Carlyle first inscribed his name in the social history of Europe with his pamphlet on Chartism. Amid universal silence and torpor, his indignant, denunciatory voice suddenly thundered out; he flung bitter truth in the face of a hypocritical and cowardly society. Let us briefly recall the historical situation. Chartism means the movement of the English working masses, initially led by English radicals, to achieve universal suffrage. This movement began soon after Lord Grey’s Reform Bill of 1832 and ended in 1848, thus lasting, with interruptions, about fifteen years. From the outset it assumed a very sharp and revolutionary character, so that the government began to take prohibitive and repressive measures. Nevertheless, it continued to grow. On 15 July 1839 a veritable battle occurred between a crowd assembled for a meeting and the police; thirty houses perished in the flames and much blood was shed. Plans circulated for a general strike, the so-called ‘sacred’ month. Reaction triumphed, however; the workers’ parliament dissolved and political trials began. Bourgeois society breathed freely. It celebrated victory over the revolutionary hydra. It was at such a historical moment that Carlyle’s pamphlet Chartism appeared, and his bold and truthful word resounded like God’s thunder amid the general lull. It was all the more significant because it came not from a Chartist at all, but from an author whose attitude towards Chartism was wholly independent and critical, and who was therefore all the more capable of showing the truth of Chartism, its just inner foundations. The pamphlet on Chartism is at the same time one of his most significant social sermons, and already displays the principal features of his social worldview noted above. In the first chapter of the pamphlet on Chartism, Carlyle gives the following characterisation of England’s present condition (‘Condition – of England Question’):
Карлейль впервые вписал свое имя в социальную историю Европы памфлетом о чартизме. Среди всеобщей тишины и оцепенения неожиданно загремел его негодующий обличительный голос; он бросил в лицо лицемерному и трусливому обществу горькую истину. Напомним в двух словах историческое положение вещей. Под чартизмом разумеется движение английских рабочих масс, руководимое вначале английскими радикалами, в целях достижения всеобщего избирательного права. Движение это начинается вскоре после Reformbill’я лорда Грея 1832 года и кончается в 1848 году, следовательно, с перерывами тянется около 15 лет. Движение с самого начала приняло очень резкий и революционный характер, так что правительство стало принимать запретительные и репрессивные меры. Тем не менее оно все разрасталось. 15 июля 1839 года произошло настоящее сражение между народной толпой, собравшейся на митинг, и полицией, 30 домов погибли в пламени, пролилось много крови. Ходили проекты всеобщей забастовки, так наз. «святого» месяца. Однако реакция восторжествовала, рабочий парламент распустился, начались политические процессы. Буржуазное общество вздохнуло свободно. Оно торжествовало победу над революционной гидрой. И вот в такую историческую минуту появился памфлет Карлейля «Chartism», и смелое и правдивое слово его, как Божий гром, загремело среди общего затишья. И оно было тем значительней, что оно исходило вовсе не от чартиста, а от автора, относившегося к чартизму совершенно независимо и критически, но тем более способного показать правду чартизма, его справедливые внутренние основания. Памфлет о чартизме есть вместе с тем и одна из значительнейших его социальных проповедей, и в нем уже сказались основные особенности его социального мировоззрения, указанные выше. В главе первой памфлета о чартизме Карлейль дает следующую характеристику современного положения Англии («Condition - of England Question»):
‘Very many feel that the condition and temper of the working classes are becoming more threatening than before… At such a historical moment, when the “national petition” is carried through the streets in carriages, when, bound with iron hoops and borne by four men, it is presented to the reformed House of Commons, and when Chartism, with up to one and a half million supporters, having achieved nothing with its iron-bound petition, takes up pitchforks and roof tiles and sets fires, at such a time this widespread feeling cannot be regarded as wholly unnatural.’
«Весьма многие чувствуют, что положение и настроение рабочих классов становится более угрожающим, нежели прежде... В такой исторический момент, когда по улицам в экипажах везется «национальная петиция», когда она, окованная железными обручами и несомая 4 людьми, представляется реформированной палате общин и когда чартизм, имеющий до 1½ миллиона сторонников, ничего не достигнув своей окованной железом петицией, берется за вилы и черепицы и зажигает пожары, в такое время это всеобще распространенное чувство не может считаться вполне неестественным».
