий, в значительной степени заимствованных у немцев, нет пристрастной и несколько оппортунистической полемики со славянофилами, нет многоэтажного и рассудочного "оправдания добра". Зато есть все, что так пленяет и живит в Соловьеве: глубокие проникновения в ветхозаветную и новозаветную религию, пламенное почитание Пречистой Девы, поклонение "земле-Владычице", мистика любви, живая связь с отшедшими. Быть может, внутренняя справедливость по отношению к Соловьеву требовала бы излагать его мировоззрение, имея основой именно стихотворения, а "сочинения" рассматривать как философский к ним комментарий, но не наоборот, как делается это теперь. Недаром так скуп был Соловьев на стихотворения и в то же время так легко писал статьи на разные темы. Быть может, критика времени сама собой произведет эту переоценку и сохранит для потомства в Соловьеве философского поэта более, нежели поэтизирующего философа. С поэзией Соловьева неразрывно связана и его глубокая личная религиозность, и его личная мистика. Теперь уже ясно, что Соловьев как мистик с особым, богатым и своеобразным мистическим опытом значительнее, оригинальнее и интереснее, нежели Соловьев-философ. В самом деле, чем был бы для нас автор "Критики отвлеченных начал" без личной мистики Вечной Женственности, без каких-то таинственных отношений с "Софией", о которых так глухо и невнятно намекается философски в "Чтениях о Богочеловечестве" или в "La Russie et l'Eglise Universelle", но так пленительно и жизненно рассказывается в стихотворениях? По-видимому, в этом отношении не все еще известно из того, что имеется или можно предполагать имеющимся в соловьевском архиве в качестве материалов для постижения его мистики. Во всяком случае, самая поразительная и загадочная черта в соловьевской поэзии и соловьевской мистике это -- конкретность его отношений к "Вечной Женственности" или "Софии", его мистические встречи с нею. Притом имеют значение не только те основные встречи, которые описаны в "Трех свиданиях", но и более мимолетные, точно не датированные, сохранившие лишь беглое отражение в его поэзии. Софийная окрыленность Соловьева пробуждалась не только внешними романическими эпизодами его жизни (когда, по выражению Новалиса, чрез маленькую "Сонечку ему открывалась божественная София), но, очевидно, и без такого повода. В таком смысле его поэтическая эротика представляет собою, так сказать, род писем без адреса, на предъявителя или предъявительницу при полной, однако, конкретности чувства. В этом отношении поэзия Соловьева представляется в своем роде единственною. Перечитайте для примера хотя бы то дивное стихотворение, которое приложено к настоящему изданию в виде автографа:
As soon as you drift off by day, or wake at midnight,
Лишь забудешься днем, иль проснешься в полночи,
Someone is here; there are two of us.
Кто-то здесь, мы вдвоем.
The poems of the ‘Sophian’ cycle sometimes seem to have an incantatory as well as a poetic character. This impression is indirectly confirmed by the fact that, in 1874, when Solovyov experienced the first upsurge of his Sophian creativity, (the second occurred in the very last years of his life), the following incantatory ‘prayer for the revelation of the great mystery’ was entered in his album. This document is published for the first time in the present edition:
Стихотворения "софийного" цикла иногда имеют не только поэтический, но как будто и заклинательный характер. Это впечатление косвенно подтверждается и тем обстоятельством, что в 1874 г., когда Соловьев испытывал первый подъем софийного творчества (второй был в самые последние годы его жизни), в альбоме его записана следующая заклинательная "молитва об откровении великой тайны" (документ этот впервые опубликован в настоящем издании):
In the name of the Father and the Son and the Holy Spirit
Во имя Отца и Сына и Св. Духа
An-Soph, Jah, Soph-Jah.
An-Soph, Jah, Soph-Jah.
‘By the ineffable, fearful and almighty name I adjure gods, demons, human beings and all living creatures. Gather together the rays of your power, dam up the source of your willing, and become participants in my prayer: may we be able to catch the pure dove of Zion, may we find the priceless pearl of Ophir, and may roses be united with lilies in the valley of Sharon. Most Holy Divine Sophia, essential image of beauty, sweetness of the supra-essential God, luminous body of eternity, soul of worlds and sole queen of all souls, by the depth of your ineffable and grace-filled first son and beloved Jesus Christ I beseech you: descend into the prison of the soul, fill our darkness with your radiance, melt the fetters of our spirit with the fire of your love, grant us light and freedom, appear to us in a visible and substantial form, become incarnate yourself in us and in the world, restoring the fullness of the ages; may the deep be enclosed within bounds, and may God be all in all.’ Of course, this ‘prayer’ in itself by no means yet testifies to his own experience [A2], but it characterises the direction of his thought and interest.
