At that moment the door was softly opened, and a young girl walked into the room, looking timidly about her. Everyone turned towards her with surprise and curiosity. At first sight, Raskolnikov did not recognise her. It was Sofya Semyonovna Marmeladov. He had seen her yesterday for the first time, but at such a moment, in such surroundings and in such a dress, that his memory retained a very different image of her. Now she was a modestly and poorly-dressed young girl, very young, indeed, almost like a child, with a modest and refined manner, with a candid but somewhat frightened-looking face. She was wearing a very plain indoor dress, and had on a shabby old-fashioned hat, but she still carried a parasol. Unexpectedly finding the room full of people, she was not so much embarrassed as completely overwhelmed with shyness, like a little child. She was even about to retreat. “Oh... it’s you!” said Raskolnikov, extremely astonished, and he, too, was confused. He at once recollected that his mother and sister knew through Luzhin’s letter of “some young woman of notorious behaviour.” He had only just been protesting against Luzhin’s calumny and declaring that he had seen the girl last night for the first time, and suddenly she had walked in. He remembered, too, that he had not protested against the expression “of notorious behaviour.” All this passed vaguely and fleetingly through his brain, but looking at her more intently, he saw that the humiliated creature was so humiliated that he felt suddenly sorry for her. When she made a movement to retreat in terror, it sent a pang to his heart.
В эту минуту дверь тихо отворилась, и в комнату, робко озираясь, вошла одна девушка. Все обратились к ней с удивлением и любопытством. Раскольников не узнал ее с первого взгляда. Это была Софья Семеновна Мармеладова. Вчера видел он ее в первый раз, но в такую минуту, при такой обстановке и в таком костюме, что в памяти его отразился образ совсем другого лица. Теперь это была скромно и даже бедно одетая девушка, очень еще молоденькая, почти похожая на девочку, с скромною и приличною манерой, с ясным, но как будто несколько запуганным лицом. На ней было очень простенькое домашнее платьице, на голове старая, прежнего фасона шляпка; только в руках был, по-вчерашнему, зонтик. Увидав неожиданно полную комнату людей, она не то что сконфузилась, но совсем потерялась, оробела, как маленький ребенок, и даже сделала было движение уйти назад. — Ах… это вы?.. — сказал Раскольников в чрезвычайном удивлении и вдруг сам смутился. Ему тотчас же представилось, что мать и сестра знают уже вскользь, по письму Лужина, о некоторой девице «отъявленного» поведения. Сейчас только он протестовал против клеветы Лужина и упомянул, что видел эту девицу в первый раз, и вдруг она входит сама. Вспомнил тоже, что нисколько не протестовал против выражения: «отъявленного поведения». Все это неясно и мигом скользнуло в его голове. Но, взглянув пристальнее, он вдруг увидел, что это приниженное существо до того уже принижено, что ему вдруг стало жалко. Когда же она сделала было движение убежать от страху, — в нем что-то как бы перевернулось.
“I did not expect you,” he said, hurriedly, with a look that made her stop. “Please sit down. You come, no doubt, from Katerina Ivanovna. Allow me--not there. Sit here....”
— Я вас совсем не ожидал, — заторопился он, останавливая ее взглядом. - Сделайте одолжение, садитесь. Вы, верно, от Катерины Ивановны. Позвольте, не сюда, вот тут сядьте…
At Sonia’s entrance, Razumihin, who had been sitting on one of Raskolnikov’s three chairs, close to the door, got up to allow her to enter. Raskolnikov had at first shown her the place on the sofa where Zossimov had been sitting, but feeling that the sofa which served him as a bed, was too familiar a place, he hurriedly motioned her to Razumihin’s chair.
При входе Сони Разумихин, сидевший на одном из трех стульев Раскольникова, сейчас подле двери, привстал, чтобы дать ей войти. Сначала Раскольников указал было ей место в углу дивана, где сидел Зосимов, но, вспомнив, что этот диван был слишком фамильярное место и служит ему постелью, поспешил указать ей на стул Разумихина.
“You sit here,” he said to Razumihin, putting him on the sofa.
— А ты садись здесь, — сказал он Разумихину, сажая его в угол, где сидел Зосимов.
Sonia sat down, almost shaking with terror, and looked timidly at the two ladies. It was evidently almost inconceivable to herself that she could sit down beside them. At the thought of it, she was so frightened that she hurriedly got up again, and in utter confusion addressed Raskolnikov.
Соня села, чуть не дрожа от страху, и робко взглянула на обеих дам. Видно было, что она и сама не понимала, как могла она сесть с ними рядом. Сообразив это, она до того испугалась, что вдруг опять встала и в совершенном смущении обратилась к Раскольникову.
“I... I... have come for one minute. Forgive me for disturbing you,” she began falteringly. “I come from Katerina Ivanovna, and she had no one to send. Katerina Ivanovna told me to beg you... to be at the service... in the morning... at Mitrofanievsky... and then... to us... to her... to do her the honour... she told me to beg you...” Sonia stammered and ceased speaking.
— Я… я… зашла на одну минуту, простите, что вас обеспокоила, - заговорила она, запинаясь. — Я от Катерины Ивановны, а ей послать было некого… А Катерина Ивановна приказала вас очень просить быть завтра на отпевании, утром… за обедней… на Митрофаниевском, а потом у нас… у ней… откушать… Честь ей сделать… Она велела просить. Соня запнулась и замолчала.
“I will try, certainly, most certainly,” answered Raskolnikov. He, too, stood up, and he, too, faltered and could not finish his sentence. “Please sit down,” he said, suddenly. “I want to talk to you. You are perhaps in a hurry, but please, be so kind, spare me two minutes,” and he drew up a chair for her. Sonia sat down again, and again timidly she took a hurried, frightened look at the two ladies, and dropped her eyes. Raskolnikov’s pale face flushed, a shudder passed over him, his eyes glowed.
