But as soon as she went out, he got up, latched the door, undid the parcel which Razumihin had brought in that evening and had tied up again and began dressing. Strange to say, he seemed immediately to have become perfectly calm; not a trace of his recent delirium nor of the panic fear that had haunted him of late. It was the first moment of a strange sudden calm. His movements were precise and definite; a firm purpose was evident in them. “To-day, to-day,” he muttered to himself. He understood that he was still weak, but his intense spiritual concentration gave him strength and self-confidence. He hoped, moreover, that he would not fall down in the street. When he had dressed in entirely new clothes, he looked at the money lying on the table, and after a moment’s thought put it in his pocket. It was twenty-five roubles. He took also all the copper change from the ten roubles spent by Razumihin on the clothes. Then he softly unlatched the door, went out, slipped downstairs and glanced in at the open kitchen door. Nastasya was standing with her back to him, blowing up the landlady’s samovar. She heard nothing. Who would have dreamed of his going out, indeed? A minute later he was in the street.
Но только что она вышла, он встал, заложил крючком дверь, развязал принесенный давеча Разумихиным и им же снова завязанный узел с платьем и стал одеваться. Странное дело: казалось, он вдруг стал совершенно спокоен; не было ни полоумного бреду, как давеча, ни панического страху, как во все последнее время. Это была первая минута какого-то странного, внезапного спокойствия. Движения его были точны и ясны, в них проглядывало твердое намерение. «Сегодня же, сегодня же!..» — бормотал он про себя. Он понимал, однако, что еще слаб, но сильнейшее душевное напряжение, дошедшее до спокойствия, до неподвижной идеи, придавало ему сил и самоуверенности; он, впрочем, надеялся, что не упадет на улице. Одевшись совсем, во все новое, он взглянул на деньги, лежавшие на столе, подумал и положил их в карман. Денег было двадцать пять рублей. Взял тоже и все медные пятаки, сдачу с десяти рублей, истраченных Разумихиным на платье. Затем тихо снял крючок, вышел из комнаты, спустился по лестнице и заглянул в отворенную настежь кухню: Настасья стояла к нему задом и, нагнувшись, раздувала хозяйский самовар. Она ничего не слыхала. Да и кто мог предположить, что он уйдет? Через минуту он был уже на улице.
It was nearly eight o’clock, the sun was setting. It was as stifling as before, but he eagerly drank in the stinking, dusty town air. His head felt rather dizzy; a sort of savage energy gleamed suddenly in his feverish eyes and his wasted, pale and yellow face. He did not know and did not think where he was going, he had one thought only: “that all this must be ended to-day, once for all, immediately; that he would not return home without it, because he would not go on living like that.” How, with what to make an end? He had not an idea about it, he did not even want to think of it. He drove away thought; thought tortured him. All he knew, all he felt was that everything must be changed “one way or another,” he repeated with desperate and immovable self-confidence and determination.
Было часов восемь, солнце заходило. Духота стояла прежняя; но с жадностью дохнул он этого вонючего, пыльного, зараженного городом воздуха. Голова его слегка было начала кружиться; какая-то дикая энергия заблистала вдруг в его воспаленных глазах и в его исхудалом бледно-желтом лице. Он не знал, да и не думал о том, куда идти; он знал одно: «что все это надо кончить сегодня же, за один раз, сейчас же; что домой он иначе не воротится, потому что не хочет так жить». Как кончить? Чем кончить? Об этом он не имел и понятия, да и думать не хотел. Он отгонял мысль: мысль терзала его. Он только чувствовал и знал, что надо, чтобы все переменилось, так или этак, «хоть как бы то ни было», повторял он с отчаянною, неподвижною самоуверенностью и решимостью.
From old habit he took his usual walk in the direction of the Hay Market. A dark-haired young man with a barrel organ was standing in the road in front of a little general shop and was grinding out a very sentimental song. He was accompanying a girl of fifteen, who stood on the pavement in front of him. She was dressed up in a crinoline, a mantle and a straw hat with a flame-coloured feather in it, all very old and shabby. In a strong and rather agreeable voice, cracked and coarsened by street singing, she sang in hope of getting a copper from the shop. Raskolnikov joined two or three listeners, took out a five copeck piece and put it in the girl’s hand. She broke off abruptly on a sentimental high note, shouted sharply to the organ grinder “Come on,” and both moved on to the next shop.
По старой привычке, обыкновенным путем своих прежних прогулок, он прямо направился на Сенную. Не доходя Сенной, на мостовой, перед мелочною лавкой, стоял молодой черноволосый шарманщик и вертел какойто весьма чувствительный романс. Он аккомпанировал стоявшей впереди его на тротуаре девушке, лет пятнадцати, одетой как барышня, в кринолине, в мантильке, в перчатках и в соломенной шляпке с огненного цвета пером; все это было старое и истасканное. Уличным, дребезжащим, но довольно приятным и сильным голосом она выпевала романс, в ожидании двухкопеечника из лавочки. Раскольников приостановился рядом с двумя-тремя слушателями, послушал, вынул пятак и положил в руку девушке. Та вдруг пресекла пение на самой чувствительной и высокой нотке, точно отрезала, резко крикнула шарманщику: «будет!», и оба поплелись дальше, к следующей лавочке.
“Do you like street music?” said Raskolnikov, addressing a middle-aged man standing idly by him. The man looked at him, startled and wondering. “I love to hear singing to a street organ,” said Raskolnikov, and his manner seemed strangely out of keeping with the subject--“I like it on cold, dark, damp autumn evenings--they must be damp--when all the passers-by have pale green, sickly faces, or better still when wet snow is falling straight down, when there’s no wind--you know what I mean?--and the street lamps shine through it...”
— Любите вы уличное пение? — обратился вдруг Раскольников к одному, уже немолодому, прохожему, стоявшему рядом с ним у шарманки и имевшему вид фланера. Тот дико посмотрел и удивился. — Я люблю, — продолжал Раскольников, но с таким видом, как будто вовсе не об уличном пении говорил, — я люблю, как поют под шарманку в холодный, темный и сырой осенний вечер, непременно в сырой, когда у всех прохожих бледнозеленые и больные лица; или, еще лучше, когда снег мокрый падает, совсем прямо, без ветру, знаете? а сквозь него фонари с газом блистают…
“I don’t know.... Excuse me...” muttered the stranger, frightened by the question and Raskolnikov’s strange manner, and he crossed over to the other side of the street.
— Не знаю-с… Извините… — пробормотал господин, испуганный и вопросом, и странным видом Раскольникова, и перешел на другую сторону улицы.
Raskolnikov walked straight on and came out at the corner of the Hay Market, where the huckster and his wife had talked with Lizaveta; but they were not there now. Recognising the place, he stopped, looked round and addressed a young fellow in a red shirt who stood gaping before a corn chandler’s shop.
Раскольников пошел прямо и вышел к тому углу на Сенной, где торговали мещанин и баба, разговаривавшие тогда с Лизаветой; но теперь их не было. Узнав место, он остановился, огляделся и оборотился к молодому парню в красной рубахе, зевавшему у входа в мучной лабаз.
“Isn’t there a man who keeps a booth with his wife at this corner?”
— Это мещанин ведь торгует тут на углу, с бабой, с женой, а?
“All sorts of people keep booths here,” answered the young man, glancing superciliously at Raskolnikov.
— Всякие торгуют, — отвечал парень, свысока обмеривая Раскольникова.
“What’s his name?”
— Как его зовут?
“What he was christened.”
— Как крестили, так и зовут.
“Aren’t you a Zaraïsky man, too? Which province?”
— Уж и ты не зарайский ли? Которой губернии?
The young man looked at Raskolnikov again.
Парень снова посмотрел на Раскольникова.
“It’s not a province, your excellency, but a district. Graciously forgive me, your excellency!”
— У нас, ваше сиятельство, не губерния, а уезд, а ездил-то брат, а я дома сидел, так и не знаю-с… Уж простите, ваше сиятельство, великодушно.
“Is that a tavern at the top there?”
— Это харчевня, наверху-то?
“Yes, it’s an eating-house and there’s a billiard-room and you’ll find princesses there too.... La-la!”
— Это трахтир, и бильярд имеется; и прынцессы найдутся… Люли!
Raskolnikov crossed the square. In that corner there was a dense crowd of peasants. He pushed his way into the thickest part of it, looking at the faces. He felt an unaccountable inclination to enter into conversation with people. But the peasants took no notice of him; they were all shouting in groups together. He stood and thought a little and took a turning to the right in the direction of V. He had often crossed that little street which turns at an angle, leading from the market-place to Sadovy Street. Of late he had often felt drawn to wander about this district, when he felt depressed, that he might feel more so. Now he walked along, thinking of nothing. At that point there is a great block of buildings, entirely let out in dram shops and eating-houses; women were continually running in and out, bare-headed and in their indoor clothes. Here and there they gathered in groups, on the pavement, especially about the entrances to various festive establishments in the lower storeys. From one of these a loud din, sounds of singing, the tinkling of a guitar and shouts of merriment, floated into the street. A crowd of women were thronging round the door; some were sitting on the steps, others on the pavement, others were standing talking. A drunken soldier, smoking a cigarette, was walking near them in the road, swearing; he seemed to be trying to find his way somewhere, but had forgotten where. One beggar was quarrelling with another, and a man dead drunk was lying right across the road. Raskolnikov joined the throng of women, who were talking in husky voices. They were bare-headed and wore cotton dresses and goatskin shoes. There were women of forty and some not more than seventeen; almost all had blackened eyes.
