Part IV · Часть четвертая
“Can this be still a dream?” Raskolnikov thought once more. He looked carefully and suspiciously at the unexpected visitor.
«Неужели это продолжение сна?» — подумалось еще раз Раскольникову. Осторожно и недоверчиво всматривался он в неожиданного гостя.
“Svidrigaïlov! What nonsense! It can’t be!” he said at last aloud in bewilderment.
— Свидригайлов? Какой вздор! Быть не может! — проговорил он наконец вслух, в недоумении.
His visitor did not seem at all surprised at this exclamation.
Казалось, гость совсем не удивился этому восклицанию.
“I’ve come to you for two reasons. In the first place, I wanted to make your personal acquaintance, as I have already heard a great deal about you that is interesting and flattering; secondly, I cherish the hope that you may not refuse to assist me in a matter directly concerning the welfare of your sister, Avdotya Romanovna. For without your support she might not let me come near her now, for she is prejudiced against me, but with your assistance I reckon on...”
— Вследствие двух причин к вам зашел: во-первых, лично познакомиться пожелал, так как давно уж наслышан с весьма любопытной и выгодной для вас точки; во-вторых, мечтаю, что не уклонитесь, может быть, мне помочь в одном предприятии, прямо касающемся интереса сестрицы вашей, Авдотьи Романовны. Одного-то меня, без рекомендации, она, может, и на двор к себе теперь не пустит, вследствие предубеждения, ну, а с вашей помощью я, напротив, рассчитываю…
“You reckon wrongly,” interrupted Raskolnikov.
— Плохо рассчитываете, — перебил Раскольников.
“They only arrived yesterday, may I ask you?”
— Они ведь только вчера прибыли, позвольте спросить?
Raskolnikov made no reply.
Раскольников не ответил.
“It was yesterday, I know. I only arrived myself the day before. Well, let me tell you this, Rodion Romanovitch, I don’t consider it necessary to justify myself, but kindly tell me what was there particularly criminal on my part in all this business, speaking without prejudice, with common sense?”
— Вчера, я знаю. Я ведь сам прибыл всего только третьего дня. Ну-с, вот что я скажу вам на этот счет, Родион Романович; оправдывать себя считаю излишним, но позвольте же и мне заявить: что ж тут, во всем этом, в самом деле, такого особенно преступного с моей стороны, то есть без предрассудков-то, а здраво судя?
Raskolnikov continued to look at him in silence.
Раскольников продолжал молча его рассматривать.
“That in my own house I persecuted a defenceless girl and ‘insulted her with my infamous proposals’--is that it? (I am anticipating you.) But you’ve only to assume that I, too, am a man et nihil humanum... in a word, that I am capable of being attracted and falling in love (which does not depend on our will), then everything can be explained in the most natural manner. The question is, am I a monster, or am I myself a victim? And what if I am a victim? In proposing to the object of my passion to elope with me to America or Switzerland, I may have cherished the deepest respect for her and may have thought that I was promoting our mutual happiness! Reason is the slave of passion, you know; why, probably, I was doing more harm to myself than anyone!”
— То, что в своем доме преследовал беззащитную девицу и «оскорблял ее своими гнусными предложениями», — так ли-с? (Сам вперед забегаю!) Да ведь предположите только, что и я человек есмь, et nihil humanum[1]… одним словом, что и я способен прельститься и полюбить (что уж, конечно, не по нашему велению творится), тогда все самым естественным образом объясняется. Тут весь вопрос: изверг ли я или сам жертва? Ну а как жертва? Ведь предлагая моему предмету бежать со мною в Америку или в Швейцарию, я, может, самые почтительнейшие чувства при сем питал, да еще думал обоюдное счастие устроить!.. Разум-то ведь страсти служит; я, пожалуй, себя еще больше губил, помилуйте!..
“But that’s not the point,” Raskolnikov interrupted with disgust. “It’s simply that whether you are right or wrong, we dislike you. We don’t want to have anything to do with you. We show you the door. Go out!”
— Да совсем не в том дело, — с отвращением перебил Раскольников,— просто-запросто вы противны, правы ль вы или не правы, ну вот с вами и не хотят знаться, и гонят вас, и ступайте!..
Svidrigaïlov broke into a sudden laugh.
Свидригайлов вдруг расхохотался.
“But you’re... but there’s no getting round you,” he said, laughing in the frankest way. “I hoped to get round you, but you took up the right line at once!”
— Однако ж вы… однако ж вас не собьешь! — проговорил он, смеясь откровеннейшим образом, — я было думал схитрить, да нет, вы как раз на самую настоящую точку стали!
“But you are trying to get round me still!”
— Да вы и в эту минуту хитрить продолжаете.
“What of it? What of it?” cried Svidrigaïlov, laughing openly. “But this is what the French call bonne guerre, and the most innocent form of deception!... But still you have interrupted me; one way or another, I repeat again: there would never have been any unpleasantness except for what happened in the garden. Marfa Petrovna...”
— Так что ж? Так что ж? — повторял Свидригайлов, смеясь нараспашку, - ведь это bonne guerre,[2] что называется, и самая позволительная хитрость!.. Но все-таки вы меня перебили; так или этак, подтверждаю опять: никаких неприятностей не было бы, если бы не случай в саду. Марфа Петровна…
“You have got rid of Marfa Petrovna, too, so they say?” Raskolnikov interrupted rudely.