— Постараюсь непременно… непременно, — отвечал Раскольников, привстав тоже и тоже запинаясь и не договаривая… — Сделайте одолжение, садитесь, - сказал он вдруг, — мне надо с вами поговорить. Пожалуйста, — вы, может быть, торопитесь, — сделайте одолжение, подарите мне две минуты… И он пододвинул ей стул. Соня опять села и опять робко, потерянно, поскорей взглянула на обеих дам и вдруг потупилась. Бледное лицо Раскольникова вспыхнуло; его как будто всего передернуло; глаза загорелись.
“Mother,” he said, firmly and insistently, “this is Sofya Semyonovna Marmeladov, the daughter of that unfortunate Mr. Marmeladov, who was run over yesterday before my eyes, and of whom I was just telling you.”
— Маменька, — сказал он твердо и настойчиво, — это Софья Семеновна Мармеладова, дочь того самого несчастного господина Мармеладова, которого вчера в моих глазах раздавили лошади и о котором я уже вам говорил…
Pulcheria Alexandrovna glanced at Sonia, and slightly screwed up her eyes. In spite of her embarrassment before Rodya’s urgent and challenging look, she could not deny herself that satisfaction. Dounia gazed gravely and intently into the poor girl’s face, and scrutinised her with perplexity. Sonia, hearing herself introduced, tried to raise her eyes again, but was more embarrassed than ever.
Пульхерия Александровна взглянула на Соню и слегка прищурилась. Несмотря на все свое замешательство перед настойчивым и вызывающим взглядом Роди, она никак не могла отказать себе в этом удовольствии. Дунечка серьезно, пристально уставилась прямо в лицо бедной девушки и с недоумением ее рассматривала. Соня, услышав рекомендацию, подняла было глаза опять, но смутилась еще более прежнего.
“I wanted to ask you,” said Raskolnikov, hastily, “how things were arranged yesterday. You were not worried by the police, for instance?”
— Я хотел вас спросить, — обратился к ней поскорей Раскольников, — как это у вас сегодня устроилось? Не обеспокоили ли вас?.. например, от полиции.
“No, that was all right... it was too evident, the cause of death... they did not worry us... only the lodgers are angry.”
— Нет-с, все прошло… Ведь уж слишком видно, отчего смерть была; не беспокоили; только вот жильцы сердятся.
“At the body’s remaining so long. You see it is hot now. So that, to-day, they will carry it to the cemetery, into the chapel, until to-morrow. At first Katerina Ivanovna was unwilling, but now she sees herself that it’s necessary...”
— Что тело долго стоит… ведь теперь жарко, дух… так что сегодня, к вечерне, на кладбище перенесут, до завтра, в часовню. Катерина Ивановна сперва не хотела, а теперь и сама видит, что нельзя…
“To-day, then?”
— Так сегодня?
“She begs you to do us the honour to be in the church to-morrow for the service, and then to be present at the funeral lunch.”
— Она просит вас сделать нам честь на отпевании в церкви быть завтра, а потом уж к ней прибыть, на поминки.
“She is giving a funeral lunch?”
— Она поминки устраивает?
“Yes... just a little.... She told me to thank you very much for helping us yesterday. But for you, we should have had nothing for the funeral.” All at once her lips and chin began trembling, but, with an effort, she controlled herself, looking down again.
— Да-с, закуску; она вас очень велела благодарить, что вы вчера помогли нам… без вас совсем бы нечем похоронить. — И губы и подбородок ее вдруг запрыгали, но она скрепилась и удержалась, поскорей опять опустив глаза в землю.
During the conversation, Raskolnikov watched her carefully. She had a thin, very thin, pale little face, rather irregular and angular, with a sharp little nose and chin. She could not have been called pretty, but her blue eyes were so clear, and when they lighted up, there was such a kindliness and simplicity in her expression that one could not help being attracted. Her face, and her whole figure indeed, had another peculiar characteristic. In spite of her eighteen years, she looked almost a little girl--almost a child. And in some of her gestures, this childishness seemed almost absurd.
Между разговором Раскольников пристально ее разглядывал. Это было худенькое, совсем худенькое и бледное личико, довольно неправильное, какое-то востренькое, с востреньким маленьким носом и подбородком. Ее даже нельзя было назвать и хорошенькою, но зато голубые глаза ее были такие ясные, и, когда оживлялись они, выражение лица ее становилось такое доброе и простодушное, что невольно привлекало к ней. В лице ее, да и во всей ее фигуре, была сверх того одна особенная характерная черта: несмотря на свои восемнадцать лет, она казалась почти еще девочкой, гораздо моложе своих лет, совсем почти ребенком, и это иногда даже смешно проявлялось в некоторых ее движениях.
“But has Katerina Ivanovna been able to manage with such small means? Does she even mean to have a funeral lunch?” Raskolnikov asked, persistently keeping up the conversation.
— Но неужели Катерина Ивановна могла обойтись такими малыми средствами, даже еще закуску намерена?.. — спросил Раскольников, настойчиво продолжая разговор.
“The coffin will be plain, of course... and everything will be plain, so it won’t cost much. Katerina Ivanovna and I have reckoned it all out, so that there will be enough left... and Katerina Ivanovna was very anxious it should be so. You know one can’t... it’s a comfort to her... she is like that, you know....”
— Гроб ведь простой будет-с… и все будет просто, так что недорого… мы давеча с Катериной Ивановной все рассчитали, так что и останется, чтобы помянуть… а Катерине Ивановне очень хочется, чтобы так было. Ведь нельзя же-с… ей утешение… она такая, ведь вы знаете…
“I understand, I understand... of course... why do you look at my room like that? My mother has just said it is like a tomb.”
— Понимаю, понимаю… конечно… Что это вы мою комнату разглядываете? Вот маменька говорит тоже, что на гроб похожа.