Раскольников перешел через площадь. Там, на углу, стояла густая толпа народа, все мужиков. Он залез в самую густоту, заглядывая в лица. Его почему-то тянуло со всеми заговаривать. Но мужики не обращали внимания на него, и все что-то галдели про себя, сбиваясь кучками. Он постоял, подумал и пошел направо, тротуаром, по направлению к В-му. Миновав площадь, он попал в переулок… Он и прежде проходил этим коротеньким переулком, делающим колено и ведущим с площади в Садовую. В последнее время его даже тянуло шляться по всем этим местам, когда тошно становилось, «чтоб еще тошней было». Теперь же он вошел, ни о чем не думая. Тут есть большой дом, весь под распивочными и прочими съестно-выпивательными заведениями; из них поминутно выбегали женщины, одетые, как ходят «по соседству» — простоволосые и в одних платьях. В двух-трех местах они толпились на тротуаре группами, преимущественно у сходов в нижний этаж, куда, по двум ступенькам, можно было спускаться в разные весьма увеселительные заведения. В одном из них, в эту минуту, шел стук и гам на всю улицу, тренькала гитара, пели песни, и было очень весело. Большая группа женщин толпилась у входа; иные сидели на ступеньках, другие на тротуаре, третьи стояли и разговаривали. Подле, на мостовой, шлялся, громко ругаясь, пьяный солдат с папироской и, казалось, куда-то хотел войти, но как будто забыл куда. Один оборванец ругался с другим оборванцем, и какойто мертво-пьяный валялся поперек улицы. Раскольников остановился у большой группы женщин. Они разговаривали сиплыми голосами; все были в ситцевых платьях, в козловых башмаках и простоволосые. Иным было лет за сорок, но были и лет по семнадцати, почти все с глазами подбитыми.
He felt strangely attracted by the singing and all the noise and uproar in the saloon below.... someone could be heard within dancing frantically, marking time with his heels to the sounds of the guitar and of a thin falsetto voice singing a jaunty air. He listened intently, gloomily and dreamily, bending down at the entrance and peeping inquisitively in from the pavement.
Его почему-то занимало пенье и весь этот стук и гам, там, внизу… Оттуда слышно было, как среди хохота и взвизгов, под тоненькую фистулу разудалого напева и под гитару, кто-то отчаянно отплясывал, выбивая такт каблуками. Он пристально, мрачно и задумчиво слушал, нагнувшись у входа и любопытно заглядывал с тротуара в сени.
“Oh, my handsome soldier Don’t beat me for nothing,”
Ты мой бутошник прикрасной Ты не бей меня напрасно! -
trilled the thin voice of the singer. Raskolnikov felt a great desire to make out what he was singing, as though everything depended on that.
разливался тоненький голос певца. Раскольникову ужасно захотелось расслушать, что поют, точно в этом и было все дело.
“Shall I go in?” he thought. “They are laughing. From drink. Shall I get drunk?”
«Не зайти ли? — подумал он. — Хохочут! Спьяну. А что ж, не напиться ли пьяным?»
“Won’t you come in?” one of the women asked him. Her voice was still musical and less thick than the others, she was young and not repulsive--the only one of the group.
— Не зайдете, милый барин? — спросила одна из женщин довольно звонким и не совсем еще осипшим голосом. Она была молода и даже не отвратительна - одна из всей группы.
“Why, she’s pretty,” he said, drawing himself up and looking at her.
— Вишь, хорошенькая! — отвечал он, приподнявшись и поглядев на нее.
She smiled, much pleased at the compliment.
Она улыбнулась; комплимент ей очень понравился.
“You’re very nice looking yourself,” she said.
— Вы и сами прехорошенькие, — сказала она.
“Isn’t he thin though!” observed another woman in a deep bass. “Have you just come out of a hospital?”
— Какие худые! — заметила басом другая, — из больницы, что ль выписались?
“They’re all generals’ daughters, it seems, but they have all snub noses,” interposed a tipsy peasant with a sly smile on his face, wearing a loose coat. “See how jolly they are.”
— Кажись и генеральские дочки, а носы все курносые! — перебил вдруг подошедший мужик, навеселе, в армяке нараспашку и с хитро смеющейся харей. - Вишь, веселье!
“Go along with you!”
— Проходи, коль пришел!
“I’ll go, sweetie!”
— Пройду! Сласть!
And he darted down into the saloon below. Raskolnikov moved on.
И он кувыркнулся вниз. Раскольников тронулся дальше.
“I say, sir,” the girl shouted after him.
— Послушайте, барин! — крикнула вслед девица.
She hesitated.
Она законфузилась.
“I’ll always be pleased to spend an hour with you, kind gentleman, but now I feel shy. Give me six copecks for a drink, there’s a nice young man!”
— Я, милый барин, всегда с вами рада буду часы разделить, а теперь вот как-то совести при вас не соберу. Подарите мне, приятный кавалер, шесть копеек на выпивку!
Raskolnikov gave her what came first--fifteen copecks.
Раскольников вынул сколько вынулось: три пятака.
“Ah, what a good-natured gentleman!”
— Ах, какой добреющий барин!
“What’s your name?”
— Как тебя зовут?
“Ask for Duclida.”
— А Дуклиду спросите.
“Well, that’s too much,” one of the women observed, shaking her head at Duclida. “I don’t know how you can ask like that. I believe I should drop with shame....”
— Нет уж, это что же, — вдруг заметила одна из группы, качая головой на Дуклиду. — Это уж я и не знаю, как это так просить! Я бы, кажется, от одной только совести провалилась…
Raskolnikov looked curiously at the speaker. She was a pock-marked wench of thirty, covered with bruises, with her upper lip swollen. She made her criticism quietly and earnestly. “Where is it,” thought Raskolnikov. “Where is it I’ve read that someone condemned to death says or thinks, an hour before his death, that if he had to live on some high rock, on such a narrow ledge that he’d only room to stand, and the ocean, everlasting darkness, everlasting solitude, everlasting tempest around him, if he had to remain standing on a square yard of space all his life, a thousand years, eternity, it were better to live so than to die at once! Only to live, to live and live! Life, whatever it may be!... How true it is! Good God, how true! Man is a vile creature!... And vile is he who calls him vile for that,” he added a moment later.
Раскольников любопытно поглядел на говорившую. Это была рябая девка, лет тридцати, вся в синяках, с припухшею верхнею губой. Говорила и осуждала она спокойно и серьезно. «Где это, — подумал Раскольников, идя далее, — где это я читал, как один приговоренный к смерти, за час до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, — а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, — и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, — то лучше так жить, чем сейчас умирать! Только бы жить, жить и жить! Как бы ни жить — только жить!.. Экая правда! Господи, какая правда! Подлец человек! И подлец тот, кто его за это подлецом называет», — прибавил он через минуту.
He went into another street. “Bah, the Palais de Cristal! Razumihin was just talking of the Palais de Cristal. But what on earth was it I wanted? Yes, the newspapers.... Zossimov said he’d read it in the papers. Have you the papers?” he asked, going into a very spacious and positively clean restaurant, consisting of several rooms, which were, however, rather empty. Two or three people were drinking tea, and in a room further away were sitting four men drinking champagne. Raskolnikov fancied that Zametov was one of them, but he could not be sure at that distance. “What if it is?” he thought.
Он вышел на другую улицу: «Ба! „Хрустальный дворец“! Давеча Разумихин говорил про „Хрустальный дворец“. Только, чего бишь я хотел-то? Да, прочесть!.. Зосимов говорил, что в газетах читал…» — Газеты есть? — спросил он, входя в весьма просторное и даже опрятное трактирное заведение о нескольких комнатах, впрочем довольно пустых. Два-три посетителя пили чай, да в одной дальней комнате сидела группа, человека в четыре, и пили шампанское. Раскольникову показалось, что между ними Заметов. Впрочем, издали нельзя было хорошо рассмотреть. «А пусть!» — подумал он.
“Will you have vodka?” asked the waiter.
— Водки прикажете-с? — спросил половой.
“Give me some tea and bring me the papers, the old ones for the last five days, and I’ll give you something.”
— Чаю подай. Да принеси ты мне газет, старых, этак дней за пять сряду, а я тебе на водку дам.
“Yes, sir, here’s to-day’s. No vodka?”
— Слушаю-с. Вот сегодняшние-с. И водки прикажете-с?
The old newspapers and the tea were brought. Raskolnikov sat down and began to look through them. “Oh, damn... these are the items of intelligence. An accident on a staircase, spontaneous combustion of a shopkeeper from alcohol, a fire in Peski... a fire in the Petersburg quarter... another fire in the Petersburg quarter... and another fire in the Petersburg quarter.... Ah, here it is!” He found at last what he was seeking and began to read it. The lines danced before his eyes, but he read it all and began eagerly seeking later additions in the following numbers. His hands shook with nervous impatience as he turned the sheets. Suddenly someone sat down beside him at his table. He looked up, it was the head clerk Zametov, looking just the same, with the rings on his fingers and the watch-chain, with the curly, black hair, parted and pomaded, with the smart waistcoat, rather shabby coat and doubtful linen. He was in a good humour, at least he was smiling very gaily and good-humouredly. His dark face was rather flushed from the champagne he had drunk.
Старые газеты и чай явились. Раскольников уселся и стал отыскивать: «Излер — Излер — Ацтеки — Ацтеки — Излер — Бартола — Массимо — Ацтеки - Излер… фу, черт! А, вот отметки: провалилась с лестницы — мещанин сгорел с вина — пожар на Песках — пожар на Петербургской — еще пожар на Петербургской- еще пожар на Петербургской — Излер — Излер — Излер — Излер - Массимо… А вот…» Он отыскал наконец то, чего добивался, и стал читать; строки прыгали в его глазах, он, однако ж, дочел все «известие» и жадно принялся отыскивать в следующих нумерах позднейшие прибавления. Руки его дрожали, перебирая листы, от судорожного нетерпения. Вдруг кто-то сел подле него, за его столом. Он заглянул — Заметов, тот же самый Заметов и в том же виде, с перстнями, с цепочками, с пробором в черных вьющихся и напомаженных волосах, в щегольском жилете и в несколько потертом сюртуке и несвежем белье. Он был весел, по крайней мере очень весело и добродушно улыбался. Смуглое лицо его немного разгорелось от выпитого шампанского.