Addressing those who were already celebrating victory over Chartism, Carlyle says:
Обращаясь к тем, которые уже торжествовали победу над чартизмом, Карлейль говорит:
‘We know from the newspapers that Chartism has been destroyed, that the “reformed ministry” has most successfully suppressed the chimera of Chartism. So the newspapers say, but, alas, most of their readers know that only the “chimera” of Chartism has been suppressed, not the reality. The disorderly and incoherent embodiment that Chartism acquired in recent months, and in which it became noticeable, has been suppressed. Rather, it even collapsed and fell apart under the natural law of gravity; but the living spirit of Chartism has not been suppressed. Chartism means embittered discontent that has become furious and insane, and hence an abnormal condition and temper of England’s working classes. It is merely a new name for something that has had, and will yet have, many different names. The essence of Chartism has deep roots, is grievous and widespread, was not born yesterday and will not end today or tomorrow. The reformed ministry and the rural security police, a new levy of soldiers, grants of money for Birmingham: all this may be good or bad, but all of it can suppress only the embodiment or “chimera” of Chartism. If the spirit remains, ever new embodiments will follow, more or less insane chimeras. The sad fact remains that something known as Chartism has existed and exists; whether it dwindles into a secret conspiracy with pistols, bottles of sulphuric acid and phosphorus matches, or appears openly with pikes and torches, in any case it remains in force until quite different measures have been tried. What does this bitter hatred of the labouring classes mean? Whence does it arise, and where does it lead? To say that it is mad, terrible and inflammatory is not to give an answer. What help can indignation, sentences and transportation to Botany Bay offer here? The Chartists’ torchlight meetings, uprisings and fires are only numerous symptoms on the surface; it is useless to destroy symptoms if the disease remains untouched. The swellings on the surface may be curable or incurable: this matters little while the focus of infection festers within and poisons the springs of life, creating new swellings and seeking new outlets.’
«Мы знаем по газетам, что чартизм уничтожен, что "реформированное министерство" самым успешным образом подавило химеру чартизма. Так говорят газеты, но — увы! — большинство их читателей знают, что подавлена только "химера" чартизма, но не действительность. Нестройное и бессвязное воплощение чартизма, которое получил он за последние месяцы и в котором стал заметен, подавлено. Скорее даже оно рушилось и распалось в силу естественного закона тяготения, но живой дух чартизма не подавлен. Чартизм означает озлобленное недовольство, которое сделалось бешеным и безумным, а следовательно, ненормальное положение и настроение рабочих классов Англии. Это лишь новое имя для того, что имело и будет еще иметь много различных имен. Сущность чартизма имеет глубокие корни, тягостна, широко распространена, порождена не вчера и не окончится сегодня или завтра. Реформированное министерство и сельская полиция безопасности, новый набор солдат, денежные выдачи для Бирмингама — все это хорошо или плохо, но все это способно подавить лишь воплощение или "химеру", чартизма. Если остается дух, то воспоследуют все новые и новые воплощения, более или менее безумные химеры. Печальный факт остается именно тот, что нечто, известное под именем чартизма, существовало и существует; сведется ли это на тайный заговор с пистолетами, бутылками серной кислоты и фосфорными спичками или же выступит открыто с пиками и факелами, во всяком случае, это остается в силе, пока не будут испробованы совсем иные меры. Что значит эта ожесточенная ненависть трудящихся классов? Откуда она проистекает и куда ведет? Сказать, что она безумна, ужасна, воспламенительна, не значит дать ответ. Чем может помочь здесь негодование, приговоры, и ссылки в Ботанибей? Факельные собрания чартистов, восстания и пожары суть лишь многочисленные симптомы на поверхности, бесполезно уничтожать симптомы, если болезнь остается незатронутой. Опухоли на поверхности могут быть излечимы или неизлечимы, это имеет мало значения, пока очаг заразы гноится внутри и отравляет источники жизни, он создает новые опухоли и ищет новые выходы».
Thus, without joining Chartism, and even deeply mistrusting reform based upon ‘ballot boxes’ and parliamentary measures of any kind, Carlyle appeals to the conscience of the nation, of the working class, which, like the fettered Enceladus, produces an earthquake when it begins to stir and stretch its stiffened limbs. Already in this pamphlet Carlyle launches a biting attack upon Parliament, which occupies itself with every sort of trivial question except the one ‘which ought to be the alpha and omega of everything’.