“You gave us everything yesterday,” Sonia said suddenly, in reply, in a loud rapid whisper; and again she looked down in confusion. Her lips and chin were trembling once more. She had been struck at once by Raskolnikov’s poor surroundings, and now these words broke out spontaneously. A silence followed. There was a light in Dounia’s eyes, and even Pulcheria Alexandrovna looked kindly at Sonia.
— Вы нам все вчера отдали! — проговорила вдруг в ответ Сонечка, каким-то сильным и скорым шепотом, вдруг опять сильно потупившись. Губы и подбородок ее опять запрыгали. Она давно уже поражена была бедною обстановкой Раскольникова, и теперь слова эти вдруг вырвались сами собой. Последовало молчание. Глаза Дунечки как-то прояснели, а Пульхерия Александровна даже приветливо посмотрела на Соню.
“Rodya,” she said, getting up, “we shall have dinner together, of course. Come, Dounia.... And you, Rodya, had better go for a little walk, and then rest and lie down before you come to see us.... I am afraid we have exhausted you....”
— Родя, — сказала она, вставая, — мы, разумеется, вместе обедаем. Дунечка, пойдем… А ты бы, Родя, пошел, погулял немного, а потом отдохнул, полежал, а там и приходи скорее… А то мы тебя утомили, боюсь я…
“Yes, yes, I’ll come,” he answered, getting up fussily. “But I have something to see to.”
— Да, да, приду, — отвечал он, вставая и заторопившись… — У меня, впрочем, дело…
“But surely you will have dinner together?” cried Razumihin, looking in surprise at Raskolnikov. “What do you mean?”
— Да неужели ж вы будете и обедать розно? — закричал Разумихин, с удивлением смотря на Раскольникова, — что ты это?
“Yes, yes, I am coming... of course, of course! And you stay a minute. You do not want him just now, do you, mother? Or perhaps I am taking him from you?”
— Да, да, приду, конечно, конечно… А ты останься на минуту. Ведь он вам сейчас не нужен, маменька? Или я, может, отнимаю его?
“Oh, no, no. And will you, Dmitri Prokofitch, do us the favour of dining with us?”
— Ох, нет, нет! А вы, Дмитрий Прокофьич, придете обедать, будете так добры?
“Please do,” added Dounia.
— Пожалуйста, придите, — попросила Дуня.
Razumihin bowed, positively radiant. For one moment, they were all strangely embarrassed.
Разумихин откланялся и весь засиял. На одно мгновение все как-то странно вдруг законфузились.
“Good-bye, Rodya, that is till we meet. I do not like saying good-bye. Good-bye, Nastasya. Ah, I have said good-bye again.”
— Прощай, Родя, то есть до свиданья; не люблю говорить «прощай». Прощай, Настасья… ах, опять «прощай» сказала!..
Pulcheria Alexandrovna meant to greet Sonia, too; but it somehow failed to come off, and she went in a flutter out of the room.
Пульхерия Александровна хотела было и Сонечке поклониться, но как-то не удалось, и, заторопившись, вышла из комнаты.
But Avdotya Romanovna seemed to await her turn, and following her mother out, gave Sonia an attentive, courteous bow. Sonia, in confusion, gave a hurried, frightened curtsy. There was a look of poignant discomfort in her face, as though Avdotya Romanovna’s courtesy and attention were oppressive and painful to her.
Но Авдотья Романовна как будто ждала очереди и, проходя вслед за матерью мимо Сони, откланялась ей внимательным, вежливым и полным поклоном. Сонечка смутилась, поклонилась как-то уторопленно и испуганно, какое-то даже болезненное ощущение отразилось в лице ее, как будто вежливость и внимание Авдотьи Романовны были ей тягостны и мучительны.
“Dounia, good-bye,” called Raskolnikov, in the passage. “Give me your hand.”
— Дуня, прощай же! — крикнул Раскольников уже в сени, — дай же руку-то!
“Why, I did give it to you. Have you forgotten?” said Dounia, turning warmly and awkwardly to him.
— Да ведь я же подавала, забыл? — отвечала Дуня, ласково и неловко оборачиваясь к нему.
“Never mind, give it to me again.” And he squeezed her fingers warmly. Dounia smiled, flushed, pulled her hand away, and went off quite happy.
— Ну что ж, еще дай! И он крепко стиснул ее пальчики. Дунечка улыбнулась ему, закраснелась, поскорее вырвала свою руку и ушла за матерью, тоже почему-то вся счастливая.
“Come, that’s capital,” he said to Sonia, going back and looking brightly at her. “God give peace to the dead, the living have still to live. That is right, isn’t it?”
— Ну вот и славно! — сказал он Соне, возвращаясь к себе и ясно посмотрев на нее, — упокой господь мертвых, а живым еще жить! Так ли? Так ли? Ведь так?
Sonia looked surprised at the sudden brightness of his face. He looked at her for some moments in silence. The whole history of the dead father floated before his memory in those moments....
Соня даже с удивлением смотрела на внезапно просветлевшее лицо его; он несколько мгновений молча и пристально в нее вглядывался: весь рассказ о ней покойника отца ее пронесся в эту минуту вдруг в его памяти…
***** “Heavens, Dounia,” Pulcheria Alexandrovna began, as soon as they were in the street, “I really feel relieved myself at coming away--more at ease. How little did I think yesterday in the train that I could ever be glad of that.”
— Господи, Дунечка! — заговорила тотчас же Пульхерия Александровна, как вышли на улицу, — вот ведь теперь сама точно рада, что мы ушли: легче как-то. Ну, думала ли я вчера, в вагоне, что даже этому буду радоваться!
“I tell you again, mother, he is still very ill. Don’t you see it? Perhaps worrying about us upset him. We must be patient, and much, much can be forgiven.”
— Опять говорю вам, маменька, он еще очень болен. Неужели вы не видите? Может быть, страдая по нас, и расстроил себя. Надо быть снисходительным и многое, многое можно простить.
