I said to her: your face has appeared,
Я ей сказал: твое лицо явилось,
But I wish to see the whole of you.
Но всю тебя хочу я увидать.
What you freely gave to a child
Чем для ребенка ты не поскупилась,
You surely cannot refuse a young man.
В том юноше нельзя же отказать.
The answer was a summons to Egypt, where the third meeting took place in the desert, described in these terms: having arrived in Egypt,
Ответом был зов в Египет, где и произошло третье свидание в пустыне, описанное такими чертами: приехав в Египет,
Meanwhile I awaited the cherished meeting,
Я ждал, меж тем, заветного свиданья,
And once, in the quiet hour of night,
И вот однажды, в тихий час ночной,
Like the cool breath of a breeze:
Как ветерка прохладное дыханье:
“I am in the desert; follow me there.”
"В пустыне я -- иди туда за мной".
There follows a humorous description of the journey into the desert, at which “you must have laughed”, as did the author with her:
Далее следует юмористическое описание путешествия в пустыню, над которым "смеялась, верно, ты", а с нею вместе и автор:
I laugh with you: gods and men alike
Смеюсь с тобой: богам и людям сродно
Laugh at troubles once they are past.
Смеяться бедам, раз они прошли.
Night in the desert. Cold and stars, in a struggle against sleep.
Ночь в пустыне. Холод и звезды, -- в борьбе со сном.
And long I lay in eerie drowsiness,
И долго я лежал в дремоте жуткой,
And then a breath stirred: “Sleep, my poor friend!”
И вот повеяло; "Усни, мой бедный друг!"
And I fell asleep; when I awoke alert,
И я уснул: когда ж проснулся чутко, --
The earth and vault of heaven breathed of roses.
Дышали розами земля и неба круг.
And in the purple of heavenly radiance,
И в пурпуре небесного блистанья
With eyes filled with azure fire,
Очами полными лазурного огня
You gazed, like the first shining
Глядела ты, как первое сиянье
Of the day of universal creation.
Всемирного и творческого дня.
What is, what was, what shall ever come:
Что есть, что было, что грядет вовеки --
One motionless gaze embraced it all...
Все обнял тут один недвижный взор...
Seas and rivers gleam blue beneath me,
Синеют подо мной моря и реки,
And a distant forest, and the heights of snowy mountains.
И дальний лес, и выси снежных гор.
I saw everything, and everything was but one thing,
Все видел я, и все одно лишь было,
One image alone of feminine beauty...
Один лишь образ женской красоты...
The immeasurable was contained within its measure:
Безмерное в его размер входило, --
Before me, within me, you alone.
Передо мной, во мне -- одна лишь ты.
Oh, radiant one! You have not deceived me:
О, лучезарная! тобой я не обманут:
I saw the whole of you in the desert...
Я всю тебя в пустыне увидал...
Those roses will not fade in my soul,
В моей душе те розы не завянут,
Wherever the surge of life may carry me.
Куда бы ни умчал житейский вал.
A single moment! The vision vanished,
Один лишь миг! Видение сокрылось, --
And the orb of the sun rose into the sky.
И солнца шар всходил на небосклон.
Silence in the desert. My soul prayed,
В пустыне тишина. Душа молилась,
And within it the peal of good tidings never ceased.
И не смолкал в ней благовестный звон.
The poem ends with another address to her:
Стихотворение заканчивается снова обращением к ней:
Eternal companion, I shall not name you,
Подруга вечная, тебя не назову я,
And forgive my faltering melody.
А ты прости нетвердый мой напев.
It is fitting to ask what further naming of the “eternal companion” can be at issue once all her distinguishing features have been given, her complete mystical passport revealed. If this name is Sophia, the Wisdom of God, Solovyov names her dozens of times in his works; besides, is this even a name? Or, alongside it, is there also a proper, personal name of the female figure described, which can either be named or left unnamed? The perplexed question remains unanswered; Schmidt, however, answers it in her own way: this name is “Anna Margarita”.
Уместно спросить, о каком же еще наименовании "вечной подруги" может идти речь, после того, как даны все признаки, явлен ее полный мистический паспорт? Если это имя есть София, Премудрость Божия, то оно названо десятки раз Соловьевым в его сочинениях, да к тому же разве это есть имя! Или же, наряду с ним, речь идет еще о собственном, личном имени описываемого женского лица, которое можно назвать или не назвать? Недоуменный вопрос так и остается без ответа, но на него по-своему ответствует А. Н. Шмидт: это имя -- "Анна Маргарита".
“Three Encounters” gives the most explicit account, admitting of no reinterpretation, of the special, personal character of Vladimir Solovyov’s relationship with Eternal Femininity, which for him took on the features of a hypostatic woman. We find repeated testimony to this in a number of his poems. In view of the importance of the question, we shall quote the most important of them in full or in extracts.
В "Трех Свиданиях" дано наиболее явное, не подлежащее никакому перетолкованию повествование об особом, личном характере отношений, существовавших у Владимира Соловьева к Вечной Женственности, принимавшей для него черты ипостасной женщины. Повторные свидетельства о том мы находим в ряде его стихотворений. Ввиду важности вопроса приведем важнейшие из них полностью, или в отрывках.
One of the foremost places here belongs to a poem recently published (in the sixth edition of the poems), evidently an early one (from the late 1870s?).
Одно из первых мест занимает здесь недавно опубликованная (в 6-м издании стихов) пьеса, очевидно, из ранних (конца 70-х годов?).
Near, far, neither here nor there,
Близко, далеко, не здесь и не там,
In the kingdom of mystical dreams,
В царстве мистических грез,