III. TOWARDS THE PROBLEM
III. К ПРОБЛЕМАТИКЕ
Along with my name they will repeat
Yours: why should they part the dead?
Lermontov
С моим названьем станут повторять
Твое: зачем им мертвых разлучать?
Лермонтов
With a simple-hearted directness untouched by half-shades or ambiguities, Anna Nikolaevna Schmidt wished to see in Vladimir Solovyov one of the incarnations of Christ; in herself, long before meeting him, she had recognised a personal incarnation of Sophia. This heavenly “romance”, like its earthly embodiment, is grounded and given meaning by her entire mystical system, by those “revelations” which for her never existed apart from her self-consciousness. Nor had she doubted herself since her Sophian self-consciousness awakened within her. Solovyov, however, was a discovery she made for herself: from a vague theoretical postulate, or merely a possibility, the earthly incarnation of her “Beloved” became a concrete reality; the “geometrical locus” acquired real content, and the heavenly “Beloved” merged with a particular person registered in his police passport as Doctor of Philosophy Vladimir Sergeyevich Solovyov. For this purpose he also possesses the corresponding mystical passport. In Schmidt’s eyes, the satisfactory document establishing his distinctive mystical features was, above all, what Vladimir Solovyov himself had proclaimed to the entire reading public in his poems and had illuminated accordingly in his philosophy. Was Schmidt justified in appealing to these testimonies of Solovyov concerning himself to substantiate her strange claims upon him, or did she falsely accuse him here? Do the relevant poems contain something quite different from what she read in them, or is it indeed impossible to read anything else in them, provided one reads with open eyes and without any preconceptions? Now, following Schmidt’s posthumous publication, this question of the actual sense and significance of Solovyov’s poems acquires a new urgency and exceptional importance, while also becoming terribly weighty and difficult. Yet no one who attaches serious significance to Solovyov’s life’s work and feels intimately connected with him any longer has the right to evade an attempt, according to their ability, to understand this question. Thus, although the final answer to the question of the actual meaning of the mystical events in Solovyov’s life, recorded by him in his poems, can be given only through religious experience, we can no longer refrain from putting this question to ourselves. Let anyone disconcerted or shocked by the delicacy of this subject know that these very questions express, at any rate, more trust, respect and love for Solovyov than does the timid suppression of dangerous subjects. What, then, does Solovyov tell us about himself in a particular group of poems belonging to the Sophian-erotic cycle?
А. Н. Шмидт с простодушной прямолинейностью, чуждой полутеней и двусмысленностей, хотела видеть во Вл. Соловьеве одно из воплощений Христа; в себе же она сыздавна, за много лет до встречи с ним, осознала личное воплощение Софии. Этот небесный "роман" так же, как и земное его воплощение, обосновывается и осмысливается всею ее мистической системой, теми "откровениями", которые для нее никогда не существовали в отдельности отличного ее самосознания. В себе она и не сомневалась с тех пор, как в ней пробудилось софийное ее самосознание. Соловьева же она для себя открыла: из смутного теоретического постулата, или только возможности, земное воплощение ее "Возлюбленного" стало конкретной действительностью, "геометрическое место точек" наполнилось реальным содержанием, и небесный "Возлюбленный" слился с определенным лицом, которое прописано по полицейскому паспорту доктором философии Владимиром Сергеевичем Соловьевым. Для этого он обладает и соответствующим мистическим паспортом. Таким удовлетворительным документом, устанавливающим особые мистические приметы, в глазах А. Н. Шмидт прежде всего являлось то, что оглашено было для всего читающего мира самим Владимиром Соловьевым в его стихотворениях и соответственным образом освещено было и в его философии. Имела ли основание А. Н. Шмидт ссылаться на эти самосвидетельства Вл. Соловьева для подтверждения своих странных к нему притязаний, или же она возвела здесь на него напраслину? Содержится ли в соответственных его нечто совсем иное по сравнению с тем, что она в них вычитала, или же ничего другого и на самом деле вычитать нельзя, если только читать с открытыми глазами и без всякой предвзятости? Теперь, после посмертного выступления А. Н. Шмидт, вопрос этот о действительном смысле и значении соловьевских стихотворений приобретает новую остроту и исключительную важность, а вместе с тем становится страшно ответственным и трудным. И однако от попытки посильно разобраться в этом вопросе не имеет уже права уклониться никто из тех, кто только придает серьезное значение жизненному делу Соловьева и чувствует себя интимно с ним связанным. Поэтому, хотя окончательный ответ на вопрос о действительном смысле мистических событий, происшедших в жизни Соловьева и записанных им в стихотворениях, может быть дан только через религиозный опыт, однако нельзя уже нам не ставить для себя этого вопроса. Пусть тот, кто будет смущен или шокирован щекотливостью этой темы, знает, что в самих этих вопрошаниях выражается во всяком случае больше доверия, уважения и любви к Вл. Соловьеву, нежели в робком замалчивании опасных тем. Итак, что же рассказывает о себе Вл. Соловьев в определенной группе стихотворений софийно-эротического цикла?
