II. ‘From the Manuscripts of Anna Nikolaevna Schmidt’.
II. «Из рукописей А. Н. Шмидт».
The name of Anna Nikolaevna Schmidt means anything to very few people. An obscure provincial woman, a private tutor and later a contributor to the Nizhny Novgorod newspapers, Schmidt was widely known only in Nizhny, as a kind and sympathetic person with a public-spirited streak, and also as a great eccentric. The eccentricities of her dress and way of life, however, were also explained by her extreme poverty and her arduous struggle for existence: with her meagre earnings she not only supported herself but tenderly cared for her mother, who outlived her by five years. In the general press, Schmidt appeared, so far as I know, only in the pages of Novy Put, where her essay ‘On the Future’ was published in 1903 under the signature ‘A. Timshevsky’. Around this time, having heard (first, I think, from G. I. Chulkov) that she had had some correspondence with Vladimir Solovyov, I approached her to ask whether she would share these letters with the readers of Novy Put. In reply I received only copies of two letters for my personal use, and she added that the correspondence was intimate in character and could not be printed before her death or the occurrence of ‘one event’ (evidently her own ‘transfiguration’, which she was expecting); one or the other was to follow soon. Indeed, she died shortly afterwards, one to one and a half years later, in 1905, seemingly taking her secret to the grave[R1]. Yet both the tone and the content of the letters from Vladimir Solovyov that she had communicated to me (I subsequently managed to obtain copies of his other letters too) testified to the exceptional importance of this correspondence for Solovyov, and of this encounter generally, which took place almost on the eve of his death. In his very first letter (there were seven letters in all, and also a brief meeting in person in Vladimir), he wrote that she had ‘come close to the truth on a question of the greatest importance, rooted in the very essence of Christianity, but not yet clearly posed either in ecclesial or in general philosophical consciousness, although individual theosophists do speak of this aspect of Christianity’... ‘Since 1878 I have had occasion’ (Vladimir Solovyov continued) ‘to touch upon this subject many times in public lectures, articles and books, exercising due caution. On the basis of much evidence, I think that this truth is destined to become widely disseminated in the consciousness and life of Christianity and of all humanity in the near future, and your appearance seems to me very important and significant.’ These words, which establish an unexpected affinity between the guiding idea of Vladimir Solovyov’s life and Anna Nikolaevna Schmidt, who knew nothing of Solovyov’s teaching and was generally insufficiently educated, remain a hieroglyph until Anna Nikolaevna’s original manuscripts become known. As it turns out, these did survive her death, though in an incomplete and chaotic state. These manuscripts, hitherto known only to a very limited circle of people who happened to gain access to them, have now become public property and have appeared in print together with her previously published articles, some letters and a short biographical sketch. Solovyov’s letters to her are also appended to this edition[R2]. Here we have not only a human document of extraordinary interest, the history of a soul whose destiny was utterly exceptional, and not only a hidden page of Vladimir Solovyov’s intimate biography, but also a mystical treatise of the first importance, which can confidently bear comparison with the works of such first-rate European mystics as J. Böhme, Pordage, Swedenborg and others. Anna Nikolaevna Schmidt’s mysticism is so substantial and rich that any assessment of it can only be the result of prolonged, searching investigation from the most varied perspectives. Its distinctive character lies in its being a woman’s mysticism, the voice of femininity from the depths of being, mystical erotics in the most exalted sense, revelations of the love of bride, wife and mother, and perhaps above all of motherhood itself. Only in the mysticism of the Kabbalah (of which, by all indications, Schmidt had not the slightest knowledge) can kindred motifs be found. Another feature of her mysticism is its unheard-of apocalyptic intensity, its conviction that the end of world history is near, and its will towards the end; in her writings we find a penetrating mystical interpretation of the Apocalypse, bearing no resemblance whatever to the rationalistic search for a key to the ‘prophetic alphabet’ (from Newton to Beyningen). At a time when Dostoevsky was beginning to be seized by apocalyptic awe, while Vladimir Solovyov had not yet approached eschatological themes, the Sibyl of Nizhny Novgorod was committing to paper her enigmatic visions and insights into ‘the Future’, deciphering the mystery of Russia in her own way[R3].