“What, you here?” he began in surprise, speaking as though he’d known him all his life. “Why, Razumihin told me only yesterday you were unconscious. How strange! And do you know I’ve been to see you?”
— Как! Вы здесь? — начал он с недоумением и таким тоном, как бы век был знаком, — а мне вчера еще говорил Разумихин, что вы все не в памяти. Вот странно! А ведь я был у вас…
Raskolnikov knew he would come up to him. He laid aside the papers and turned to Zametov. There was a smile on his lips, and a new shade of irritable impatience was apparent in that smile.
Раскольников знал, что он подойдет. Он отложил газеты и поворотился к Заметову. На его губах была усмешка, и какое-то новое раздражительное нетерпение проглядывало в этой усмешке.
“I know you have,” he answered. “I’ve heard it. You looked for my sock.... And you know Razumihin has lost his heart to you? He says you’ve been with him to Luise Ivanovna’s--you know, the woman you tried to befriend, for whom you winked to the Explosive Lieutenant and he would not understand. Do you remember? How could he fail to understand--it was quite clear, wasn’t it?”
— Это я знаю, что вы были, — отвечал он, — слышал-с. Носок отыскивали… А знаете, Разумихин от вас без ума, говорит, что вы с ним к Лавизе Ивановне ходили, вот про которую вы старались тогда, поручику-то Пороху мигали, а он все не понимал, помните? Уж как бы, кажется, не понять - дело ясное… а?
“What a hot head he is!”
— А уж какой он буян!
“The explosive one?”
— Порох-то?
“No, your friend Razumihin.”
— Нет, приятель ваш, Разумихин…
“You must have a jolly life, Mr. Zametov; entrance free to the most agreeable places. Who’s been pouring champagne into you just now?”
— А хорошо вам жить, господин Заметов; в приятнейшие места вход беспошлинный! Кто это вас сейчас шампанским-то наливал?
“We’ve just been... having a drink together.... You talk about pouring it into me!”
— А это мы… выпили… Уж и наливал?!
“By way of a fee! You profit by everything!” Raskolnikov laughed, “it’s all right, my dear boy,” he added, slapping Zametov on the shoulder. “I am not speaking from temper, but in a friendly way, for sport, as that workman of yours said when he was scuffling with Dmitri, in the case of the old woman....”
— Гонорарий! Всем пользуетесь! — Раскольников засмеялся. — Ничего, добреющий мальчик, ничего! — прибавил он, стукнув Заметова по плечу, — я ведь не назло, «а по всей то есь любови, играючи» говорю, вот как работникто ваш говорил, когда он Митьку тузил, вот, по старухиному-то делу.
“How do you know about it?”
— А вы почем знаете?
“Perhaps I know more about it than you do.”
— Да я, может, больше вашего знаю.
“How strange you are.... I am sure you are still very unwell. You oughtn’t to have come out.”
— Чтой-то какой вы странный… Верно, еще очень больны. Напрасно вышли…
“Oh, do I seem strange to you?”
— А я вам странным кажусь?
“Yes. What are you doing, reading the papers?”
— Да. Что это вы газеты читаете?
“There’s a lot about the fires.”
— Много про пожары пишут…
“No, I am not reading about the fires.” Here he looked mysteriously at Zametov; his lips were twisted again in a mocking smile. “No, I am not reading about the fires,” he went on, winking at Zametov. “But confess now, my dear fellow, you’re awfully anxious to know what I am reading about?”
— Нет, я не про пожары. — Тут он загадочно посмотрел на Заметова; насмешливая улыбка опять искривила его губы. — Нет, я не про пожары, - продолжал он, подмигивая Заметову. — А сознайтесь, милый юноша, что вам ужасно хочется знать, про что я читал?
“I am not in the least. Mayn’t I ask a question? Why do you keep on...?”
— Вовсе не хочется; я так спросил. Разве нельзя спросить? Что вы все…
“Listen, you are a man of culture and education?”
— Послушайте, вы человек образованный, литературный, а?
“I was in the sixth class at the gymnasium,” said Zametov with some dignity.
— Я из шестого класса гимназии, — отвечал Заметов с некоторым достоинством.
“Sixth class! Ah, my cock-sparrow! With your parting and your rings--you are a gentleman of fortune. Foo! what a charming boy!” Here Raskolnikov broke into a nervous laugh right in Zametov’s face. The latter drew back, more amazed than offended.
— Из шестого! Ах ты мой воробушек! С пробором, в перстнях — богатый человек! Фу, какой миленький мальчик! — Тут Раскольников залился нервным смехом, прямо в лицо Заметову. Тот отшатнулся, и не то чтоб обиделся, а уж очень удивился.
“Foo! how strange you are!” Zametov repeated very seriously. “I can’t help thinking you are still delirious.”
— Фу, какой странный! — повторил Заметов очень серьезно. — Мне сдается, что вы все еще бредите.
“I am delirious? You are fibbing, my cock-sparrow! So I am strange? You find me curious, do you?”
— Брежу? Врешь, воробушек!.. Так я странен? Ну, а любопытен я вам, а? Любопытен?
“Yes, curious.”
— Любопытен.
“Shall I tell you what I was reading about, what I was looking for? See what a lot of papers I’ve made them bring me. Suspicious, eh?”
— Так сказать, про что я читал, что разыскивал? Ишь ведь сколько нумеров велел натащить! Подозрительно, а?
“Well, what is it?”
— Ну, скажите.
“You prick up your ears?”
— Ушки на макушке?
“How do you mean--‘prick up my ears’?”
— Какая еще там макушка?
“I’ll explain that afterwards, but now, my boy, I declare to you... no, better ‘I confess’... No, that’s not right either; ‘I make a deposition and you take it.’ I depose that I was reading, that I was looking and searching....” he screwed up his eyes and paused. “I was searching--and came here on purpose to do it--for news of the murder of the old pawnbroker woman,” he articulated at last, almost in a whisper, bringing his face exceedingly close to the face of Zametov. Zametov looked at him steadily, without moving or drawing his face away. What struck Zametov afterwards as the strangest part of it all was that silence followed for exactly a minute, and that they gazed at one another all the while.
— После скажу, какая макушка, а теперь, мой милейший, объявляю вам… нет, лучше: «сознаюсь»… Нет, и это не то: «показание даю, а вы снимаете» - вот как! Так даю показание, что читал, интересовался… отыскивал… разыскивал… — Раскольников прищурил глаза и выждал, — разыскивал — и для того и зашел сюда — об убийстве старухи чиновницы, — произнес он наконец, почти шепотом, чрезвычайно приблизив свое лицо к лицу Заметова. Заметов смотрел на него прямо в упор, не шевелясь и не отодвигая своего лица от его лица. Страннее всего показалось потом Заметову, что ровно целую минуту длилось у них молчание и ровно целую минуту они так друг на друга глядели.
“What if you have been reading about it?” he cried at last, perplexed and impatient. “That’s no business of mine! What of it?”
— Ну что ж что читали? — вскричал он вдруг в недоумении и в нетерпении. — Мне-то какое дело! Что ж в том?
“The same old woman,” Raskolnikov went on in the same whisper, not heeding Zametov’s explanation, “about whom you were talking in the police-office, you remember, when I fainted. Well, do you understand now?”
— Это вот та самая старуха, — продолжал Раскольников, тем же шепотом и не шевельнувшись от восклицания Заметова, — та самая, про которую, помните, когда стали в конторе рассказывать, а я в обморок-то упал. Что, теперь понимаете?
“What do you mean? Understand... what?” Zametov brought out, almost alarmed.
— Да что такое? Что… «понимаете»? — произнес Заметов почти в тревоге.
Raskolnikov’s set and earnest face was suddenly transformed, and he suddenly went off into the same nervous laugh as before, as though utterly unable to restrain himself. And in one flash he recalled with extraordinary vividness of sensation a moment in the recent past, that moment when he stood with the axe behind the door, while the latch trembled and the men outside swore and shook it, and he had a sudden desire to shout at them, to swear at them, to put out his tongue at them, to mock them, to laugh, and laugh, and laugh!
Неподвижное и серьезное лицо Раскольникова преобразилось в одно мгновение, и вдруг он залился опять тем же нервным хохотом, как давеча, как будто сам совершенно не в силах был сдержать себя. И в один миг припомнилось ему до чрезвычайной ясности ощущения одно недавнее мгновение, когда он стоял за дверью, с топором, топор прыгал, они за дверью ругались и ломились, а ему вдруг захотелось закричать им, ругаться с ними, высунуть им язык, дразнить их, смеяться, хохотать, хохотать, хохотать!
“You are either mad, or...” began Zametov, and he broke off, as though stunned by the idea that had suddenly flashed into his mind.
— Вы или сумасшедший, или… — проговорил Заметов — и остановился, как будто вдруг пораженный мыслью, внезапно промелькнувшею в уме его.
“Or? Or what? What? Come, tell me!”
— Или? Что «или»? Ну, что? Ну, скажите-ка!
“Nothing,” said Zametov, getting angry, “it’s all nonsense!”
— Ничего! — в сердцах отвечал Заметов, — все вздор!
Both were silent. After his sudden fit of laughter Raskolnikov became suddenly thoughtful and melancholy. He put his elbow on the table and leaned his head on his hand. He seemed to have completely forgotten Zametov. The silence lasted for some time.