“Well, you were not very patient!” Pulcheria Alexandrovna caught her up, hotly and jealously. “Do you know, Dounia, I was looking at you two. You are the very portrait of him, and not so much in face as in soul. You are both melancholy, both morose and hot-tempered, both haughty and both generous.... Surely he can’t be an egoist, Dounia. Eh? When I think of what is in store for us this evening, my heart sinks!”
— А вот ты и не была снисходительна! — горячо и ревниво перебила тотчас же Пульхерия Александровна. — Знаешь, Дуня, смотрела я на вас обоих, совершенный ты его портрет и не столько лицом, сколько душою: оба вы меланхолики, оба угрюмые и вспыльчивые, оба высокомерные и оба великодушные… Ведь не может быть, чтоб он эгоист был, Дунечка? а?.. А как подумаю, что у нас вечером будет сегодня, так все сердце и отнимается!
“Don’t be uneasy, mother. What must be, will be.” “Dounia, only think what a position we are in! What if Pyotr Petrovitch breaks it off?” poor Pulcheria Alexandrovna blurted out, incautiously.
— Не беспокойтесь, маменька, будет то, что должно быть. — Дунечка! Да подумай только, в каком мы теперь положении! Ну что, если Петр Петрович откажется? — неосторожно высказала вдруг бедная Пульхерия Александровна.
“He won’t be worth much if he does,” answered Dounia, sharply and contemptuously.
— Так чего ж он будет стоить после того! — резко и презрительно ответила Дунечка.
“We did well to come away,” Pulcheria Alexandrovna hurriedly broke in. “He was in a hurry about some business or other. If he gets out and has a breath of air... it is fearfully close in his room.... But where is one to get a breath of air here? The very streets here feel like shut-up rooms. Good heavens! what a town!... stay... this side... they will crush you--carrying something. Why, it is a piano they have got, I declare... how they push!... I am very much afraid of that young woman, too.”
— Это мы хорошо сделали, что теперь ушли, — заторопилась, перебивая, Пульхерия Александровна, — он куда-то по делу спешил: пусть пройдется, воздухом хоть подышит… ужас у него душно… а где тут воздухом-то дышать? Здесь и на улицах, как в комнатах без форточек. Господи, что за город!.. Постой, посторонись, задавят, несут что-то! Ведь это фортепиано пронесли, право… как толкаются… Этой девицы я тоже очень боюсь…
“What young woman, mother?”
— Какой девицы, маменька?
“Why, that Sofya Semyonovna, who was there just now.”
— Да вот этой, Софьи-то Семеновны, что сейчас была…
“I have a presentiment, Dounia. Well, you may believe it or not, but as soon as she came in, that very minute, I felt that she was the chief cause of the trouble....”
— Предчувствие у меня такое, Дуня. Ну, веришь или нет, как вошла она, я в ту же минуту и подумала, что тут-то вот главное-то и сидит…
“Nothing of the sort!” cried Dounia, in vexation. “What nonsense, with your presentiments, mother! He only made her acquaintance the evening before, and he did not know her when she came in.”
— Совсем ничего не сидит! — с досадой вскрикнула Дуня. — И какие вы с вашими предчувствиями, мамаша! Он только со вчерашнего дня с ней знаком, а теперь, как вошла, не узнал.
“Well, you will see.... She worries me; but you will see, you will see! I was so frightened. She was gazing at me with those eyes. I could scarcely sit still in my chair when he began introducing her, do you remember? It seems so strange, but Pyotr Petrovitch writes like that about her, and he introduces her to us--to you! So he must think a great deal of her.”
— Ну, вот и увидишь!.. Смущает она меня, вот увидишь, увидишь! И так я испугалась: глядит она на меня, глядит, глаза такие, я едва на стуле усидела, помнишь, как рекомендовать начал? И странно мне: Петр Петрович так об ней пишет, а он ее нам рекомендует, да еще тебе! Стало быть, ему дорога!
“People will write anything. We were talked about and written about, too. Have you forgotten? I am sure that she is a good girl, and that it is all nonsense.”
— Мало ли что пишет! Об нас тоже говорили, да и писали, забыли, что ль? А я уверена, что она… прекрасная и что все это — вздор!
“God grant it may be!”
— Дай ей бог!
“And Pyotr Petrovitch is a contemptible slanderer,” Dounia snapped out, suddenly. Pulcheria Alexandrovna was crushed; the conversation was not resumed.
— А Петр Петрович негодный сплетник, — вдруг отрезала Дунечка. Пульхерия Александровна так и приникла. Разговор прервался.
***** “I will tell you what I want with you,” said Raskolnikov, drawing Razumihin to the window.
— Вот что, вот какое у меня до тебя дело… — сказал Раскольников, отводя Разумихина к окошку…
“Then I will tell Katerina Ivanovna that you are coming,” Sonia said hurriedly, preparing to depart.
— Так я скажу Катерине Ивановне, что вы придете… — заторопилась Соня, откланиваясь, чтоб уйти.
“One minute, Sofya Semyonovna. We have no secrets. You are not in our way. I want to have another word or two with you. Listen!” he turned suddenly to Razumihin again. “You know that... what’s his name... Porfiry Petrovitch?”
— Сейчас, Софья Семеновна, у нас нет секретов, вы не мешаете… Я бы хотел вам еще два слова сказать… Вот что, — обратился он вдруг, не докончив, точно сорвал, к Разумихину. — Ты ведь знаешь этого… Как его!.. Порфирия Петровича?
“I should think so! He is a relation. Why?” added the latter, with interest.
— Еще бы! Родственник. А что такое? — прибавил тот каким-то взрывом любопытства.
“Is not he managing that case... you know, about that murder?... You were speaking about it yesterday.”
— Ведь он теперь это дело… ну, вот, по этому убийству… вот вчера-то вы говорили… ведет?
“Yes... well?” Razumihin’s eyes opened wide.
— Да… ну? — Разумихин вдруг выпучил глаза.