Таким образом, не присоединяясь к чартизму и даже имея глубокое недоверие к реформе, основанной на «избирательных ящиках» и каких-либо парламентских мерах, Карлейль обращается к совести нации, рабочего класса, который, как скованный Энкелад, производит землетрясение, когда начинает шевелиться, расправляя затекшие члены. Уже в этом памфлете Карлейль обрушивается с едкой критикой на парламент, занимающийся всевозможными пустячными вопросами, кроме одного, «который должен быть альфой и омегой всего».
‘To an outside observer it seems that they are forgetting their duty. Is it not their mission and direct purpose to speak of the nation’s welfare? Either they are advocates for that mute and suffering class which cannot speak for itself, or they are something that cannot be named in polite language.’
«Стороннему наблюдателю кажется, что они забывают о своем долге. Разве не является их миссией и прямым назначением говорить о благе нации? Или они суть ходатаи за тот немой страдающий класс, который не может сам говорить, или они представляют собой нечто такое, чего нельзя назвать в вежливых выражениях».
English literature knows no sharper criticism of the existing order of capitalist relations than Carlyle’s. He has remained unsurpassed in this by any English socialist. It is worth noting that the denunciation of capitalism which in German found its most powerful expression in a three-volume scientific treatise devoted to the ‘critique of political economy’ took in English the form of a social sermon of a religious and moral character. The starting points in the two cases are profoundly different: whereas Marx saw capitalism as a historically necessary product of the inevitable dialectic of economic relations, and explained the moral world of capitalist society through those relations, Carlyle saw in capitalism above all ‘mammonism’, a moral disease.
Английская литература не знает более резкой критики существующего строя капиталистических отношений, нежели та, которую дает Карлейль. Он остался непревзойден в этом ни одним из английских социалистов. Заслуживает замечания, что то обличение капитализма, которое на немецком языке с наибольшей силой произведено было в трехтомном научном трактате, посвященном «критике политической экономии», на английском языке получило форму социальной проповеди религиозно-нравственного характера. Исходные точки зрения в том и другом случае глубоко различны: тогда как Маркс видел в капитализме исторически необходимый продукт неизбежной диалектики экономических отношений и этими отношениями объяснял моральный мир капиталистического общества, Карлейль в капитализме видел прежде всего «мамонизм», нравственную болезнь.
‘I should consider it superfluous,’ he says, ‘to call upon the government for measures of relief if I thought that mammonism would continue to remain the fundamental principle of our existence.’ ‘We must confess that with our gospel of mammonism we arrive at strange conclusions. We speak of society and openly preach the most complete separation and isolation. Our life is not mutual aid; rather, under cover of the laws of war called free competition and so forth, it is mutual hostility. In every respect we have utterly forgotten that payment in cash is not the only form of relations between human beings; we suppose, I have not the slightest doubt, that it resolves and liquidates all human obligations. “My starving workers?” replies the wealthy factory-owner. “Do I not hire them honestly in the market? Do I not pay them the agreed sum down to the last kopeck? What further concern can I have for them?” Truly, the service of Mammon is a sorrowful faith. When Cain killed Abel in his own interests and was asked about him, “Where is your brother?”, he at once replied: “Am I my brother’s keeper? Have I not paid my brother his due, what he earned from me?”
«Я счел бы излишним, - говорит он, - призывать правительство к мерам помощи, если бы думал, что мамонизм и вперед останется основным принципом нашего существования». «Нужно сознаться, мы приходим к странным заключениям с своим евангелием мамонизма. Мы говорим об обществе и открыто проповедуем полнейшее разделение и изолированность. Наша жизнь не есть взаимная помощь; скорее она, под прикрытием законов войны, называемой свободным соперничеством и т. д., есть взаимная вражда. Мы совершенно забыли во всех отношениях, что уплата наличностью не есть единственная форма отношений человеческих существ; мы полагаем, нимало не сомневаюсь, что она разрешает и ликвидирует все обязанности человека. "Мои голодающие рабочие? - отвечает богатый собственник фабрики. - Разве я не нанимаю их честно на рынке? Разве я не плачу им до последней копейки условленную сумму? Какое же мне еще может быть до них дело?" Поистине, служение Мамоне есть печальная вера. Когда Каин в своих собственных интересах убил Авеля и был спрошен о нем: "где брат твой?" - то он тотчас ответил: «разве я сторож брату своему? Разве я не уплатил своему брату следующую ему плату, то, что он заработал у меня?»