Очень немногим говорит что-либо имя А. Н. Шмидт. Безвестная провинциалка, домашняя учительница, а позднее сотрудница нижегородских газет, А. Н. Шмидт пользовалась только в Нижнем широкой известностью, как добрый, отзывчивый человек с общественной жилкой, да еще как большая чудачка, эксцентричность которой в костюме и образе жизни, впрочем, объяснялись и ее крайней бедностью, напряженной борьбой за существование: грошевыми заработками она не только содержала себя, но и лелеяла свою мать, пережившую ее на 5 лет. В общей печати А. Н. Шмидт выступала, насколько мне известно, лишь на страницах «Нового Пути», где был помещен в 1903 году за подписью «А. Тимшевский» очерк «О будущности». Около этого времени, услыхав (впервые, кажется, от Г. И. Чулкова), что она имела какую-то переписку с Вл. Соловьевым, я обратился к ней с просьбой, не поделится ли она с читателями «Нового Пути» этими письмами. В ответ я получил от нее лишь копии двух писем для себя лично, причем она прибавляла, что переписка эта имела интимный характер и не может быть напечатана ранее ее смерти или наступления «одного события» (очевидно, ожидаемого ею своего «преображения»), последовать же то или другое должно было скоро. Она, действительно, вскоре, через 1–1½ года, в 1905 г. умерла, казалось, унеся в могилу свою тайну[R1]. Между тем, и тон и содержание сообщенных ею писем Вл. С. (впоследствии мне удалось добыть копии и остальных его писем) свидетельствовали об исключительной важности этой переписки для Соловьева, как и вообще этой встречи, происшедшей почти накануне его смерти. Уже в первом письме (всего писем было 7, кроме того, было краткое личное свидание во Владимире) он писал ей, что она «близко подошла к истине по вопросу величайшей важности, заложенному в самой сущности христианства, но еще не поставленному отчетливо ни в церковном, ни в общефилософском сознании, хотя отдельные теософы и говорят об этой стороне христианства»... «Мне приходилось (продолжал Вл. С.) много раз с 1878 года касаться этого предмета в публичных чтениях, статьях и книгах, соблюдая должную осторожность. Думаю на основании многих данных, что широкое распространение этой истины в сознании и жизни христианства и всего человечества предстоит в ближайшем будущем, и ваше появление кажется мне очень важным и знаменательным». Эти слова, в которых установляется неожиданное сближение между жизненною идеей Вл. Соловьева и А. Н. Шмидт, об учении Соловьева ничего не знавшей и вообще недостаточно образованной, остаются иероглифом до тех пор, пока неизвестны подлинные рукописи А. Н-ны, которые, как оказывается, после ее смерти все же сохранились, хотя и в неполном и хаотическом виде. Эти рукописи, доселе известные лишь весьма ограниченному кругу лиц, случайно получавших к ним доступ, в настоящее время сделались общим достоянием и появились в печати вместе с опубликованными уже ее статьями, некоторыми письмами и кратким биографическим очерком. При этом издании прилагаются и письма к ней Вл. Соловьева[R2]. Здесь мы имеем не только интереснейший человеческий документ, историю души, совершенно исключительной по своей судьбе, не только сокровенную страницу интимной биографии Вл. Соловьева, но и первостепенной важности мистический трактат, который смело выдержит сравнение с произведениями первоклассных европейских мистиков, каковы Я. Бёме, Пордедж, Сведенборг и др. Мистика А. Н. Шмидт настолько содержательна и богата, что та или иная оценка ее может стать лишь делом продолжительного и углубленного ее расследования в самых разнообразных отношениях. Своеобразие ее в том, что это — женская мистика, голос женственности из глубин бытия, мистическая эротика в самом возвышенном смысле, откровения любви невесты, жены и матери, и, быть может, больше всего именно материнства. Только в мистике кабалы (о которой А. Н. Шмидт по всем данным не имела и понятия) можно найти созвучные мотивы. Другая черта ее мистики это неслыханная апокалипсическая напряженность, убеждение в близости конца мировой истории и воля к концу; мы находим у нее проникновенное мистическое истолкование Апокалипсиса, отнюдь не похожее на рационалистическое искание ключа к «пророческой азбуке» (от Ньютона до Бейнингена). В то время, когда Достоевского начинает охватывать апокалипсический трепет, а Вл. Соловьев еще не приближался к эсхатологическим темам, нижегородская Сивилла заносила на бумагу свои загадочные видения и прозрения в «Будущность», по-своему разгадывая тайну России[R3].