Оба замолчали. После внезапного, припадочного взрыва смеха Раскольников стал вдруг задумчив и грустен. Он облокотился на стол и подпер рукой голову. Казалось, он совершенно забыл про Заметова. Молчание длилось довольно долго.
“Why don’t you drink your tea? It’s getting cold,” said Zametov.
— Что вы чай-то не пьете? Остынет, — сказал Заметов.
“What! Tea? Oh, yes....” Raskolnikov sipped the glass, put a morsel of bread in his mouth and, suddenly looking at Zametov, seemed to remember everything and pulled himself together. At the same moment his face resumed its original mocking expression. He went on drinking tea.
— А? Что? Чай?.. Пожалуй… — Раскольников глотнул из стакана, положил в рот кусочек хлеба и вдруг, посмотрев на Заметова, казалось, все припомнил и как будто встряхнулся: лицо его приняло в ту же минуту первоначальное насмешливое выражение. Он продолжал пить чай.
“There have been a great many of these crimes lately,” said Zametov. “Only the other day I read in the Moscow News that a whole gang of false coiners had been caught in Moscow. It was a regular society. They used to forge tickets!”
— Нынче много этих мошенничеств развелось, — сказал Заметов. — Вот недавно еще я читал в «Московских ведомостях», что в Москве целую шайку фальшивых монетчиков изловили. Целое общество было. Подделывали билеты.
“Oh, but it was a long time ago! I read about it a month ago,” Raskolnikov answered calmly. “So you consider them criminals?” he added, smiling.
— О, это уже давно! Я еще месяц назад читал, — отвечал спокойно Раскольников. — Так это-то, по-вашему, мошенники? — прибавил он, усмехаясь.
“Of course they are criminals.”
— Как же не мошенники?
“They? They are children, simpletons, not criminals! Why, half a hundred people meeting for such an object--what an idea! Three would be too many, and then they want to have more faith in one another than in themselves! One has only to blab in his cups and it all collapses. Simpletons! They engaged untrustworthy people to change the notes--what a thing to trust to a casual stranger! Well, let us suppose that these simpletons succeed and each makes a million, and what follows for the rest of their lives? Each is dependent on the others for the rest of his life! Better hang oneself at once! And they did not know how to change the notes either; the man who changed the notes took five thousand roubles, and his hands trembled. He counted the first four thousand, but did not count the fifth thousand--he was in such a hurry to get the money into his pocket and run away. Of course he roused suspicion. And the whole thing came to a crash through one fool! Is it possible?”
— Это? Это дети, бланбеки, а не мошенники! Целая полсотня людей для этакой цели собирается! Разве это возможно? Тут и трех дней много будет, да и то чтобы друг в друге каждый пуще себя самого был уверен! А то стоит одному спьяну проболтаться, и все прахом пошло! Бланбеки! Нанимают ненадежных людей разменивать билеты в конторах: этакое-то дело да поверить первому встречному? Ну, положим, удалось и с бланбеками, положим, каждый себе по миллиону наменял, ну а потом? Всю-то жизнь? Каждый один от другого зависит на всю свою жизнь! Да лучше удавиться! А они и разменять-то не умели: стал в конторе менять, получил пять тысяч, и руки дрогнули. Четыре пересчитал, а пятую принял не считая, на веру, чтобы только в карман да убежать поскорее. Ну, и возбудил подозрение. И лопнуло все из-за одного дурака! Да разве так возможно?
“That his hands trembled?” observed Zametov, “yes, that’s quite possible. That, I feel quite sure, is possible. Sometimes one can’t stand things.”
— Что руки-то дрогнули? — подхватил Заметов, — нет, это возможно-с. Нет, это я совершенно уверен, что это возможно. Иной раз не выдержишь.
“Can’t stand that?”
— Этого-то?
“Why, could you stand it then? No, I couldn’t. For the sake of a hundred roubles to face such a terrible experience? To go with false notes into a bank where it’s their business to spot that sort of thing! No, I should not have the face to do it. Would you?”
— А вы, небось, выдержите? Нет, я бы не выдержал! За сто рублей награждения идти на этакий ужас! Идти с фальшивым билетом — куда же? — в банкирскую контору, где на этом собаку съели, — нет, я бы сконфузился. А вы не сконфузитесь?
Raskolnikov had an intense desire again “to put his tongue out.” Shivers kept running down his spine.
Раскольникову ужасно вдруг захотелось опять «язык высунуть». Озноб, минутами, проходил по спине его.
“I should do it quite differently,” Raskolnikov began. “This is how I would change the notes: I’d count the first thousand three or four times backwards and forwards, looking at every note and then I’d set to the second thousand; I’d count that half-way through and then hold some fifty-rouble note to the light, then turn it, then hold it to the light again--to see whether it was a good one. ‘I am afraid,’ I would say, ‘a relation of mine lost twenty-five roubles the other day through a false note,’ and then I’d tell them the whole story. And after I began counting the third, ‘No, excuse me,’ I would say, ‘I fancy I made a mistake in the seventh hundred in that second thousand, I am not sure.’ And so I would give up the third thousand and go back to the second and so on to the end. And when I had finished, I’d pick out one from the fifth and one from the second thousand and take them again to the light and ask again, ‘Change them, please,’ and put the clerk into such a stew that he would not know how to get rid of me. When I’d finished and had gone out, I’d come back, ‘No, excuse me,’ and ask for some explanation. That’s how I’d do it.”
— Я бы не так сделал, — начал он издалека. — Я бы вот как стал менять: пересчитал бы первую тысячу, этак раза четыре со всех концов, в каждую бумажку всматриваясь, и принялся бы за другую тысячу; начал бы ее считать, досчитал бы до средины, да и вынул бы какую-нибудь пятидесятирублевую, да на свет, да переворотил бы ее и опять на свет — не фальшивая ли? «Я, дескать, боюсь: у меня родственница одна двадцать пять рублей таким образом намедни потеряла»; и историю бы тут рассказал. А как стал бы третью тысячу считать - нет, позвольте: я, кажется, там, во второй тысяче, седьмую сотню неверно сосчитал, сомнение берет, да бросил бы третью, да опять за вторую, — да этак бы все-то пять. А как кончил бы, из пятой да из второй вынул бы по кредитке, да опять на свет, да опять сомнительно, «перемените, пожалуйста», — да до седьмого поту конторщика бы довел, так что он меня как с рук-то сбыть уж не знал бы! Кончил бы все наконец, пошел, двери бы отворил — да нет, извините, опять воротился, спросить о чем-нибудь, объяснение какое-нибудь получить, - вот я бы как сделал!
“Foo! what terrible things you say!” said Zametov, laughing. “But all that is only talk. I dare say when it came to deeds you’d make a slip. I believe that even a practised, desperate man cannot always reckon on himself, much less you and I. To take an example near home--that old woman murdered in our district. The murderer seems to have been a desperate fellow, he risked everything in open daylight, was saved by a miracle--but his hands shook, too. He did not succeed in robbing the place, he couldn’t stand it. That was clear from the...”
— Фу, какие вы страшные вещи говорите! — сказал, смеясь, Заметов. - Только все это один разговор, а на деле, наверно споткнулись бы. Тут, я вам скажу, по-моему, не только нам с вами, даже натертому, отчаянному человеку за себя поручиться нельзя. Да чего ходить — вот пример: в нашей-то части старуху убили. Ведь уж, кажется, отчаянная башка, среди бела дня на все риски рискнул, одним чудом спасся, — а руки-то все-таки дрогнули: обокрасть не сумел, не выдержал; по делу видно…
Raskolnikov seemed offended.
Раскольников как будто обиделся.
“Clear? Why don’t you catch him then?” he cried, maliciously gibing at Zametov.
— Видно! А вот поймайте-ка его, подите, теперь! — вскрикнул он, злорадно подзадоривая Заметова.
“Well, they will catch him.”
— Что ж, поймают.
“Who? You? Do you suppose you could catch him? You’ve a tough job! A great point for you is whether a man is spending money or not. If he had no money and suddenly begins spending, he must be the man. So that any child can mislead you.”
— Кто? Вы? Вам поймать? Упрыгаетесь! Вот ведь что у вас главное: тратит ли человек деньги или нет? То денег не было, а тут вдруг тратить начнет, - ну как же не он? Так вас вот этакий ребенок надует на этом, коли захочет!
“The fact is they always do that, though,” answered Zametov. “A man will commit a clever murder at the risk of his life and then at once he goes drinking in a tavern. They are caught spending money, they are not all as cunning as you are. You wouldn’t go to a tavern, of course?”
— То-то и есть что они все так делают, — отвечал Заметов, — убьет-то хитро, жизнь отваживает, а потом тотчас в кабаке и попался. На трате-то их и ловят. Не все же такие, как вы хитрецы. Вы бы в кабак не пошли, разумеется?
Raskolnikov frowned and looked steadily at Zametov.
Раскольников нахмурил брови и пристально посмотрел на Заметова.
“You seem to enjoy the subject and would like to know how I should behave in that case, too?” he asked with displeasure.
— Вы, кажется, разлакомились и хотите узнать, как бы я и тут поступил? — спросил он с неудовольствием.
“I should like to,” Zametov answered firmly and seriously. Somewhat too much earnestness began to appear in his words and looks.
— Хотелось бы, — твердо и серьезно ответил тот. Слишком что-то серьезно стал он говорить и смотреть.
“All right then. This is how I should behave,” Raskolnikov began, again bringing his face close to Zametov’s, again staring at him and speaking in a whisper, so that the latter positively shuddered. “This is what I should have done. I should have taken the money and jewels, I should have walked out of there and have gone straight to some deserted place with fences round it and scarcely anyone to be seen, some kitchen garden or place of that sort. I should have looked out beforehand some stone weighing a hundredweight or more which had been lying in the corner from the time the house was built. I would lift that stone--there would sure to be a hollow under it, and I would put the jewels and money in that hole. Then I’d roll the stone back so that it would look as before, would press it down with my foot and walk away. And for a year or two, three maybe, I would not touch it. And, well, they could search! There’d be no trace.”