“He was inquiring for people who had pawned things, and I have some pledges there, too--trifles--a ring my sister gave me as a keepsake when I left home, and my father’s silver watch--they are only worth five or six roubles altogether... but I value them. So what am I to do now? I do not want to lose the things, especially the watch. I was quaking just now, for fear mother would ask to look at it, when we spoke of Dounia’s watch. It is the only thing of father’s left us. She would be ill if it were lost. You know what women are. So tell me what to do. I know I ought to have given notice at the police station, but would it not be better to go straight to Porfiry? Eh? What do you think? The matter might be settled more quickly. You see, mother may ask for it before dinner.”
— Он закладчиков спрашивал, а там у меня тоже заклады есть, так, дрянцо, однако ж сестрино колечко, которое она мне на память подарила, когда я сюда уезжал, да отцовские серебряные часы. Все стоит рублей пять-шесть, но мне дорого, память. Так что мне теперь делать? Не хочу я, чтоб вещи пропали, особенно часы. Я трепетал давеча, что мать спросит взглянуть на них, когда про Дунечкины часы заговорили. Единственная вещь, что после отца уцелела. Она больна сделается, если они пропадут! Женщины! Так вот как быть, научи! Знаю, что надо бы в часть заявить. А не лучше ли самому Порфирию, а? Как ты думаешь? Дело-то поскорее бы обделать. Увидишь, что еще до обеда маменька спросит!
“Certainly not to the police station. Certainly to Porfiry,” Razumihin shouted in extraordinary excitement. “Well, how glad I am. Let us go at once. It is a couple of steps. We shall be sure to find him.” “Very well, let us go.”
— Отнюдь не в часть и непременно к Порфирию! — крикнул в каком-то необыкновенном волнении Разумихин. — Ну, как я рад! Да чего тут, идем сейчас, два шага, наверно застанем! — Пожалуй… идем…
“And he will be very, very glad to make your acquaintance. I have often talked to him of you at different times. I was speaking of you yesterday. Let us go. So you knew the old woman? So that’s it! It is all turning out splendidly.... Oh, yes, Sofya Ivanovna...”
— А он очень, очень, очень, очень будет рад с тобой познакомиться! Я много говорил ему о тебе, в разное время… И вчера говорил. Идем!.. Так ты знал старуху? То-то!.. Ве-ли-ко-лепно это все обернулось!.. Ах да… Софья Ивановна…
“Sofya Semyonovna,” corrected Raskolnikov. “Sofya Semyonovna, this is my friend Razumihin, and he is a good man.”
— Софья Семеновна, — поправил Раскольников. — Софья Семеновна, это приятель мой, Разумихин, и человек он хороший…
“If you have to go now,” Sonia was beginning, not looking at Razumihin at all, and still more embarrassed.
— Если вам теперь надо идти… — начала было Соня, совсем и не посмотрев на Разумихина, а от этого еще более сконфузившись.
“Let us go,” decided Raskolnikov. “I will come to you to-day, Sofya Semyonovna. Only tell me where you live.”
— И пойдемте! — решил Раскольников, — я к вам зайду сегодня же, Софья Семеновна, скажите мне только, где вы живете?
He was not exactly ill at ease, but seemed hurried, and avoided her eyes. Sonia gave her address, and flushed as she did so. They all went out together.
Он не то что сбивался, а так, как будто торопился и избегал ее взглядов. Соня дала свой адрес и при этом покраснела. Все вместе вышли.
“Don’t you lock up?” asked Razumihin, following him on to the stairs.
— Не запираешь разве? — спросил Разумихин, сходя по лестнице вслед за ними.
“Never,” answered Raskolnikov. “I have been meaning to buy a lock for these two years. People are happy who have no need of locks,” he said, laughing, to Sonia. They stood still in the gateway.
— Никогда!.. Впрочем, вот уж два года хочу все замок купить, — прибавил он небрежно. — Счастливые ведь люди, которым запирать нечего? — обратился он, смеясь, к Соне. На улице стали в воротах.
“Do you go to the right, Sofya Semyonovna? How did you find me, by the way?” he added, as though he wanted to say something quite different. He wanted to look at her soft clear eyes, but this was not easy.
— Вам направо, Софья Семеновна? Кстати: как вы меня отыскали? — спросил он, как будто желая сказать ей чтото совсем другое. Ему все хотелось смотреть в ее тихие, ясные глаза, и как-то это все не так удавалось…
“Why, you gave your address to Polenka yesterday.”
— Да ведь вы Полечке вчера адрес сказали.
“Polenka? Oh, yes; Polenka, that is the little girl. She is your sister? Did I give her the address?”
— Поля? Ах да… Полечка! Это… маленькая… это ваша сестра? Так я ей адрес дал?
“Why, had you forgotten?”
— Да разве вы забыли?
“No, I remember.”
— Нет… помню…
“I had heard my father speak of you... only I did not know your name, and he did not know it. And now I came... and as I had learnt your name, I asked to-day, ‘Where does Mr. Raskolnikov live?’ I did not know you had only a room too.... Good-bye, I will tell Katerina Ivanovna.”
— А я об вас еще от покойника тогда же слышала… Только не знала тогда еще вашей фамилии, да и он сам не знал… А теперь пришла… и как узнала вчера вашу фамилию… то и спросила сегодня: тут господин Раскольников где живет?.. И не знала, что вы тоже от жильцов живете… Прощайте-с… Я Катерине Ивановне…
She was extremely glad to escape at last; she went away looking down, hurrying to get out of sight as soon as possible, to walk the twenty steps to the turning on the right and to be at last alone, and then moving rapidly along, looking at no one, noticing nothing, to think, to remember, to meditate on every word, every detail. Never, never had she felt anything like this. Dimly and unconsciously a whole new world was opening before her. She remembered suddenly that Raskolnikov meant to come to her that day, perhaps at once!
