In which there was truth and harmony.
В чем правда и гармония была.
All true poets knew or felt this ‘feminine Shade’ in one way or another, but few speak of her so clearly; among our own, the clearest of all is Ya. P. Polonsky... No one since Shelley has indicated with such clarity the superhuman, ‘otherworldly’ and at the same time wholly real, indeed seemingly personal, source of pure poetry.
Все истинные поэты так или иначе знали или чувствовали эту "женственную Тень", но немногие так ясно говорят о ней; из наших яснее всех -- Я. П. Полонский... Никто после Шелли не указал с такой ясностью на сверхчеловеческий, "запредельный" и вместе с тем совершенно действительный и даже как бы личный источник чистой поэзии.
From my childhood I remember
В дни ребячества я помню
The wondrous delirium of youth:
Чудный отрочества бред:
I fell in love with the Tsar-Maiden,
Полюбил я Царь-Девицу,
Than whom none in the world is fairer.
Что на свете краше нет.
The sun shone upon her brow,
На челе сияло солнце,
The moon hid in her braid,
Месяц прятался в косе,
Stars glowed red in her plaits:
По косицам рдели звезды, --
God shone in her beauty.
Бог сиял в ее красе.
And that Tsar-Maiden lived
И жила та Царь-Девица
Beyond anyone’s reach,
Недоступна никому
And with golden keys
И ключами золотыми
Locked herself in her tower.
Замыкалась в терему.
Only at night did she come out
Только ночью выходила
To rustle in the shade of birches:
Шелестить в тени берез:
Now she dropped her keys,
То ключи свои роняла,
Now she dropped tears.
То роняла капли слез.
Only on feast days, when I
Только в праздники, когда я
Wandered home half-asleep,
Полусонный брел домой,
From beyond the grove her bright, moist
Из-за рощи яркий, влажный
Eye followed me.
Глаз ее следил за мной.
And how did it happen:
И уж как случилось это, --
Waking or in a dream?!
Наяву или во сне?!
Once, on a spring morning,
Раз она весной в час утра
She glowed rosy in the window:
Зарумянилась в окне:
The curtain stirred,
Всколыхнулась занавеска,
A bush of double roses flared,
Вспыхнул роз махровых куст,
And, closing my eyes, I met
И, закрыв глаза, я встретил
The kiss of fragrant lips.
Поцелуй душистых уст.
But scarcely had I managed
Но едва-едва успел я
To catch the radiance of her face
Блеск лица ее поймать,
When, slipping away, the visitor
Ускользая, гостья ко лбу
Branded her seal upon my brow.
Мне прижгла свою печать.
Since then, nothing can
С той поры ее печати
Wash her seal from me;
Мне ничем уже не смыть,
To the ever-young Tsar-Maiden
Вечно-юной Царь-Девице
I cannot be unfaithful...
Я не в силах изменить...
I wait until, with a second kiss
Жду, -- вторичным поцелуем
Sealing my lips,
Заградив мои уста, --
Beauty, to her secret tower,
Красота в свой тайный терем
Will open the gates for me.
Мне отворит ворота.
“It is clear,” Solovyov adds, “that the poet is sincere here, that this is his true faith, even if at times he wavers in it...” In his clearest understanding, beauty and poetry could no longer be an empty deception; like Shelley, he knew that this was a being and the true essence of all beings, and that if she appeared as a shade, it was not one cast by earthly objects.
"Ясно, -- прибавляет Соловьев, -- что поэт здесь искренен, что это его настоящая вера, хотя бы порою он и колебался в ней..." Для его лучшего сознания красота и поэзия не могли уже быть пустым обманом, он, как и Шелли, знал, что это -- существо и истинная сущность всех существ, и если она и является как тень, то не от земных предметов.
Together with Solovyov, we have quoted the testimony of both poets, who in his opinion were specially chosen by the “female being”. One of them, the greatest, admits that, although he felt this “feminine Shade” in everything, he nevertheless never saw her face to face; the other, although distinguished by her with the seal of a “kiss”, remained for ever in perpetual expectation of the Tsar-Maiden. In other words, both poets knew Sophia in her cosmic rather than personal aspect, sharing in the Sophian character of creation [A3], its beauty. Let us now compare these confessions with Solovyov’s own records.
Мы привели, вместе с Соловьевым, свидетельства обоих поэтов, которые, по его мнению, были особыми избранниками "женского существа". Из них один, величайший, признается, что он, во всем чувствуя эту "женственную Тень", однако лицом к лицу ее все же не увидал, другой же, хотя и был ею отличен печатью "поцелуя", однако навсегда остался в вечном лишь ожидании Царь-Девицы. Иначе говоря, оба поэта ведали Софию не в личном, а в космическом аспекте, будучи причастны софийности твари [A3], ее красе. Теперь сопоставим с этими признаниями записи самого Соловьева.
Unfortunately, the lack of complete information prevents us from providing a precise biographical commentary on his love poems. Moreover, there are a number of poems about which we must remain uncertain whether they refer to some particular object, to the “feminine Shade” from the “otherworldly” realm, or finally to both at once. Thus, for example, the following subtly veiled poem (1892) presents itself to us in a double aspect:
К сожалению, мы не имеем возможности дать точный биографический комментарий к его любовным стихотворениям за отсутствием полных данных. Более того, есть ряд стихотворений, относительно которых приходится колебаться, имеют ли они отношение к какому-либо определенному объекту или же к "женственной Тени" из "запредельного" мира, или, наконец, сразу к обоим. Так двоится в наших глазах, напр<имер>, следующее, тонко завуалированное, стихотворение (1892):