— Хорошо. Я вот бы как поступил, — начал Раскольников, опять вдруг приближая свое лицо к лицу Заметова, опять в упор смотря на него и говоря опять шепотом, так что тот даже вздрогнул на этот раз. — Я бы вот как сделал: я бы взял деньги и вещи и, как ушел бы оттуда, тотчас, не заходя никуда, пошел бы куда-нибудь, где место глухое и только заборы одни, и почти нет никого, — огород какой-нибудь или в этом роде. Наглядел бы я там еще прежде, на этом дворе, какой-нибудь такой камень, этак в пуд или полтора весу, где-нибудь в углу, у забора, что с построения дома, может, лежит; приподнял бы этот камень — под ним ямка должна быть, — да в ямку-то эту все бы вещи и деньги и сложил. Сложил бы да и навалил бы камнем, в том виде как он прежде лежал, придавил бы ногой, да и пошел бы прочь. Да год бы, два бы не брал, три бы не брал, — ну, и ищите! Был, да весь вышел!
“You are a madman,” said Zametov, and for some reason he too spoke in a whisper, and moved away from Raskolnikov, whose eyes were glittering. He had turned fearfully pale and his upper lip was twitching and quivering. He bent down as close as possible to Zametov, and his lips began to move without uttering a word. This lasted for half a minute; he knew what he was doing, but could not restrain himself. The terrible word trembled on his lips, like the latch on that door; in another moment it will break out, in another moment he will let it go, he will speak out.
— Вы сумасшедший, — выговорил почему-то Заметов тоже чуть не шепотом и почему-то отодвинулся вдруг от Раскольникова. У того засверкали глаза; он ужасно побледнел; верхняя губа его дрогнула и запрыгала. Он склонился к Заметову как можно ближе и стал шевелить губами, ничего не произнося; так длилось с полминуты; он знал, что делал, но не мог сдержать себя. Страшное слово, как тогдашний запор в дверях, так и прыгало на его губах: вот-вот сорвется; вот-вот только спустить его, вот-вот только выговорить!
“And what if it was I who murdered the old woman and Lizaveta?” he said suddenly and--realised what he had done.
— А что, если это я старуху и Лизавету убил? — проговорил он вдруг и - опомнился.
Zametov looked wildly at him and turned white as the tablecloth. His face wore a contorted smile.
Заметов дико поглядел на него и побледнел как скатерть. Лицо его искривилось улыбкой.
“But is it possible?” he brought out faintly. Raskolnikov looked wrathfully at him.
— Да разве это возможно? — проговорил он едва слышно. Раскольников злобно взглянул на него.
“Own up that you believed it, yes, you did?” “Not a bit of it, I believe it less than ever now,” Zametov cried hastily.
— Признайтесь, что вы поверили? Да? Ведь да? — Совсем нет! Теперь больше, чем когда-нибудь, не верю! — торопливо сказал Заметов.
“I’ve caught my cock-sparrow! So you did believe it before, if now you believe less than ever?”
— Попался наконец! Поймали воробушка. Стало быть, верили же прежде, когда теперь «больше, чем когда-нибудь, не верите»?
“Not at all,” cried Zametov, obviously embarrassed. “Have you been frightening me so as to lead up to this?”
— Да совсем же нет! — восклицал Заметов, видимо сконфуженный. — Это вы для того-то и пугали меня, чтоб к этому подвести?
“You don’t believe it then? What were you talking about behind my back when I went out of the police-office? And why did the explosive lieutenant question me after I fainted? Hey, there,” he shouted to the waiter, getting up and taking his cap, “how much?”
— Так не верите? А об чем вы без меня заговорили, когда я тогда из конторы вышел? А зачем меня поручик Порох допрашивал после обморока? Эй ты, — крикнул он половому, вставая и взяв фуражку, — сколько с меня?
“Thirty copecks,” the latter replied, running up.
— Тридцать копеек всего-с, — отвечал тот, подбегая.
“And there is twenty copecks for vodka. See what a lot of money!” he held out his shaking hand to Zametov with notes in it. “Red notes and blue, twenty-five roubles. Where did I get them? And where did my new clothes come from? You know I had not a copeck. You’ve cross-examined my landlady, I’ll be bound.... Well, that’s enough! Assez causé! Till we meet again!”
— Да вот тебе еще двадцать копеек на водку. Ишь сколько денег! - протянул он Заметову свою дрожащую руку с кредитками, — красненькие, синенькие, двадцать пять рублей. Откудова? А откудова платье новое явилось? Ведь знаете же, что копейки не было! Хозяйку-то, небось, уж опрашивали… Ну, довольно! Assez cause! До свидания… приятнейшего!..
He went out, trembling all over from a sort of wild hysterical sensation, in which there was an element of insufferable rapture. Yet he was gloomy and terribly tired. His face was twisted as after a fit. His fatigue increased rapidly. Any shock, any irritating sensation stimulated and revived his energies at once, but his strength failed as quickly when the stimulus was removed.
Он вышел, весь дрожа от какого-то дикого истерического ощущения, в котором между тем была часть нестерпимого наслаждения, — впрочем мрачный, ужасно усталый. Лицо его было искривлено, как бы после какого-то припадка. Утомление его быстро увеличивалось. Силы его возбуждались и приходили теперь вдруг, с первым толчком, с первым раздражающим ощущением, и так же быстро ослабевали, по мере того как ослабевало ощущение.
Zametov, left alone, sat for a long time in the same place, plunged in thought. Raskolnikov had unwittingly worked a revolution in his brain on a certain point and had made up his mind for him conclusively.
А Заметов, оставшись один, сидел еще долго на том же месте, в раздумье. Раскольников невзначай перевернул все его мысли насчет известного пункта и окончательно установил его мнение.
“Ilya Petrovitch is a blockhead,” he decided.
«Илья Петрович — болван!» — решил он окончательно.
Raskolnikov had hardly opened the door of the restaurant when he stumbled against Razumihin on the steps. They did not see each other till they almost knocked against each other. For a moment they stood looking each other up and down. Razumihin was greatly astounded, then anger, real anger gleamed fiercely in his eyes.
Только что Раскольников отворил дверь на улицу, как вдруг, на самом крыльце, столкнулся с входившим Разумихиным. Оба, даже за шаг еще, не видали друг друга, так что почти головами столкнулись. Несколько времени обмеривали они один другого взглядом. Разумихин был в величайшем изумлении, но вдруг гнев, настоящий гнев, грозно засверкал в его глазах.
“So here you are!” he shouted at the top of his voice--“you ran away from your bed! And here I’ve been looking for you under the sofa! We went up to the garret. I almost beat Nastasya on your account. And here he is after all. Rodya! What is the meaning of it? Tell me the whole truth! Confess! Do you hear?”
— Так вот ты где! — крикнул он во все горло. — С постели сбежал! А я его там под диваном даже искал! На чердак ведь ходили! Настасью чуть не прибил за тебя… А он вон где! Родька! Что это значит? Говори всю правду! Признавайся! Слышишь?
“It means that I’m sick to death of you all and I want to be alone,” Raskolnikov answered calmly.
— А то значит, что вы все надоели мне смертельно, и я хочу быть один, - спокойно отвечал Раскольников.
“Alone? When you are not able to walk, when your face is as white as a sheet and you are gasping for breath! Idiot!... What have you been doing in the Palais de Cristal? Own up at once!”
— Один? Когда еще ходить не можешь, когда еще рожа как полотно бледна, и задыхаешься! Дурак!.. Что ты в «Хрустальном дворце» делал? Признавайся немедленно!
“Let me go!” said Raskolnikov and tried to pass him. This was too much for Razumihin; he gripped him firmly by the shoulder.
— Пусти! — сказал Раскольников и хотел пройти мимо. Это уже вывело Разумихина из себя: он крепко схватил его за плечо.
“Let you go? You dare tell me to let you go? Do you know what I’ll do with you directly? I’ll pick you up, tie you up in a bundle, carry you home under my arm and lock you up!”
— Пусти? Ты смеешь говорить: «пусти»? Да знаешь ли, что я сейчас с тобой сделаю? Возьму в охапку, завяжу узлом да и отнесу под мышкой домой, под замок!
“Listen, Razumihin,” Raskolnikov began quietly, apparently calm--“can’t you see that I don’t want your benevolence? A strange desire you have to shower benefits on a man who... curses them, who feels them a burden in fact! Why did you seek me out at the beginning of my illness? Maybe I was very glad to die. Didn’t I tell you plainly enough to-day that you were torturing me, that I was... sick of you! You seem to want to torture people! I assure you that all that is seriously hindering my recovery, because it’s continually irritating me. You saw Zossimov went away just now to avoid irritating me. You leave me alone too, for goodness’ sake! What right have you, indeed, to keep me by force? Don’t you see that I am in possession of all my faculties now? How, how can I persuade you not to persecute me with your kindness? I may be ungrateful, I may be mean, only let me be, for God’s sake, let me be! Let me be, let me be!”