The commodity form of labour-power, the proletarianisation of the immediate producers, is the central point of both Marx’s economic criticism and Carlyle’s ethical criticism. It is therefore especially instructive to compare their treatments of the same questions, since one criticism may well complement rather than exclude the other.
Товарная форма рабочей силы, пролетаризация непосредственных производителей, есть центральный пункт и экономической критики Маркса, и этической критики Карлейля, и поэтому особенно поучительно сравнивать трактование одних и тех же вопросов у того и другого, причем одна критика может вовсе и не исключать, а восполнять другую.
In accordance with Carlyle’s general standpoint, pauperism, capitalism’s constant companion, is likewise above all a phenomenon of the moral order, a social sin. ‘Pauperism is our socialism grow manifest’ (pauperism is our social sin made outwardly manifest): his entire social criticism is permeated by this proposition.
Соответственно общей точке зрения Карлейля, пауперизм, неизменный спутник капитализма, есть также явление прежде всего нравственного порядка, социальный грех. «Pauperism is our socialism grow manifest» (пауперизм есть наш социальный грех, обнаружившийся вовне); этим положением проникнута вся его социальная критика.
Carlyle had already given a general characterisation of the social order in Chartism. In Sartor Resartus a separate chapter is devoted to a characterisation, full of biting irony and angry sarcasm, of the ‘dandy corporation’, or fashionable gentlemen (book III, chapter X), and the ‘poor-slave corporation’ (the poor), into which modern society has split; he compares them to the positive and negative poles of an electric battery. But most important in the respect under consideration is Carlyle’s Past and Present, devoted to a comparative characterisation of the socio-economic order of the Middle Ages and modern times. Drawing upon the records of a medieval monk, Carlyle depicts monastic life here as the complete opposite of ‘mammonism’: to the same degree that the former was permeated by the moral and religious principle of common solidarity and the organic foundations of life, our own age is disorganised and devoid of every moral principle. The first part bears the characteristic title ‘Midas’. The mythological image of the money-loving king characterises, of course, capitalism, with its riches and unsaleable goods on one side, and its pauperism on the other.
Общая характеристика социального строя дана была Карлейлем уже в «Чартизме». В «Sartor Resartus» особая глава посвящена полной едкой иронии и гневных сарказмов характеристике «корпорации денди», или щеголей (кн. III, гл. X), и «корпорации пур-слэвов» (бедняков), на которых распалось современное общество, они сравниваются им с положительным и отрицательным полюсом электрической батареи. Но самое важное значение в рассматриваемом отношении имеет сочинение Карлейля «Past and Present» (Прошлое и настоящее), посвященное сравнительной характеристике социально-экономического уклада средних веков и нового времени. Основываясь на записках средневекового монаха, Карлейль рисует здесь монастырский быт как полную противоположность «мамонизма»: насколько первый был проникнут нравственно-религиозным началом общей солидарности, органических устоев жизни, настолько дезорганизовано и лишено всякого нравственного начала наше время. Первая часть носит характерное название «Мидас». Мифологическим образом сребролюбивого царя характеризуется, конечно, капитализм с его богатствами и не находящими сбыта товарами, на одной стороне, и с его пауперизмом — на другой.
‘For whom does this wealth exist, England’s wealth? Whom does it bless, whom does it make happier, more beautiful, better, wiser? So far, no one. Our successfully developing industry has so far produced no results; surrounded by wealth, the people starve; amid golden walls and full granaries no one feels content or secure. Midas thirsted for gold and reviled Olympus. He received gold, so that everything he touched turned into it, but this was of little help to him with his long ears.’ ‘Go down among the lower classes wherever you please, in town or country, and by whatever channel, taking the official investigations available on the subject or simply opening your eyes and looking around. The same sorrowful result will always emerge. Namely, one must acknowledge that the working part of the wealthy English nation has sunk or is sinking into a condition which, taking all its aspects into account, has never yet had its equal.’