Она ужасно рада была, что наконец ушла; пошла потупясь, торопясь, чтоб поскорей как-нибудь уйти у них из виду, чтобы пройти как-нибудь поскорей эти двадцать шагов до поворота направо в улицу и остаться наконец одной, и там, идя, спеша, ни на кого не глядя, ничего не замечая, думать, вспоминать, соображать каждое сказанное слово, каждое обстоятельство. Никогда, никогда она не ощущала ничего подобного. Целый новый мир неведомо и смутно сошел в ее душу. Она припомнила вдруг, что Раскольников сам хотел к ней сегодня зайти, может, еще утром, может, сейчас!
“Only not to-day, please, not to-day!” she kept muttering with a sinking heart, as though entreating someone, like a frightened child. “Mercy! to me... to that room... he will see... oh, dear!”
— Только уж не сегодня, пожалуйста, не сегодня! — бормотала она с замиранием сердца, точно кого-то упрашивая, как ребенок в испуге. — Господи! Ко мне… в эту комнату… он увидит… о господи!
She was not capable at that instant of noticing an unknown gentleman who was watching her and following at her heels. He had accompanied her from the gateway. At the moment when Razumihin, Raskolnikov, and she stood still at parting on the pavement, this gentleman, who was just passing, started on hearing Sonia’s words: “and I asked where Mr. Raskolnikov lived?” He turned a rapid but attentive look upon all three, especially upon Raskolnikov, to whom Sonia was speaking; then looked back and noted the house. All this was done in an instant as he passed, and trying not to betray his interest, he walked on more slowly as though waiting for something. He was waiting for Sonia; he saw that they were parting, and that Sonia was going home.
И, уж конечно, она не могла заметить в эту минуту одного незнакомого ей господина, прилежно следившего за ней и провожавшего ее по пятам. Он провожал ее с самого выхода из ворот. В ту минуту, когда все трое, Разумихин, Раскольников и она, остановились на два слова на тротуаре, этот прохожий, обходя их, вдруг как бы вздрогнул, нечаянно на лету поймав слова Сони: «и спросила: господин Раскольников где живет?» Он быстро, но внимательно оглядел всех троих, в особенности же Раскольникова, к которому обращалась Соня; потом посмотрел на дом и заметил его. Все это сделано было в мгновение, на ходу, и прохожий, стараясь не показать даже виду, пошел далее, убавив шагу и как бы в ожидании. Он поджидал Соню; он видел, что они прощались и что Соня пойдет сейчас куда-то к себе.
“Home? Where? I’ve seen that face somewhere,” he thought. “I must find out.”
«Так куда же к себе? Видел где-то это лицо, — думал он, припоминая лицо Сони… — надо узнать».
At the turning he crossed over, looked round, and saw Sonia coming the same way, noticing nothing. She turned the corner. He followed her on the other side. After about fifty paces he crossed over again, overtook her and kept two or three yards behind her.
Дойдя до поворота, он перешел на противоположную сторону улицы, обернулся и увидел, что Соня уже идет вслед за ним, по той же дороге, и ничего не замечая. Дойдя до поворота, как раз и она повернула в эту же улицу. Он пошел вслед, не спуская с нее глаз с противоположного тротуара; пройдя шагов пятьдесят, перешел опять на ту сторону, по которой шла Соня, догнал ее и пошел за ней, оставаясь в пяти шагах расстояния.
He was a man about fifty, rather tall and thickly set, with broad high shoulders which made him look as though he stooped a little. He wore good and fashionable clothes, and looked like a gentleman of position. He carried a handsome cane, which he tapped on the pavement at each step; his gloves were spotless. He had a broad, rather pleasant face with high cheek-bones and a fresh colour, not often seen in Petersburg. His flaxen hair was still abundant, and only touched here and there with grey, and his thick square beard was even lighter than his hair. His eyes were blue and had a cold and thoughtful look; his lips were crimson. He was a remarkedly well-preserved man and looked much younger than his years.
Это был человек лет пятидесяти, росту повыше среднего, дородный, с широкими и крутыми плечами, что придавало ему несколько сутуловатый вид. Был он щегольски и комфортно одет и смотрел осанистым барином. В руках его была красивая трость, которою он постукивал, с каждым шагом, по тротуару, а руки были в свежих перчатках. Широкое, скулистое лицо его было довольно приятно, и цвет лица был свежий, не петербургский. Волосы его, очень еще густые, были совсем белокурые и чуть-чуть разве с проседью, а широкая, густая борода, спускавшаяся лопатой, была еще светлее головных волос. Глаза его были голубые и смотрели холоднопристально и вдумчиво; губы алые. Вообще это был отлично сохранившийся человек и казавшийся гораздо моложе своих лет.
When Sonia came out on the canal bank, they were the only two persons on the pavement. He observed her dreaminess and preoccupation. On reaching the house where she lodged, Sonia turned in at the gate; he followed her, seeming rather surprised. In the courtyard she turned to the right corner. “Bah!” muttered the unknown gentleman, and mounted the stairs behind her. Only then Sonia noticed him. She reached the third storey, turned down the passage, and rang at No. 9. On the door was inscribed in chalk, “Kapernaumov, Tailor.” “Bah!” the stranger repeated again, wondering at the strange coincidence, and he rang next door, at No. 8. The doors were two or three yards apart.
Когда Соня вышла на канаву, они очутились вдвоем на тротуаре. Наблюдая ее, он успел заметить ее задумчивость и рассеянность. Дойдя до своего дома, Соня повернула в ворота, он за ней и как бы несколько удивившись. Войдя во двор, она взяла вправо, в угол, где была лестница в ее квартиру. «Ба!» - пробормотал незнакомый барин и начал взбираться вслед за ней по ступеням. Тут только Соня заметила его. Она прошла в третий этаж, повернула в галерею и позвонила в девятый нумер, на дверях которого было написано мелом: «Капернаумов портной». «Ба!» — повторил опять незнакомец, удивленный странным совпадением, и позвонил рядом в восьмой нумер. Обе двери были шагах в шести одна от другой.