— Слушай, Разумихин, — начал тихо и по-видимому совершенно спокойно Раскольников, — неужель ты не видишь, что я не хочу твоих благодеяний? И что за охота благодетельствовать тем, которые… плюют на это? Тем, наконец, которым это серьезно тяжело выносить? Ну для чего ты отыскал меня в начале болезни? Я, может быть, очень был бы рад умереть? Ну, неужели я недостаточно выказал тебе сегодня, что ты меня мучаешь, что ты мне… надоел! Охота же в самом деле мучить людей! Уверяю же тебя, что все это мешает моему выздоровлению серьезно, потому что беспрерывно раздражает меня. Ведь ушел же давеча Зосимов, чтобы не раздражать меня! Отстань же, ради бога, и ты! И какое право, наконец, имеешь ты удерживать меня силой? Да неужель ты не видишь, что я совершенно в полном уме теперь говорю? Чем, чем, научи, умолить мне тебя, наконец, чтобы ты не приставал ко мне и не благодетельствовал? Пусть я неблагодарен, пусть я низок, только отстаньте вы все, ради бога, отстаньте! Отстаньте! Отстаньте!
He began calmly, gloating beforehand over the venomous phrases he was about to utter, but finished, panting for breath, in a frenzy, as he had been with Luzhin.
Он начал спокойно, заранее радуясь всему яду, который готовился вылить, а кончил в исступлении и задыхаясь, как давеча с Лужиным.
Razumihin stood a moment, thought and let his hand drop.
Разумихин постоял, подумал и выпустил его руку.
“Well, go to hell then,” he said gently and thoughtfully. “Stay,” he roared, as Raskolnikov was about to move. “Listen to me. Let me tell you, that you are all a set of babbling, posing idiots! If you’ve any little trouble you brood over it like a hen over an egg. And you are plagiarists even in that! There isn’t a sign of independent life in you! You are made of spermaceti ointment and you’ve lymph in your veins instead of blood. I don’t believe in anyone of you! In any circumstances the first thing for all of you is to be unlike a human being! Stop!” he cried with redoubled fury, noticing that Raskolnikov was again making a movement--“hear me out! You know I’m having a house-warming this evening, I dare say they’ve arrived by now, but I left my uncle there--I just ran in--to receive the guests. And if you weren’t a fool, a common fool, a perfect fool, if you were an original instead of a translation... you see, Rodya, I recognise you’re a clever fellow, but you’re a fool!--and if you weren’t a fool you’d come round to me this evening instead of wearing out your boots in the street! Since you have gone out, there’s no help for it! I’d give you a snug easy chair, my landlady has one... a cup of tea, company.... Or you could lie on the sofa--any way you would be with us.... Zossimov will be there too. Will you come?”
— Убирайся же к черту! — сказал он тихо и почти задумчиво. — Стой! - заревел он внезапно, когда Раскольников тронулся было с места, — слушай меня. Объявляю тебе, что все вы, до единого болтунишки и фанфаронишки! Заведется у вас страданьице — вы с ним как курица с яйцом носитесь! Даже и тут воруете чужих авторов. Ни признака жизни в вас самостоятельной! Из спермацетной мази вы сделаны, а вместо крови сыворотка! Никомуто из вас я не верю! Первое дело у вас, во всех обстоятельствах — как бы на человека не походить! Сто-о-ой! — крикнул он с удвоенным бешенством, заметив, что Раскольников опять трогается уходить, — слушай до конца! Ты знаешь, у меня сегодня собираются на новоселье, может быть уж и пришли теперь, да я там дядю оставил, — забегал сейчас, — принимать приходящих. Так вот, если бы ты не был дурак, не пошлый дурак, не набитый дурак, не перевод с иностранного… видишь, Родя, я сознаюсь, ты малый умный, но ты дурак! — так вот, если б ты не был дурак, ты бы лучше ко мне зашел сегодня, вечерок посидеть, чем даром-то сапоги топтать. Уж вышел, так уж нечего делать! Я б тебе кресла такие мягкие подкатил, у хозяев есть… Чаишко, компания… А нет, — так и на кушетке уложу, — все-таки между нами полежишь… И Зосимов будет. Зайдешь, что ли?
“R-rubbish!” Razumihin shouted, out of patience. “How do you know? You can’t answer for yourself! You don’t know anything about it.... Thousands of times I’ve fought tooth and nail with people and run back to them afterwards.... One feels ashamed and goes back to a man! So remember, Potchinkov’s house on the third storey....”
— Вр-р-решь! — нетерпеливо вскрикнул Разумихин, — почему ты знаешь? Ты не можешь отвечать за себя! Да и ничего ты в этом не понимаешь… Я тысячу раз точно так же с людьми расплевывался и опять назад прибегал… Станет стыдно — и воротишься к человеку! Так помни же, дом Починкова, третий этаж…
“Why, Mr. Razumihin, I do believe you’d let anybody beat you from sheer benevolence.” “Beat? Whom? Me? I’d twist his nose off at the mere idea! Potchinkov’s house, 47, Babushkin’s flat....”
— Да ведь этак вы себя, пожалуй, кому-нибудь бить позволите, господин Разумихин, из удовольствия благодетельствовать. — Кого? Меня! За одну фантазию нос отвинчу! Дом Починкова, нумер сорок семь, в квартире чиновника Бабушкина…
“I shall not come, Razumihin.” Raskolnikov turned and walked away.
— Не приду, Разумихин — Раскольников повернулся и пошел прочь.
“I bet you will,” Razumihin shouted after him. “I refuse to know you if you don’t! Stay, hey, is Zametov in there?”
— Об заклад, что придешь! — крикнул ему вдогонку Разумихин. — Иначе ты… иначе знать тебя не хочу! Постой, гей! Заметов там?
“Did you see him?”
— Видел?
“Talked to him?”
— И говорил?
“What about? Confound you, don’t tell me then. Potchinkov’s house, 47, Babushkin’s flat, remember!”
— Об чем? Ну, да черт с тобой, пожалуй, не сказывай. Починкова, сорок семь, Бабушкина, помни!
Raskolnikov walked on and turned the corner into Sadovy Street. Razumihin looked after him thoughtfully. Then with a wave of his hand he went into the house but stopped short of the stairs.
Раскольников дошел до Садовой и повернул за угол. Разумихин смотрел ему вслед, задумавшись. Наконец, махнув рукой, вошел в дом, но остановился на средине лестницы.
“Confound it,” he went on almost aloud. “He talked sensibly but yet... I am a fool! As if madmen didn’t talk sensibly! And this was just what Zossimov seemed afraid of.” He struck his finger on his forehead. “What if... how could I let him go off alone? He may drown himself.... Ach, what a blunder! I can’t.” And he ran back to overtake Raskolnikov, but there was no trace of him. With a curse he returned with rapid steps to the Palais de Cristal to question Zametov.
«Черт возьми! — продолжал он, почти вслух, — говорит со смыслом, а как будто… Ведь и я дурак! Да разве помешанные не говорят со смыслом? А Зосимов-то, показалось мне, этого-то и побаивается! — Он стукнул пальцем по лбу. — Ну что, если… ну как его одного теперь пускать? Пожалуй, утопится… Эх, маху я дал! Нельзя!» И он побежал назад, вдогонку за Раскольниковым, но уж след простыл. Он плюнул и скорыми шагами воротился в «Хрустальный дворец» допросить поскорее Заметова.
Raskolnikov walked straight to X---- Bridge, stood in the middle, and leaning both elbows on the rail stared into the distance. On parting with Razumihin, he felt so much weaker that he could scarcely reach this place. He longed to sit or lie down somewhere in the street. Bending over the water, he gazed mechanically at the last pink flush of the sunset, at the row of houses growing dark in the gathering twilight, at one distant attic window on the left bank, flashing as though on fire in the last rays of the setting sun, at the darkening water of the canal, and the water seemed to catch his attention. At last red circles flashed before his eyes, the houses seemed moving, the passers-by, the canal banks, the carriages, all danced before his eyes. Suddenly he started, saved again perhaps from swooning by an uncanny and hideous sight. He became aware of someone standing on the right side of him; he looked and saw a tall woman with a kerchief on her head, with a long, yellow, wasted face and red sunken eyes. She was looking straight at him, but obviously she saw nothing and recognised no one. Suddenly she leaned her right hand on the parapet, lifted her right leg over the railing, then her left and threw herself into the canal. The filthy water parted and swallowed up its victim for a moment, but an instant later the drowning woman floated to the surface, moving slowly with the current, her head and legs in the water, her skirt inflated like a balloon over her back.
Раскольников прошел прямо на -ский мост, стал на средине, у перил, облокотился на них обоими локтями и принялся глядеть вдоль. Простившись с Разумихиным, он до того ослабел, что едва добрался сюда. Ему захотелось где-нибудь сесть или лечь, на улице. Склонившись над водою, машинально смотрел он на последний, розовый отблеск заката, на ряд домов, темневших в сгущавшихся сумерках, на одно отдаленное окошко, где-то в мансарде, по левой набережной, блиставшее, точно в пламени, от последнего солнечного луча, ударившего в него на мгновение, на темневшую воду канавы и, казалось, со вниманием всматривался в эту воду. Наконец в глазах его завертелись какие-то красные круги, дома заходили, прохожие, набережные, экипажи — все это завертелось и заплясало кругом. Вдруг он вздрогнул, может быть спасенный вновь от обморока одним диким и безобразным видением. Он почувствовал, что кто-то стал подле него, справа, рядом; он взглянул — и увидел женщину, высокую, с платком на голове, с желтым, продолговатым, испитым лицом и с красноватыми впавшими глазами. Она глядела на него прямо, но, очевидно, ничего не видела и никого не различала. Вдруг она облокотилась правою рукой о перила, подняла правую ногу и замахнула ее за решетку, затем левую, и бросилась в канаву. Грязная вода раздалась, поглотила на мгновение жертву, но через минуту утопленница всплыла, и ее тихо понесло вниз по течению, головой и ногами в воде, спиной поверх, со сбившеюся и вспухшею над водой, как подушка, юбкой.