«Для кого существует это богатство, богатство Англии? Кого оно благословляет, кого делает оно счастливее, красивее, лучше, умнее? До сих пор никого. Наша успешно развивающаяся индустрия не имеет до сих пор никаких результатов; окруженный богатством, голодает народ; среди золотых стен и полных закромов никто не чувствует себя довольным и безопасным. Мидас жаждал золота и поносил Олимп. Он получил золото, так что в него превращалось все, к чему он прикасался, но это помогло мало ему с его длинными ушами». «Спуститесь в низшие классы, куда хотите, в городе ли или в деревне, и через какой угодно канал, взявши официальные исследования, имеющиеся по этому поводу, или просто открыв глаза и осмотревшись вокруг себя. Всегда получится один и тот же печальный результат. Именно придется признать, что рабочая часть богатой английской нации опустилась или опускается до такого состояния, которое, если принять во внимание все его стороны, еще никогда не имело себе равного».
‘I think,’ we read elsewhere, ‘that never since society began has the lot of these silent millions of toilers been so generally unbearable as in the days we now live through. What makes a man unhappy now is not that he dies, even dies of hunger, for many people have died already and we must all die, but that he lives in so wretched a condition without knowing why. To work hard and receive nothing, to be oppressed at heart, exhausted, and moreover alone, estranged, surrounded by universal cold laisser faire: this is to die throughout one’s entire life, amid deaf, dead, endless injustice, as in the accursed iron belly of Phalaris’s bull! This seems, and will for ever seem, unbearable to all whom God has created. Should we be surprised at the French Revolution, Chartism, three-day uprisings? Our times are quite without precedent.’
«Я думаю, - читаем мы в другом месте, - что никогда еще с начала общества судьба этих молчаливых миллионов тружеников не была так в общем невыносима, как в дни, переживаемые нами теперь. Теперь человека делает несчастным не то, что он умирает и даже умирает от голода — многие люди уже умерли, и все мы должны умереть, — но то, что он живет в таком жалком состоянии неизвестно почему. Тяжело работать и ничего не получать, быть удрученным сердцем, утомленным, вдобавок еще одиноким, отчужденным, окруженным всеобщим холодным laisser faire: это значит умирать в течение всей своей жизни, среди глухой, мертвой, бесконечной несправедливости, как в проклятом железном брюхе быка Фалариса! Это представляется и навсегда будет представляться невыносимым для всех, созданных Богом. Удивляться ли Французской революции, чартизму, трехдневным восстаниям? Времена наши прямо беспримерны».
Comparing ‘past and present’, the medieval and the modern social order, Carlyle concludes that the medieval organisation of labour, founded upon certain personal, patriarchal relations between master and serfs, is nevertheless better than the present one, in which it is thought that ‘payment of a certain quantity of pounds and shillings discharges all obligations towards the worker’.
Сравнивая «прошлое и настоящее», средневековый и новейший общественный строй, Карлейль приходит к тому выводу, что средневековая организация труда, основывавшаяся на известных личных патриархальных отношениях между господином и крепостными, все же лучше теперешней, когда думают, что «уплатой известного количества фунтов и шиллингов погашаются все обязательства относительно рабочего».
‘Gurth, the born serf of Cedric the Saxon, deserves pity. Gurth, tending Cedric’s swine in a metal collar, certainly does not represent what I could call a model of human happiness. Nevertheless, this Gurth, who has the blue sky above his head, fresh air and bushes around him, and is at least assured of supper and common shelter, seems happy to me compared with many workers in Lancashire and Buckinghamshire in our time, although they are no one’s born slaves. Gurth’s metal collar did not offend him in the least, because Cedric deserved to be his master (?). The pigs belonged to Cedric, but Gurth also received his small share of them. Gurth felt the inexpressible satisfaction of being connected with other people, even by the coarse means of a collar. He had those set above him, his equals and those subordinate to him. Gurth has long been “emancipated”. He possesses what we call freedom. Freedom, I am told, is something divine. But freedom is precisely not divine if it is freedom to die of hunger.’