We must first establish that these poems concern a romance, albeit a mystical, “sublimated” one, transferred to the transcendent realm: a romance at once earthly and heavenly. In the spirit of Plato and Solovyov himself, one may say that this is true of every romance in which love, with its soaring inspiration and clairvoyance, is worthily experienced. Solovyov’s poetic diary also contains records of earthly romances, or rather of romantic episodes accessible to every mortal. Here, however, we wish to record our observations not on these human romances, but on one alone: the superhuman Romance κατ’ εξοχήν.
Прежде всего надлежит здесь установить, что речь идет в них о романе, хотя и мистическом "сублимированном", отнесенном в трансцендентную область: одновременно и земном, и небесном романе. Можно сказать в духе Платона и самого Вл. Соловьева, что таков и всякий роман, в котором достойным образом переживается любовь с ее окрыленностью и ясновидением. Имеются в поэтическом дневнике Вл. Соловьева записи и о земных романах, вернее о романических эпизодах, доступных каждому смертному. Однако не об этих романах человеческих, но лишь об одном, -- Романе κατ' εξοχήν, -- сверхчеловеческом, хотим мы запечатлеть здесь свои наблюдения.
In his essay on Polonsky’s poetry (Works, vol. VI, pp. 618–619), Solovyov himself says the following on the question that concerns us: “Shelley, the most inspired of English poets, speaks thus of the beginning of his creative work:
Сам Вл. Соловьев в очерке о поэзии Полонского (Сочинения. Т. VI. С. 618--619) говорит следующее по интересующему нас вопросу: "Самый вдохновенный из английских поэтов Шелли так говорит о начале своего творчества:
There is a being, a feminine Shade,
Есть существо, есть женственная Тень,
Desired in sorrowful visions.
Желанная в видениях печальных.
In the dawn of my earliest years
На утре лет моих первоначальных
She appeared to me every day,
Она ко мне являлась каждый день,
And every moment among forest clearings,
И каждый миг среди лесных прогалин,
Among enchanted, wild mountains,
Среди завороженных диких гор,
Among castles in the air and ruins
Среди воздушных замков и развалин
She captivated my eager, childish gaze.
Она пленяла детский жадный взор.
Changing her ineffable outlines,
Меняясь в очертаньях несказанных,
Gliding with her foot over the fabric of dreams,
Скользя своей стопой по ткани снов,
She came from distant shores,
Она пришла с далеких берегов,
From mysterious, mist-shrouded regions,
Из областей загадочно-туманных,
A beauty from islands beyond this world,
Красавицей нездешних островов,
And on a joyous, hot summer’s day,
И в летний день, ликующий и жаркий,
When the vault of heaven shone with fire,
Когда небесный свод огнем блистал,
She passed by, so wondrously bright
Она прошла такой чудесно-яркой,
That I, alas, did not see her.
Что я -- увы! -- ее не увидал.
Yet even when invisible in her own form, she made herself felt by the poet in everything that came from her:
Но и невидимая в своем собственном образе, она давала себя чувствовать поэту во всем, что было от нее:
In the deep silence of solitude,
В глубокой тишине уединенья,
Amid the fragrance of flowers,
Среди благоухания цветов,
To the sound of streams, their ringing song,
Под шум ручьев, под звонкое их пенье,
Through the ceaseless murmur of forests,
Сквозь гул неумолкающих лесов,
She spoke softly with me,
Она со мною тихо говорила,
And everything breathed of her alone:
И все дышало только ей одной,
The river with its silver wave,
Река с своей серебряной волной,
And hosts of clouds, and distant stars,
И сонмы туч, и дальние светила,
The enamoured air, the warm breeze,
Влюбленный воздух, теплый ветерок,
And the sparkling torrent of rain,
И дождевой сверкающий поток,
And the song of summer birds, and all that breathes,
И пенье летних птиц, и все, что дышит,
That feels, sounds, lives and hears.
Что чувствует, звучит, живет и слышит.
In the words of lofty imaginings and dreams,
В словах высоких вымыслов и снов,
And in songs, and in profound prophecies,
И в песнях, и в пророчествах глубоких,
In the inheritance of vanished centuries,
В наследии умчавшихся веков,
Of departed days, both near and distant,
Отшедших дней и близких, и далеких,
In love for others, in the wish to be radiant,
В любви к другим, в желаньи светлым быть,
In the sayings of a noble teaching
В сказаньях благородного ученья,
That bids us forget ourselves for ever
Что нам велит навек себя забыть
And know the blessed meaning of suffering,
И познавать блаженный смысл мученья, --
She shone through and lived in everything
Во всем она сквозила и жила