“A woman drowning! A woman drowning!” shouted dozens of voices; people ran up, both banks were thronged with spectators, on the bridge people crowded about Raskolnikov, pressing up behind him.
— Утопилась! Утопилась! — кричали десятки голосов; люди сбегались, обе набережные унизывались зрителями, на мосту, кругом Раскольникова, столпился народ, напирая и придавливая его сзади.
“Mercy on it! it’s our Afrosinya!” a woman cried tearfully close by. “Mercy! save her! kind people, pull her out!” “A boat, a boat!” was shouted in the crowd. But there was no need of a boat; a policeman ran down the steps to the canal, threw off his great coat and his boots and rushed into the water. It was easy to reach her: she floated within a couple of yards from the steps, he caught hold of her clothes with his right hand and with his left seized a pole which a comrade held out to him; the drowning woman was pulled out at once. They laid her on the granite pavement of the embankment. She soon recovered consciousness, raised her head, sat up and began sneezing and coughing, stupidly wiping her wet dress with her hands. She said nothing.
— Батюшки, да ведь это наша Афросиньюшка! — послышался где-то недалеко плачевный женский крик. — Батюшки, спасите! Отцы родные, вытащите! — Лодку! Лодку! — кричали в толпе. Но лодки было уж не надо: городовой сбежал по ступенькам схода к канаве, сбросил с себя шинель, сапоги и кинулся в воду. Работы было немного: утопленницу несло водой в двух шагах от схода, он схватил ее за одежду правою рукою, левою успел схватиться за шест, который протянул ему товарищ, и тотчас же утопленница была вытащена. Ее положили на гранитные плиты схода. Она очнулась скоро, приподнялась и стала чихать и фыркать, бессмысленно обтирая мокрое платье руками. Она ничего не говорила.
“She’s drunk herself out of her senses,” the same woman’s voice wailed at her side. “Out of her senses. The other day she tried to hang herself, we cut her down. I ran out to the shop just now, left my little girl to look after her--and here she’s in trouble again! A neighbour, gentleman, a neighbour, we live close by, the second house from the end, see yonder....”
— До чертиков допилась, батюшки, до чертиков, — выл тот же женский голос, уже подле Афросиньюшки, — анамнясь удавиться тоже хотела, с веревки сняли. Пошла я теперь в лавочку, девчоночку при ней глядеть оставила, — ан вот и грех вышел! Мещаночка, батюшка, наша мещаночка, подле живем, второй дом с краю, вот тут…
The crowd broke up. The police still remained round the woman, someone mentioned the police station.... Raskolnikov looked on with a strange sensation of indifference and apathy. He felt disgusted. “No, that’s loathsome... water... it’s not good enough,” he muttered to himself. “Nothing will come of it,” he added, “no use to wait. What about the police office...? And why isn’t Zametov at the police office? The police office is open till ten o’clock....” He turned his back to the railing and looked about him.
Народ расходился, полицейские возились еще с утопленницей, кто-то крикнул про контору… Раскольников смотрел на все с странным ощущением равнодушия и безучастия. Ему стало противно. «Нет, гадко… вода… не стоит, — бормотал он про себя. — Ничего не будет, — прибавил он, — нечего ждать. Что это, контора… А зачем Заметов не в конторе? Контора в десятом часу отперта…» Он оборотился спиной к перилам и поглядел кругом себя.
“Very well then!” he said resolutely; he moved from the bridge and walked in the direction of the police office. His heart felt hollow and empty. He did not want to think. Even his depression had passed, there was not a trace now of the energy with which he had set out “to make an end of it all.” Complete apathy had succeeded to it.
«Ну так что ж! И пожалуй!» — проговорил он решительно, двинулся с моста и направился в ту сторону, где была контора. Сердце его было пусто и глухо. Мыслить он не хотел. Даже тоска прошла, ни следа давешней энергии, когда он из дому вышел, с тем, «чтобы все кончить!» Полная апатия заступила ее место.
“Well, it’s a way out of it,” he thought, walking slowly and listlessly along the canal bank. “Anyway, I’ll make an end, for I want to.... But is it a way out? What does it matter! There’ll be the square yard of space--ha! But what an end! Is it really the end? Shall I tell them or not? Ah... damn! How tired I am! If I could find somewhere to sit or lie down soon! What I am most ashamed of is its being so stupid. But I don’t care about that either! What idiotic ideas come into one’s head.”
«Что ж, это исход! — думал он, тихо и вяло идя по набережной канавы. - Все-таки кончу, потому что хочу… Исход ли, однако? А все равно! Аршин пространства будет, — хе! Какой, однако же, конец! Неужели конец? Скажу я им иль не скажу? Э… черт! Да и устал я: где-нибудь лечь или сесть поскорей! Всего стыднее, что очень уж глупо. Да и наплевать на это. Фу, какие глупости в голову приходят…»
To reach the police office he had to go straight forward and take the second turning to the left. It was only a few paces away. But at the first turning he stopped and, after a minute’s thought, turned into a side street and went two streets out of his way, possibly without any object, or possibly to delay a minute and gain time. He walked, looking at the ground; suddenly someone seemed to whisper in his ear; he lifted his head and saw that he was standing at the very gate of the house. He had not passed it, he had not been near it since that evening. An overwhelming, unaccountable prompting drew him on. He went into the house, passed through the gateway, then into the first entrance on the right, and began mounting the familiar staircase to the fourth storey. The narrow, steep staircase was very dark. He stopped at each landing and looked round him with curiosity; on the first landing the framework of the window had been taken out. “That wasn’t so then,” he thought. Here was the flat on the second storey where Nikolay and Dmitri had been working. “It’s shut up and the door newly painted. So it’s to let.” Then the third storey and the fourth. “Here!” He was perplexed to find the door of the flat wide open. There were men there, he could hear voices; he had not expected that. After brief hesitation he mounted the last stairs and went into the flat. It, too, was being done up; there were workmen in it. This seemed to amaze him; he somehow fancied that he would find everything as he left it, even perhaps the corpses in the same places on the floor. And now, bare walls, no furniture; it seemed strange. He walked to the window and sat down on the window-sill. There were two workmen, both young fellows, but one much younger than the other. They were papering the walls with a new white paper covered with lilac flowers, instead of the old, dirty, yellow one. Raskolnikov for some reason felt horribly annoyed by this. He looked at the new paper with dislike, as though he felt sorry to have it all so changed. The workmen had obviously stayed beyond their time and now they were hurriedly rolling up their paper and getting ready to go home. They took no notice of Raskolnikov’s coming in; they were talking. Raskolnikov folded his arms and listened.
В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и смотрел в землю. Вдруг, как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит у того дома, у самых ворот. С того вечера он здесь не был и мимо не проходил. Неотразимое и необъяснимое желание повлекло его. Он вошел в дом, прошел всю подворотню, потом в первый вход справа и стал подниматься по знакомой лестнице, в четвертый этаж. На узенькой и крутой лестнице было очень темно. Он останавливался на каждой площадке и осматривался с любопытством. На площадке первого этажа в окне была совсем выставлена рама: «Этого тогда не было», подумал он. Вот и квартира второго этажа, где работали Николашка и Митька: «Заперта; и дверь окрашена заново; отдается, значит, внаем». Вот и третий этаж… и четвертый… «Здесь!» Недоумение взяло его: дверь в эту квартиру была отворена настежь, там были люди, слышны были голоса; он этого никак не ожидал. Поколебавшись немного, он поднялся по последним ступенькам и вошел в квартиру. Ее тоже отделывали заново; в ней были работники; это его как будто поразило. Ему представлялось почему-то, что он все встретит точно так же, как оставил тогда, даже, может быть трупы на тех же местах на полу. А теперь: голые стены, никакой мебели; странно как-то! Он прошел к окну и сел на подоконник. Всего было двое работников, оба молодые парня, один постарше, а другой гораздо моложе. Они оклеивали стены новыми обоями, белыми, с лиловыми цветочками, вместо прежних желтых, истрепанных и истасканных. Раскольникову это почему-то ужасно не понравилось; он смотрел на эти новые обои враждебно, точно жаль было, что все так изменили. Работники, очевидно, замешкались и теперь наскоро свертывали свою бумагу и собирались домой. Появление Раскольникова почти не обратило на себя их внимания. Они о чем-то разговаривали. Раскольников скрестил руки и стал вслушиваться.
“She comes to me in the morning,” said the elder to the younger, “very early, all dressed up. ‘Why are you preening and prinking?’ says I. ‘I am ready to do anything to please you, Tit Vassilitch!’ That’s a way of going on! And she dressed up like a regular fashion book!”
— Приходит она, этта, ко мне поутру, — говорил старший младшему, - раным-ранешенько, вся разодетая. «И что ты, говорю, передо мной лимонничаешь, чего ты передо мной, говорю, апельсинничаешь?» — «Я хочу, говорит, Тит Васильевич, отныне, впредь в полной вашей воле состоять». Так вот оно как! А уж как разодета: журнал, просто журнал!
“And what is a fashion book?” the younger one asked. He obviously regarded the other as an authority.
— А что это, дядьшка, журнал? — спросил молодой. Он, очевидно, поучался у «дядьшки».
“A fashion book is a lot of pictures, coloured, and they come to the tailors here every Saturday, by post from abroad, to show folks how to dress, the male sex as well as the female. They’re pictures. The gentlemen are generally wearing fur coats and for the ladies’ fluffles, they’re beyond anything you can fancy.”
— А журнал, это есть, братец ты мой, такие картинки, крашеные, и идут они сюда к здешним портным каждую субботу, по почте, из-за границы, с тем то есть, как кому одеваться, как мужскому, равномерно и женскому полу. Рисунок, значит. Мужской пол все больше в бекешах пишется, а уж по женскому отделению такие, брат, суфлеры, что отдай ты мне все, да и мало!