Anna Nikolaevna Schmidt’s works are not only interesting but also profoundly enigmatic and uncanny. They deal with the ultimate questions of Christian consciousness, and with a boldness that knows no bounds. They are full of dogmatic innovations in the teaching on the Holy Spirit, the Mother of God, the Church, Christ and the Holy Trinity.
Произведения А. Н. Шмидт являются не только интересными, но и в высшей степени загадочными и жуткими. Они трактуют о последних вопросах христианского сознания, и притом с дерзновенностью, не знающей границ. Они полны догматических новшеств в учении о св. Духе, о Богоматери, о Церкви, о Христе и о святой Троице.
It is true that Anna Nikolaevna’s sincere Church-mindedness and her love of Orthodoxy can hardly be doubted. Nor, for anyone acquainted with the history of the Church, are most of her dogmatic teachings innovations in an absolute sense; moreover, they concern questions not yet elucidated in dogmatic self-consciousness. In other words, Anna Nikolaevna Schmidt does not cast the slightest doubt on the truth of the existing dogmas of Orthodoxy, and speaks only of new dogmatic creativity, an idea which, in itself, contains nothing unorthodox. Yet she already speaks in the name of ‘revelation’ about what can be born only within the depths of the Church’s self-consciousness, and she regards her ‘Third Testament’ as just such a revelation. Within herself she feels the incarnate spirit of the Church, at once individual and conciliar, and feels herself to be in communion with a heavenly ‘Beloved’, who subsequently turns out to be incarnate in Vladimir Solovyov. This concreteness of Schmidt’s mysticism stamps it with exceptional distinctiveness and significance; at the same time, it is precisely this that makes it so fraught with temptation, so enigmatic and uncanny. Naturally, those whose consciousness is ecclesial cannot adopt the position of directly recognising Anna Nikolaevna’s mysticism as ‘revelation’, as she demands. Such questions are decided by an act of suprapersonal, ecclesial self-consciousness, rather than by individual assessment, and require other signs and attestations than a declaration made, thus far, only in a literary work. Yet this raises with full force the problem, or mystery, of how such a self-consciousness could have arisen and what it might mean. Various hypotheses are possible here, and will probably emerge as this mystical document is studied. It would be very difficult to interpret this self-consciousness theoretically as a kind of mystical illusion or self-delusion, and to show its sources and meaning. But the final, decisive word here belongs, of course, not to theoretical investigation but to immediate religious feeling, which does not speak in Anna Nikolaevna’s favour, at least not unreservedly.
Правда, искренняя церковность А. Н. и ее любовь к православию едва ли может подлежать сомнению. Также и большинство ее догматических учений для знакомого с историей церкви отнюдь не являются новшествами безусловными и, кроме того, касаются вопросов, не раскрытых еще в догматическом самосознании. Иначе говоря, А. Н. Шмидт не подвергает ни малейшему сомнению истинность существующих догматов православия и говорит только о новом догматическом творчестве, — мысль, сама по себе, ничего неправославного не заключающая. Но о том, что может родиться лишь в недрах церковного самосознания, она говорит уже от имени «откровения», каковым и считает свой «Третий Завет». В себе она ощущает воплотившийся дух церкви, одновременно единоличной и соборной, и чувствует себя находящейся в общении с небесным «Возлюбленным», который впоследствии оказывается воплощенным в Вл. С. Соловьеве. Эта конкретность мистики А. Н. Шмидт кладет на нее печать исключительного своеобразия и значительности, но вместе с тем именно она-то и делает ее столь соблазнительной, загадочной и жуткой. Разумеется, для людей церковного сознания невозможно стать на почву прямого признания мистики А. Н-ы за «откровение», чего она требует. Такие вопросы решаются актом сверхличного, церковного самосознания, а не индивидуальной оценкой, и требуют иных знамений и ознаменований, нежели заявление пока лишь в литературном произведении. Но проблема или загадка, как могло родиться подобное самосознание и что оно может означать, тем самым становится со всею остротою, и об этом возможны разные гипотезы, которые, вероятно, и будут возникать при изучении этого мистического документа. Теоретически истолковать это самосознание как своего рода мистическую иллюзию или самопрельщение и показать его источники и смысл, было бы очень трудно. Но последнее и решающее слово здесь говорит, конечно, не теоретическое исследование, а непосредственное религиозное чувство, которое не свидетельствует в пользу А. Н-ны, по крайней мере, до конца.