«Гурт, урожденный крепостной Кедрика Саксонского, заслуживает сожаления. Гурт, в металлическом ошейнике пасущий свиней Кедрика, конечно, не представляет собой того, что я мог бы назвать образцом человеческого счастья. Но тем не менее этот Гурт, который имеет над головой синее небо, вокруг себя свежий воздух и кустарник и, по крайней мере, уверен в ужине и в общем жилище, кажется мне счастливым по сравнению с многими рабочими из Ланкашира и Буккингамшира в наше время, хотя они и не состоят прирожденными рабами кого бы то ни было. Металлический ошейник Гурта нисколько не оскорблял его, потому что Кедрик заслуживал быть его господином (?). Свиньи принадлежали Кедрику, но и Гурт получал из них свою небольшую долю. Гурт испытывал невыразимое удовлетворение чувствовать себя связанным с другими людьми, хотя бы и грубым средством ошейника. Он имел поставленных над собой, равных себе и себе подчиненных. Гурт давно "эмансипирован". Он обладает тем, что мы называем свободой. Свобода, говорят мне, есть нечто божественное. Но свобода именно и не является божественной, если она есть свобода умирать от голода».
Carlyle depicts typical relations between the employer and the workers in these terms:
Типические отношения между предпринимателем и рабочими Карлейль рисует такими чертами:
‘When the work is finished, the owner of horses must feed his horses through the winter. Suppose he said to his horses: “Quadrupeds, I have no more work for you, but there is plenty of work in the world in general. Do you not know this, or do you still need lectures in political economy on how the steam-engine ultimately creates a greater demand for labour-power than before? Railways are being built in our hemisphere, canals are being dug in the other, much transport is needed. Somewhere in Europe, Asia, Africa or America you will undoubtedly find demand for transport labour. Go and find yourselves employment, God be with you.” The horses, of course, snort and puff out their lips, indicating that Europe, Asia, Africa and America lie outside their field of vision, that they do not know exactly where demand for transport may be found; they cannot find themselves work. They wander separately along country roads fenced on either side. At last, driven by hunger, they jump over and devour other people’s property. The rest is known. Ah, this is no joke at all; perhaps sadder than tears is the laughter forced from humanity by this extension of laisser faire to the whole world, as in Europe in 1839.’
«Хозяин лошадей, когда работа окончена, должен прокармливать своих лошадей в течение зимы. Если бы он сказал своим лошадям: "Четвероногие, я не имею больше работы для вас, но вообще работы существует в мире довольно. Разве вы этого не знаете или нуждаетесь еще в политико-экономических лекциях на тему о том, что паровая машина создает в конце концов больший, чем прежде, спрос на рабочую силу? Железные дороги строятся в нашем полушарии, каналы прорываются в другом, требуется много перевозки. Где-нибудь в Европе, Азии, Африке или Америке вы, без сомнения, найдете спрос на труд перевозки. Идите и ищите себе занятие, Бог с вами". Лошади, конечно, храпят и надувают губы, указывая этим, что Европа, Азия, Африка и Америка лежат вне поля их зрения, что они точно не знают, где именно может быть спрос на перевозку, они не могут найти себе работы. Порознь блуждают они по проселочным дорогам, огражденным справа и слева изгородями. Наконец, гонимые голодом, они перепрыгивают и пожирают чужую собственность. Остальное известно. Ах, это вовсе не шутки, печальней слез является, быть может, смех, вынуждаемый у человечества этим распространением laisser faire на целый мир, как в Европе 1839 года».
Carlyle also dwells on the Irish question, on the preaching of Malthusianism, to which he devotes many biting remarks (although, of course, like Tolstoy he completely ignores the economic problem of population), on poor-law legislation and workhouses, and in general on the various attempts to resolve the social question with palliatives, with some sort of magic pills. He rightly rejects and condemns all these palliatives, pointing out that there is only one means of radical reform: precisely the organisation of labour.
Карлейль останавливается и на ирландском вопросе, и на проповеди мальтузианства, которой посвящает много едких замечаний (причем, конечно, он, как и Толстой, совершенно игнорирует экономическую проблему населения), и на вопросе о законодательстве о бедных и работных домах, вообще на разных попытках разрешить социальный вопрос паллиативами, какими-либо волшебными пилюлями. Он справедливо отвергает и осуждает все эти паллиативы, указывая, что есть только одно средство коренной реформы - это именно организация труда.