“There’s nothing you can’t find in Petersburg,” the younger cried enthusiastically, “except father and mother, there’s everything!”
— И чего-чего в ефтом Питере нет! — с увлечением крикнул младший, - окромя отца-матери, все есть!
“Except them, there’s everything to be found, my boy,” the elder declared sententiously.
— Окромя ефтова, братец ты мой, все находится, — наставительно порешил старший.
Raskolnikov got up and walked into the other room where the strong box, the bed, and the chest of drawers had been; the room seemed to him very tiny without furniture in it. The paper was the same; the paper in the corner showed where the case of ikons had stood. He looked at it and went to the window. The elder workman looked at him askance.
Раскольников встал и пошел в другую комнату, где прежде стояли укладка и комод; комната показалась ему ужасно маленькою без мебели. Обои были все те же; в углу на обоях резко обозначено было место, где стоял киот с образами. Он поглядел и воротился на свое окошко. Старший работник искоса приглядывался.
“What do you want?” he asked suddenly.
— Вам чего-с? — спросил он вдруг, обращаясь к нему.
Instead of answering Raskolnikov went into the passage and pulled the bell. The same bell, the same cracked note. He rang it a second and a third time; he listened and remembered. The hideous and agonisingly fearful sensation he had felt then began to come back more and more vividly. He shuddered at every ring and it gave him more and more satisfaction.
Вместо ответа Раскольников встал, вышел в сени, взялся за колокольчик и дернул. Тот же колокольчик, тот же жестяной звук! Он дернул второй, третий раз; он вслушивался и припоминал. Прежнее, мучительно-страшное, безобразное ощущение начинало все ярче и живее припоминаться ему, он вздрагивал с каждым ударом, и ему все приятнее и приятнее становилось.
“Well, what do you want? Who are you?” the workman shouted, going out to him. Raskolnikov went inside again.
— Да что те надо? Кто таков? — крикнул работник, выходя к нему. Раскольников вошел опять в дверь.
“I want to take a flat,” he said. “I am looking round.”
— Квартиру хочу нанять, — сказал он, — осматриваю.
“It’s not the time to look at rooms at night! and you ought to come up with the porter.”
— Фатеру по ночам не нанимают; а к тому же вы должны с дворником прийти.
“The floors have been washed, will they be painted?” Raskolnikov went on. “Is there no blood?”
— Пол-то вымыли; красить будут? — продолжал Раскольников. — Крови-то нет?
“What blood?”
— Какой крови?
“Why, the old woman and her sister were murdered here. There was a perfect pool there.”
— А старуху-то вот убили с сестрой. Тут целая лужа была.
“But who are you?” the workman cried, uneasy.
— Да что ты за человек? — крикнул в беспокойстве работник.
“You want to know? Come to the police station, I’ll tell you.”
— А тебе хочется знать?.. Пойдем в контору, там скажу.
The workmen looked at him in amazement.
Работники с недоумением посмотрели на него.
“It’s time for us to go, we are late. Come along, Alyoshka. We must lock up,” said the elder workman.
— Нам выходить пора-с, замешкали. Идем, Алешка. Запирать надо, — сказал старший работник.
“Very well, come along,” said Raskolnikov indifferently, and going out first, he went slowly downstairs. “Hey, porter,” he cried in the gateway.
— Ну, пойдем! — отвечал Раскольников равнодушно и вышел вперед, медленно спускаясь с лестницы. — Эй, дворник! — крикнул он, выходя под ворота.
At the entrance several people were standing, staring at the passers-by; the two porters, a peasant woman, a man in a long coat and a few others. Raskolnikov went straight up to them.
Несколько людей стояло при самом входе в дом с улицы, глазея на прохожих: оба дворника, баба, мещанин в халате и еще кто-то. Раскольников пошел прямо к ним.
“What do you want?” asked one of the porters.
— Чего вам? — отозвался один из дворников.
“Have you been to the police office?”
— В контору ходил?
“I’ve just been there. What do you want?”
— Сейчас был. Вам чего?
“Is it open?”
— Там сидят?
“Is the assistant there?”
— И помощник там?
“He was there for a time. What do you want?”
— Был время. Чего вам?
Raskolnikov made no reply, but stood beside them lost in thought.
Раскольников не отвечал и стал с ним рядом, задумавшись.
“He’s been to look at the flat,” said the elder workman, coming forward.
— Фатеру смотреть приходил, — сказал, подходя, старший работник.
“Which flat?” “Where we are at work. ‘Why have you washed away the blood?’ says he. ‘There has been a murder here,’ says he, ‘and I’ve come to take it.’ And he began ringing at the bell, all but broke it. ‘Come to the police station,’ says he. ‘I’ll tell you everything there.’ He wouldn’t leave us.” The porter looked at Raskolnikov, frowning and perplexed.
— Какую фатеру? — А где работаем. «Зачем, дескать кровь отмыли? Тут, говорит, убивство случилось, а я пришел нанимать». И в колокольчик стал звонить, мало не оборвал. А пойдем, говорит в контору, там все докажу. Навязался. Дворник с недоумением и нахмурясь разглядывал Раскольникова.
“Who are you?” he shouted as impressively as he could.
— Да вы кто таков? — крикнул он погрознее.
“I am Rodion Romanovitch Raskolnikov, formerly a student, I live in Shil’s house, not far from here, flat Number 14, ask the porter, he knows me.” Raskolnikov said all this in a lazy, dreamy voice, not turning round, but looking intently into the darkening street.
— Я Родион Романович Раскольников, бывший студент, а живу в доме Шиля, здесь в переулке, отсюда недалеко, в квартире нумер четырнадцать. У дворника спроси… меня знает. — Раскольников проговорил все это как-то лениво и задумчиво, не оборачиваясь и пристально смотря на потемневшую улицу.
“Why have you been to the flat?”
— Да зачем в фатеру-то приходили?
“To look at it.”
— Смотреть.
“What is there to look at?”
— Чего там смотреть?
“Take him straight to the police station,” the man in the long coat jerked in abruptly.
— А вот взять да свести в контору? — ввязался вдруг мещанин и замолчал.
Raskolnikov looked intently at him over his shoulder and said in the same slow, lazy tones:
Раскольников через плечо скосил на него глаза, посмотрел внимательно и сказал так же тихо и лениво:
“Yes, take him,” the man went on more confidently. “Why was he going into that, what’s in his mind, eh?”
— Да и свести! — подхватил ободрившийся мещанин. — Зачем он об том доходил, у него что на уме, а?
“He’s not drunk, but God knows what’s the matter with him,” muttered the workman.
— Пьян, не пьян, а бог их знает, — пробормотал работник.
“But what do you want?” the porter shouted again, beginning to get angry in earnest--“Why are you hanging about?”
— Да вам чего? — крикнул опять дворник, начинавший серьезно сердиться, — ты чего пристал?
“You funk the police station then?” said Raskolnikov jeeringly.
— Струсил в контору-то? — с насмешкой проговорил ему Раскольников.
“How funk it? Why are you hanging about?”
— Чего струсил? Ты чего пристал?
“He’s a rogue!” shouted the peasant woman.
— Выжига! — крикнула баба.
“Why waste time talking to him?” cried the other porter, a huge peasant in a full open coat and with keys on his belt. “Get along! He is a rogue and no mistake. Get along!”
— Да чего с ним толковать, — крикнул другой дворник, огромный мужик, в армяке на распашку и с ключами за поясом. — Пшол!.. И впрямь выжига… Пшол!
And seizing Raskolnikov by the shoulder he flung him into the street. He lurched forward, but recovered his footing, looked at the spectators in silence and walked away.
И, схватив за плечо Раскольникова, он бросил его на улицу. Тот кувыркнулся было, но не упал, выправился, молча посмотрел на всех зрителей и пошел далее.
“Strange man!” observed the workman.
— Чуден человек, — проговорил работник.
“There are strange folks about nowadays,” said the woman.
— Чуден нынче стал народ, — сказала баба.
“You should have taken him to the police station all the same,” said the man in the long coat.
— А все бы свести в контору, — прибавил мещанин.
“Better have nothing to do with him,” decided the big porter. “A regular rogue! Just what he wants, you may be sure, but once take him up, you won’t get rid of him.... We know the sort!”
— Нечего связываться, — решил большой дворник. — Как есть выжига! Сам на то лезет, известно, а свяжись, не развяжешься… Знаем!
“Shall I go there or not?” thought Raskolnikov, standing in the middle of the thoroughfare at the cross-roads, and he looked about him, as though expecting from someone a decisive word. But no sound came, all was dead and silent like the stones on which he walked, dead to him, to him alone.... All at once at the end of the street, two hundred yards away, in the gathering dusk he saw a crowd and heard talk and shouts. In the middle of the crowd stood a carriage.... A light gleamed in the middle of the street. “What is it?” Raskolnikov turned to the right and went up to the crowd. He seemed to clutch at everything and smiled coldly when he recognised it, for he had fully made up his mind to go to the police station and knew that it would all soon be over.
«Так идти, что ли, или нет», думал Раскольников, остановясь посреди мостовой на перекрестке и осматриваясь кругом, как будто ожидая от кого-то последнего слова. Но ничто не отозвалось ниоткуда; все было глухо и мертво, как камни, по которым он ступал, для него мертво, для него одного… Вдруг, далеко, шагов за двести от него, в конце улицы, в сгущавшейся темноте, различил он толпу, говор, крики… Среди толпы стоял какой-то экипаж… Замелькал среди улицы огонек. «Что такое?» Раскольников поворотил вправо и пошел на толпу. Он точно цеплялся за все и холодно усмехнулся, подумав это, потому что уж наверно решил про контору и твердо знал, что сейчас все кончится.