Yet in such matters even the surest judgement of taste must leave room for a reservatio mentalis: non liquet. Let life itself, the reality of the Church itself, pronounce the decisive word here.
Однако, в таких вопросах приходится даже для самого уверенного вкуса оставлять reservatio mentalis: non liquet. — Решающее слово пусть произнесет здесь сама жизнь, сама церковная действительность.
There will undoubtedly be many to whom Anna Nikolaevna Schmidt’s mysticism will seem mere delirium, madness and nonsense, or else a collection of blasphemies and heresies inspired by a ‘spirit of deception’. Without laying claim to the gift of ‘discernment of spirits’, we can only observe that Schmidt herself had no will towards heresy, as she testified repeatedly (among other places, in her letter to Father John of Kronstadt). Whatever attitude one takes towards her fundamental assertions and her own self-consciousness, there is undoubtedly, quite apart from this, much that is important and instructive in her mysticism, bearing the stamp of mystical insight and fidelity to Orthodox teaching. This includes a good deal of precisely what is central for her too, in the mysticism of sex and motherhood[R4].
Несомненно, найдутся многие, кому мистика А. Н. Шмидт покажется просто бредом, безумием и вздором или же совокупностью хул и ересей, порожденных вдохновением «духа лестча». Не притязая на дар «различения духов», мы можем только отметить, что сама А. Н. Шмидт не имела воли к ереси, как о том неоднократно и свидетельствовала (между прочим, в письме к о. Иоанну Кронштадтскому). И как бы ни относиться к основным ее утверждениям и ее собственному самосознанию, несомненно, и помимо этого, в мистике ее найдется немало важного и поучительного, отмеченного печатью мистической проницательности и верности православному учению. Сюда относится как раз многое из того, что и для нее является центральным, — в мистике пола и материнства[R4].
There are no grounds for thinking that Vladimir Solovyov, too, shared all her views; it is more reasonable to suppose that he too recoiled from the concreteness of her religious self-consciousness, although even here much remains open to dispute. The ‘truth of the greatest importance’, however, which he emphatically acknowledged in Anna Nikolaevna Schmidt’s exposition, apparently concerns the teaching on the personal-conciliar nature of the Church and the mystical erotics connected with that teaching.
Нет оснований думать, чтобы и Вл. Соловьев разделял все ее мнения; правильнее полагать, что от конкретности ее религиозного самосознания и он отшатывался, хотя и здесь далеко не все бесспорно. «Истина же величайшей важности», которую он в изложении А. Н. Шмидт признал решительно, по всем видимостям, относится к учению о лично-соборной природе церкви и к мистической эротике, с этим учением связанной.
But even if one accords Anna Nikolaevna Schmidt’s writings no theoretical or mystical value whatever, they retain their significance as a human document, as the autobiography or confession of an exceptionally rich and passionate woman’s soul. No one on earth had any use for these riches, these gifts; yet earthly love did not die within her soul, but blazed up into the flame of heavenly love. One cannot think of this destiny without the deepest emotion, and it speaks of mysteries, of the unfathomable depths of the human spirit.
Но если не признавать за сочинениями А. Н. Шмидт даже никакой теоретической или мистической ценности, — они сохраняют значение, как человеческий документ, как автобиография или исповедь исключительно богатой и страстной женской души. Никому на земле не понадобились эти богатства, эти дары, но земная любовь в душе ее не умерла, а разгорелась в пламень небесной любви. Нельзя думать без величайшего волнения об этой судьбе, и говорит она о тайнах, о неисследимых глубинах человеческого духа.
It inhabits us, not Tartarus, nor the stars of heaven;
The Spirit that lives within us made them.
Nos habitat non tartara, sed nec sidera coeli
Spiritus in nobis qui viget illa fecit.