‘What can our government do about this great problem of the working class in England? Suppose, indeed, that the insane Corn Laws have been entirely repealed, all discussion of them is over, and we have been given the chance to live and find paid work for a period of ten to twenty years. But what can be expected of the English government to make the existence of millions of workers somewhat less anomalous, somewhat less impossible in the years following these ten or twenty, if indeed even these ten or twenty years arrive? This is the most pertinent question. For all this, both the repeal of the Corn Laws and what may follow it, is only shadows on King Hezekiah’s sundial: the shadow has receded for twenty years, but despite their repeal and free trade it will return by the same path to its former place. Under our present system of individual mammonism and government founded upon laisser faire, this nation cannot exist; and if some means of healing and a new life are not found in this paltry interval, no further reprieve will be granted. The shadow on the sundial will advance without interruption. What, then, can the government do? What is called “the organisation of labour”, rightly understood, is the question of the whole future for all who wish to govern people in that future. But the first, preliminary step towards a solution is: what is to be done with the present millions of workers in England? Here is the imperatively urgent problem of our time, pressing with a truly terrible intensity and menace in these years and days.’
«Что может сделать наше правительство относительно этой великой проблемы рабочего класса в Англии? Действительно, допустим, что безумные хлебные законы совершенно отменены и всякий разговор об этом окончен и на промежуток времени от 10 до 20 лет нам дана возможность жить и находить заработок. Но чего можно ждать от английского правительства, чтобы существование миллионов рабочих сделалось несколько менее аномальным, несколько менее невозможным и в те годы, которые последуют за этими 10 или 20, если только наступят и эти 10 или 20 лет? Это наиболее верный вопрос. Ибо все это — и отмена хлебных законов, и то, что может за этим последовать, — только тени на солнечных часах царя Езекии: тень отдалилась на 20 лет, но она снова, несмотря на отмену их и на свободу торговли, возвратится тем же путем, на прежнее место. При теперешней нашей системе индивидуального мамонизма и правительства, основанного на системе laisser faire, эта нация не может существовать, и если в этот ничтожный промежуток времени не будут найдены некоторые средства исцеления и новая жизнь, тогда не будет уже дано новой отсрочки. Тень на солнечных часах пойдет вперед без перерыва. Что же может сделать правительство? То, что называют «организацией труда, есть правильно понятое, вопрос всего будущего для всех, кто хочет в этом будущем управлять людьми. Но первый, предварительный шаг к разрешению: что делать с современными миллионами рабочих в Англии? Вот повелительно-настоятельная проблема нашего времени, давящая поистине страшной интенсивностью и грозностью в эти года и дни».
We see that in criticism of the capitalist order one can go no further than Carlyle. Equally just is his opinion that the sole salvation from the evils of capitalism lies only in its complete elimination: the disorganisation of labour, the spontaneous, thing-like relations established by capitalism, must be replaced by a planned organisation of labour and the social management of production. What now sounds like an elementary truth was far from presenting itself to Carlyle with such clarity of principle against the background of the dominant classical political economy; and in this respect Carlyle should be counted among the spiritual fathers of modern socialism.
Мы видим, что в критике капиталистического строя дальше Карлейля идти некуда. Вполне справедливо также его мнение, что единственным спасением от зол капитализма является только совершенное его устранение; дезорганизованность труда, стихийные отношения вещного характера, установляемые капитализмом, следует заменить планомерной организацией труда, общественным ведением производства. То, что в настоящее время звучит азбучной истиной, на фоне господствующей классической политической экономии Карлейлю далеко не представлялось с такой принципиальной ясностью, и в этом отношении Карлейля следует причислить к духовным отцам новейшего социализма.