"Неизреченным, страшным и всемогущим именем заклинаю богов, демонов, людей и всех живущих. Соберите воедино лучи силы вашей, преградите источник вашего хотения и будьте причастниками молитвы моей: да возможем уловить чистую голубицу Сиона, да обретем бесценную жемчужину Офира, и да соединятся розы с лилиями в долине Саронской. Пресвятая Божественная София, существенный образ красоты и сладость сверхсущего Бога, светлое тело вечности, душа миров и единая царица всех душ, глубиною неизреченного и благодатного первого сына твоего и возлюбленного Иисуса Христа молю тебя: снизойди в темницу душевную, наполни мрак наш своим сиянием, огнем любви своей расплавь оковы духа нашего, даруй нам свет и волю, образом видимым и существенным явись нам, сама воплотись в нас и в мире, восстановляя полноту веков, да покроется глубина пределом и да будет Бог все во всем". Конечно, эта "молитва" сама по себе отнюдь еще не говорит о собственном опыте [A2], но характеризует направление мысли и интереса.
Through his Sophian-erotic poems, as though through mystical appeals and incantations, Solovyov must, one supposes, have diffused some kind of energy, and his appeals may have been audible to natures endowed with Sophian gifts. Were they really heard by anyone? Who knows? Yet one fact of this kind has recently become known: Anna Nikolaevna Schmidt, in Nizhny Novgorod, heard Solovyov’s call and applied it to herself, saying: that is I; I am that female alter ego whom Solovyov awaited and sought. This mystical encounter, even if we regard it as a product of mystical fantasy and misunderstanding, is something of the greatest interest, and by no means accidental, in Solovyov’s biography. It may be seen as an indirect confirmation of the mystical realism of his erotic poetry.
Своими софийно-эротическими стихотворениями, как бы некоторыми мистическими призывами и заклинаниями, Соловьев, надо думать, рассеивал какую-то энергию, и его призывы могли быть и слышны софийно-одаренным натурам. Были ли они, действительно, кем-либо услышаны? Кто знает. Однако один факт в этом роде недавно сделался известен: А. Н. Шмидт в Нижнем услышала зов Соловьева и отнесла его к себе, сказала: это -- я, я -- то женское al ter ego Соловьева, которого он ждал и искал. Эта мистическая встреча, даже если считать ее плодом мистической фантастики и недоразумения, представляет собой нечто в высокой степени интересное и отнюдь не случайное в биографии Соловьева. В этом можно видеть косвенное подтверждение мистического реализма его поэтической эротики.
In the final period of Solovyov’s life, before his death, this mystical atmosphere around him thickens once again. The poems ‘As Soon as You Drift Off by Day’, ‘Three Encounters’, ‘Das Ewig Weibliche’ and ‘Les revenants’ belong to this period. Then, suddenly, the tautly stretched string snaps. Some mysterious and purifying severance takes place, a liberation of the soul from enchantment, a catharsis. And now the dying song of a bird struck by a shot rings out in the last and highest inspiration of Solovyov’s muse. A mysterious and marvellous rebirth of the word takes place here; it sounds as though from another world. There is no longer any magic or incantatory enchantment here. It is the song of Lermontov’s ‘Angel’, with which he accompanies the soul into this world and calls it back out of the world. Once again the angelic flowers, the ‘white bellflowers’, have gathered round it, and the heart hears their heavenly chime.
В последний, предсмертный период жизни Соловьева эта мистическая атмосфера около него снова сгущается. К этому периоду относятся стихотворения: "Лишь забудешься днем", "Три свидания", "Das Ewig Weibliche", "Les revenants". И вдруг туго натянутая струна лопнула. Происходит какой-то таинственный и очистительный отрыв, освобождение души от чар, катарсис. И звенит уже предсмертная песня подстреленной птицы в последнем и высшем вдохновении музы Соловьева. Здесь происходит таинственное и чудесное перерождение слова, оно звучит как бы из другого мира. Тут нет уже никакой магии или заклинательных чар, то песня лермонтовского "Ангела", которою он сопровождает душу в этот мир и отзывает ее из мира. Вновь обступили ее ангельские цветы "белые колокольчики", и слышит сердце небесный их звон.
In the menacing, scorching
В грозные, знойные
White and slender,
Белые, стройные
They are still the same.
Те же они.
Though the phantoms of spring
Призраки вешние
Have been burnt,
Пусть сожжены,
You are here, from beyond this world,
Здесь вы, нездешние,
Faithful dreams.
Верные сны.
Evil, forgotten,
Зло позабытое
Drowns in blood.
Тонет в крови.
Washed clean, there rises
Всходит омытое
The sun of love.
Солнце любви.
Bold designs
Замыслы смелые
In the ailing heart;
В сердце больном,
Have gathered round.
Встали кругом.
Slender and ethereal,
Стройно-воздушные
They are still the same
Те же они
In the scorching, stifling,
В знойные, душные,
Oppressive days.
Тяжкие дни.
The fourth stanza has a variant:
Четвертая строфа имеет вариант:
Bold designs
Замыслы смелые
Grow stronger in the breast;
Крепнут в груди,
Go! The poet had heard the quiet approach of the white angel of death, the liberator from captivity in the menacing, stifling July days of life.
Иди! То услышал поэт тихое приближение белого ангела смерти, освободителя из плена грозных, душных, июльских дней жизни.