“You lodge at Kapernaumov’s,” he said, looking at Sonia and laughing. “He altered a waistcoat for me yesterday. I am staying close here at Madame Resslich’s. How odd!” Sonia looked at him attentively.
— Вы у Капернаумова стоите! — сказал он, смотря на Соню и смеясь. — Он мне жилет вчера перешивал. А я здесь, рядом с вами, у мадам Ресслих, Гертруды Карловны. Как пришлось-то! Соня посмотрела на него внимательно.
“We are neighbours,” he went on gaily. “I only came to town the day before yesterday. Good-bye for the present.”
— Соседи, — продолжал он как-то особенно весело. — Я ведь всего третий день в городе. Ну-с, пока до свидания.
Sonia made no reply; the door opened and she slipped in. She felt for some reason ashamed and uneasy. *****
Соня не ответила; дверь отворили, и она проскользнула к себе. Ей стало отчего-то стыдно, и как будто она обробела…
On the way to Porfiry’s, Razumihin was obviously excited.
Разумихин дорогою к Порфирию был в особенно возбужденном состоянии.
“That’s capital, brother,” he repeated several times, “and I am glad! I am glad!”
— Это, брат, славно, — повторял он несколько раз, — и я рад! Я рад!
“What are you glad about?” Raskolnikov thought to himself.
«Да чему ты рад?» — думал про себя Раскольников.
“I didn’t know that you pledged things at the old woman’s, too. And... was it long ago? I mean, was it long since you were there?”
— Я ведь и не знал, что ты тоже у старухи закладывал. И… и… давно это было? То есть давно ты был у ней?
“What a simple-hearted fool he is!”
«Экой ведь наивный дурак!»
“When was it?” Raskolnikov stopped still to recollect. “Two or three days before her death it must have been. But I am not going to redeem the things now,” he put in with a sort of hurried and conspicuous solicitude about the things. “I’ve not more than a silver rouble left... after last night’s accursed delirium!”
— Когда?.. — приостановился Раскольников, припоминая, — да дня за три до ее смерти я был у ней, кажется. Впрочем, я ведь не выкупить теперь вещи иду, — подхватил он с какой-то торопливою и особенною заботой о вещах, - ведь у меня опять всего только рубль серебром… из-за этого вчерашнего проклятого бреду!..
He laid special emphasis on the delirium. “Yes, yes,” Razumihin hastened to agree--with what was not clear. “Then that’s why you... were stuck... partly... you know in your delirium you were continually mentioning some rings or chains! Yes, yes... that’s clear, it’s all clear now.”
О бреде он произнес особенно внушительно. — Ну да, да, да, — торопливо и неизвестно чему поддакивал Разумихин, - так вот почему тебя тогда… поразило отчасти… а знаешь, ты и в бреду об каких-то колечках и цепочках все поминал!.. Ну да, да… Это ясно, все теперь ясно.
“Hullo! How that idea must have got about among them. Here this man will go to the stake for me, and I find him delighted at having it cleared up why I spoke of rings in my delirium! What a hold the idea must have on all of them!”
«Вона! Эк ведь расползлась у них эта мысль! Ведь вот этот человек за меня на распятие пойдет, а ведь очень рад, что разъяснилось, почему я о колечках в бреду поминал! Эк ведь утвердилось у них у всех!..»
“Shall we find him?” he asked suddenly.
— А застанем мы его? — спросил он вслух.
“Oh, yes,” Razumihin answered quickly. “He is a nice fellow, you will see, brother. Rather clumsy, that is to say, he is a man of polished manners, but I mean clumsy in a different sense. He is an intelligent fellow, very much so indeed, but he has his own range of ideas.... He is incredulous, sceptical, cynical... he likes to impose on people, or rather to make fun of them. His is the old, circumstantial method.... But he understands his work... thoroughly.... Last year he cleared up a case of murder in which the police had hardly a clue. He is very, very anxious to make your acquaintance!”
— Застанем, застанем, — торопился Разумихин. — Это, брат, славный парень, увидишь! Неуклюж немного, то есть он человек и светский, но я в другом отношении говорю неуклюж. Малый умный, умный, очень даже неглупый, только какой-то склад мыслей особенный… Недоверчив, скептик, циник… надувать любит, то есть не надувать, а дурачить… Ну и материальный старый метод… А дело знает, знает… Он одно дело, прошлого года, такое об убийстве разыскал, в котором почти все следы были потеряны! Очень, очень, очень желает с тобой познакомиться!
“On what grounds is he so anxious?”
— Да с какой же стати очень-то?
“Oh, it’s not exactly... you see, since you’ve been ill I happen to have mentioned you several times.... So, when he heard about you... about your being a law student and not able to finish your studies, he said, ‘What a pity!’ And so I concluded... from everything together, not only that; yesterday Zametov... you know, Rodya, I talked some nonsense on the way home to you yesterday, when I was drunk... I am afraid, brother, of your exaggerating it, you see.”
— То есть не то чтобы… видишь, в последнее время, вот как ты заболел, мне часто и много приходилось об тебе поминать… Ну, он слушал… и как узнал, что ты по юридическому и кончить курса не можешь, по обстоятельствам, то сказал: «Как жаль!» Я и заключил… то есть все это вместе, не одно ведь это; вчера Заметов… Видишь, Родя, я тебе что-то вчера болтал в пьяном виде, как домой-то шли… так я, брат, боюсь, чтоб ты не преувеличил, видишь…
“What? That they think I am a madman? Maybe they are right,” he said with a constrained smile.
— Что это? Что меня сумасшедшим-то считают? Да, может, и правда. Он напряженно усмехнулся.
“Yes, yes.... That is, pooh, no!... But all that I said (and there was something else too) it was all nonsense, drunken nonsense.”