Carlyle’s radical demands, however, sound too abstract; they do not unfold into a programme of social policy, do not take on flesh and blood. Worse still, Carlyle himself diminishes the significance of his standpoint by turning his back or his side to the real historical movements discussed above. Professor Schulze-Gaevernitz also finds a practical programme in Carlyle; yet one could find it just as successfully in Tolstoy, whereas in reality it is equally absent from both. In Carlyle we find a tendency to solve the socio-economic question of modern times by means borrowed from, and applicable to, the economic order of the Middle Ages. This is possible only because precisely those specific difficulties to which the old methods of organisation are wholly inapplicable are overlooked. Similarly, before our eyes L. N. Tolstoy solves all the problems of capitalism and urban life, problems corresponding to a particular stage of economic development and connected, among other things, with a certain population density, by putting everyone on the land and returning them to agricultural labour. Neither approach can even be seriously discussed as a socio-economic prescription, still less as a panacea.
Однако радикальные требования у Карлейля звучат слишком абстрактно, не развертываются в программу социальной политики, не воплощаются в плоть и кровь. И мало того, Карлейль сам умаляет значение своей точки зрения тем, что становится спиной или боком к тем реальным историческим течениям, о которых была речь уже выше. Проф. Шульце-Геверниц находит у Карлейля и практическую программу, однако с тем же успехом ее можно найти и у Толстого; но на самом деле она одинаково отсутствует и у того и у другого. Мы находим у Карлейля стремление решать социально-экономический вопрос нового времени средствами, заимствованными и применимыми к хозяйственному укладу средневековья; это возможно только потому, что при этом приглядываются именно те специфические трудности, для которых совершенно неприменимы старые приемы организации. Подобным же образом на наших глазах Л. Н. Толстой все проблемы капитализма и городской жизни, соответствующие определенной ступени хозяйственного развития и, между прочим, связанные с определенной густотой населения, разрешает, сажая всех на землю и возвращая к земледельческому труду. И то и другое не может быть даже серьезно обсуждаемо в качестве социально-экономического рецепта, а уж тем более панацеи.
Carlyle sought to apply his theory of heroic service to economic life too, in his teaching about the guiding role of a spiritual aristocracy, the ‘captains of labour’, in the organisation of production. He sharply distinguished these leaders of industry from the existing representatives of the landed aristocracy and industrial bourgeoisie, upon whom his angry satirical lash often descended. He viewed the social problem to a considerable extent as a task of social education, insoluble without applying a spiritual principle of hierarchy, distinguishing leaders from the rank and file. He applied the Platonic ideal of social aristocracy, the rule of the wise (and at the same time of the righteous), to economic life. The fruitfulness of this idea is still far from fully appreciated by contemporaries, although it has found supporters, for example in the celebrated J. Ruskin.
Карлейль стремился применить свою теорию героического служения и к экономической жизни в своем учении о руководящей роли духовной аристократии, «капитанов труда», в организации производства. Этих вождей промышленности он очень отличал от существующих представителей земельной аристократии и промышленной буржуазии, на которых часто опускался его гневный сатирический бич. Общественная проблема рассматривалась им в значительной мере как задача общественного воспитания, неразрешимая вне применения духовного иерархизма, различения вождей и рядовых. Платоновский идеал социал-аристократизма, господства мудрецов (и вместе с тем праведников) был применен им к экономической жизни. Плодотворность этой идеи далеко еще не в полной мере оценена современниками, хотя она и находила себе сторонников, например в лице знаменитого Дж. Рёскина.
Carlyle deserves great credit for formulating the social question as an ethical and, ultimately, a religious question. He showed with complete clarity that the society which has engendered the social evil surrounding us bears moral responsibility for it: it is that society’s social sin. And before any action is taken upon it, it must be recognised as such. He embodies a type of religious radicalism, connecting the rejection of prevailing injustice with the genuine mystical foundations of life and spirit. And acquaintance with Carlyle’s spiritual character, in order to understand this type in its strength and also in its weakness and limitations, retains its instructive value for our own day.
Карлейлю принадлежит великая заслуга формулировать социальный вопрос как этический и, в последнем счете, религиозный вопрос. Он показал с полной очевидностью, что за окружающее социальное зло несет нравственную ответственность породившее его общество, оно есть его социальный грех. И раньше всякого на него воздействия оно должно быть осознано как таковое. Он выражает собою тип религиозного радикализма, связывая отрицание царящей неправды с подлинными мистическими основами жизни и духа. И знакомство с духовным обликом Карлейля в целях понимания этого типа в его силе, а вместе и в его слабости и ограниченности сохраняет свою поучительность и для наших дней.