— Да… да… то есть тьфу, нет!.. Ну, да все, что я говорил (и про другое тут же), это все было вздор и с похмелья.
“But why are you apologising? I am so sick of it all!” Raskolnikov cried with exaggerated irritability. It was partly assumed, however.
— Да чего ты извиняешься! Как это мне все надоело! — крикнул Раскольников с преувеличенною раздражительностию. Он, впрочем, отчасти притворился.
“I know, I know, I understand. Believe me, I understand. One’s ashamed to speak of it.”
— Знаю, знаю, понимаю. Будь уверен, что понимаю. Стыдно и говорить даже…
“If you are ashamed, then don’t speak of it.”
— А коль стыдно, так и не говори!
Both were silent. Razumihin was more than ecstatic and Raskolnikov perceived it with repulsion. He was alarmed, too, by what Razumihin had just said about Porfiry.
Оба замолчали. Разумихин был более чем в восторге, и Раскольников с отвращением это чувствовал. Тревожило его и то, чт`о Разумихин сейчас говорил о Порфирии.
“I shall have to pull a long face with him too,” he thought, with a beating heart, and he turned white, “and do it naturally, too. But the most natural thing would be to do nothing at all. Carefully do nothing at all! No, carefully would not be natural again.... Oh, well, we shall see how it turns out.... We shall see... directly. Is it a good thing to go or not? The butterfly flies to the light. My heart is beating, that’s what’s bad!”
«Этому тоже надо Лазаря петь, — думал он, бледнея и с постукивающим сердцем, — и натуральнее петь. Натуральнее всего ничего бы не петь. Усиленно ничего не петь! Нет, усиленно было бы опять ненатурально… Ну, да там как обернется… посмотрим… сейчас… хорошо иль не хорошо, что я иду? Бабочка сама на свечку летит. Сердце стучит, вот что нехорошо!..»
“In this grey house,” said Razumihin.
— В этом сером доме, — сказал Разумихин.
“The most important thing, does Porfiry know that I was at the old hag’s flat yesterday... and asked about the blood? I must find that out instantly, as soon as I go in, find out from his face; otherwise... I’ll find out, if it’s my ruin.”
«Важнее всего, знает Порфирий иль не знает, что я вчера у этой ведьмы в квартире был… и про кровь спрашивал? В один миг надо это узнать, с первого шагу, как войду, по лицу узнать; и-на-че… хоть пропаду, да узнаю!»
“I say, brother,” he said suddenly, addressing Razumihin, with a sly smile, “I have been noticing all day that you seem to be curiously excited. Isn’t it so?”
— А знаешь что? — вдруг обратился он к Разумихину с плутоватою улыбкой, — я, брат, сегодня заметил, что ты с утра в каком-то необыкновенном волнении состоишь? Правда?
“Excited? Not a bit of it,” said Razumihin, stung to the quick.
— В каком волнении? Вовсе ни в каком не в волнении, — передернуло Разумихина.
“Yes, brother, I assure you it’s noticeable. Why, you sat on your chair in a way you never do sit, on the edge somehow, and you seemed to be writhing all the time. You kept jumping up for nothing. One moment you were angry, and the next your face looked like a sweetmeat. You even blushed; especially when you were invited to dinner, you blushed awfully.”
— Нет, брат, право, заметно. На стуле ты давеча сидел так, как никогда не сидишь, как-то на кончике, и все тебя судорога дергала. Вскакивал ни с того, ни с сего. То сердитый, а то вдруг рожа как сладчайший леденец отчегото сделается. Краснел даже; особенно, когда тебя пригласили обедать, ты ужасно покраснел.
“Nothing of the sort, nonsense! What do you mean?”
— Да ничего я; врешь!.. Ты про что это?
“But why are you wriggling out of it, like a schoolboy? By Jove, there he’s blushing again.”
— Да что ты, точно школьник, юлишь! Фу, черт, да он опять покраснел!
“What a pig you are!”
— Какая ты свинья, однако ж!
“But why are you so shamefaced about it? Romeo! Stay, I’ll tell of you to-day. Ha-ha-ha! I’ll make mother laugh, and someone else, too...”
— Да ты чего конфузишься? Ромео! Постой, я это кое-где перескажу сегодня, ха-ха-ха! Вот маменьку-то посмешу… да и еще кой-кого…
“Listen, listen, listen, this is serious.... What next, you fiend!” Razumihin was utterly overwhelmed, turning cold with horror. “What will you tell them? Come, brother... foo! what a pig you are!”
— Послушай, послушай, послушай, ведь это серьезно, ведь это… Что ж это после этого, черт! — сбился окончательно Разумихин, холодея от ужаса. - Что ты им расскажешь? Я, брат… Фу, какая же ты свинья!
“You are like a summer rose. And if only you knew how it suits you; a Romeo over six foot high! And how you’ve washed to-day--you cleaned your nails, I declare. Eh? That’s something unheard of! Why, I do believe you’ve got pomatum on your hair! Bend down.”
— Просто роза весенняя! И как это к тебе идет, если б ты знал; Ромео десяти вершков росту! Да как ты вымылся сегодня, ногти ведь отчистил, а? Когда это бывало? Да ей-богу же ты напомадился! Нагнись-ка!
Raskolnikov laughed as though he could not restrain himself. So laughing, they entered Porfiry Petrovitch’s flat. This is what Raskolnikov wanted: from within they could be heard laughing as they came in, still guffawing in the passage.
Раскольников до того смеялся, что, казалось, уж и сдержать себя не мог, так со смехом и вступили в квартиру Порфирия Петровича. Того и надо было Раскольникову: из комнат можно было услышать, что они вошли смеясь и все еще хохочут в прихожей.
“Not a word here or I’ll... brain you!” Razumihin whispered furiously, seizing Raskolnikov by the shoulder.
— Ни слова тут, или я тебя… размозжу! — прошептал в бешенстве Разумихин, хватая за плечо Раскольникова.