— Марфу-то Петровну вы тоже, говорят, уходили? — грубо перебил Раскольников.
“Oh, you’ve heard that, too, then? You’d be sure to, though.... But as for your question, I really don’t know what to say, though my own conscience is quite at rest on that score. Don’t suppose that I am in any apprehension about it. All was regular and in order; the medical inquiry diagnosed apoplexy due to bathing immediately after a heavy dinner and a bottle of wine, and indeed it could have proved nothing else. But I’ll tell you what I have been thinking to myself of late, on my way here in the train, especially: didn’t I contribute to all that... calamity, morally, in a way, by irritation or something of the sort. But I came to the conclusion that that, too, was quite out of the question.”
— А вы и об этом слышали? Как, впрочем, не слыхать… Ну, насчет этого вашего вопроса, право, не знаю, как вам сказать, хотя моя собственная совесть в высшей степени спокойна на этот счет. То есть не подумайте, чтоб я опасался чего-нибудь там этакого: все это произведено было в совершенном порядке и с полной точности: медицинское следствие обнаружило апоплексию, происшедшую от купания сейчас после плотного обеда, с выпитою чуть не бутылкой вина, да и ничего другого и обнаружить оно не могло… Нет-с, я вот что про себя думал некоторое время, вот особенно в дороге, в вагоне сидя: не способствовал ли я всему этому… несчастью, как-нибудь там раздражением нравственно или чем-нибудь в этом роде? Но заключил, что и этого положительно быть не могло.
Raskolnikov laughed.
Раскольников засмеялся.
“I wonder you trouble yourself about it!”
— Охота же так беспокоиться!
“But what are you laughing at? Only consider, I struck her just twice with a switch--there were no marks even... don’t regard me as a cynic, please; I am perfectly aware how atrocious it was of me and all that; but I know for certain, too, that Marfa Petrovna was very likely pleased at my, so to say, warmth. The story of your sister had been wrung out to the last drop; for the last three days Marfa Petrovna had been forced to sit at home; she had nothing to show herself with in the town. Besides, she had bored them so with that letter (you heard about her reading the letter). And all of a sudden those two switches fell from heaven! Her first act was to order the carriage to be got out.... Not to speak of the fact that there are cases when women are very, very glad to be insulted in spite of all their show of indignation. There are instances of it with everyone; human beings in general, indeed, greatly love to be insulted, have you noticed that? But it’s particularly so with women. One might even say it’s their only amusement.”
— Да вы чему смеетесь? Вы сообразите: я ударил всего только два раза хлыстиком, даже знаков не оказалось… Не считайте меня, пожалуйста, циником; я ведь в точности знаю, как это гнусно с моей стороны, ну и так далее; но ведь я тоже наверно знаю, что Марфа Петровна, пожалуй что, и рада была этому моему, так сказать, увлечению. История по поводу вашей сестрицы истощилась до ижицы. Марфа Петровна уже третий день принуждена была дома сидеть; не с чем в городишко показаться, да и надоела она там всем с своим этим письмом (про чтение письма-то слышали?). И вдруг эти два хлыста как с неба падают! Первым делом карету велела закладывать!.. Я уж о том и не говорю, что у женщин случаи такие есть, когда очень и очень приятно быть оскорбленною, несмотря на все видимое негодование. Они у всех есть, эти случаи-то; человек вообще очень и очень даже любит быть оскорбленным, замечали вы это? Но у женщин это в особенности. Даже можно сказать, что тем только и пробавляются.
At one time Raskolnikov thought of getting up and walking out and so finishing the interview. But some curiosity and even a sort of prudence made him linger for a moment.
Одно время Раскольников думал было встать и уйти и тем покончить свидание. Но некоторое любопытство и даже как бы расчет удержали его на мгновение.
“You are fond of fighting?” he asked carelessly.
— Вы любите драться? — спросил он рассеянно.
“No, not very,” Svidrigaïlov answered, calmly. “And Marfa Petrovna and I scarcely ever fought. We lived very harmoniously, and she was always pleased with me. I only used the whip twice in all our seven years (not counting a third occasion of a very ambiguous character). The first time, two months after our marriage, immediately after we arrived in the country, and the last time was that of which we are speaking. Did you suppose I was such a monster, such a reactionary, such a slave driver? Ha, ha! By the way, do you remember, Rodion Romanovitch, how a few years ago, in those days of beneficent publicity, a nobleman, I’ve forgotten his name, was put to shame everywhere, in all the papers, for having thrashed a German woman in the railway train. You remember? It was in those days, that very year I believe, the ‘disgraceful action of the Age’ took place (you know, ‘The Egyptian Nights,’ that public reading, you remember? The dark eyes, you know! Ah, the golden days of our youth, where are they?). Well, as for the gentleman who thrashed the German, I feel no sympathy with him, because after all what need is there for sympathy? But I must say that there are sometimes such provoking ‘Germans’ that I don’t believe there is a progressive who could quite answer for himself. No one looked at the subject from that point of view then, but that’s the truly humane point of view, I assure you.”
— Нет, не весьма, — спокойно отвечал Свидригайлов. — А с Марфой Петровной почти никогда не дрались. Мы весьма согласно жили, и она мной всегда довольна оставалась. Хлыст я употребил, во все наши семь лет, всего только два раза (если не считать еще одного третьего случая, весьма, впрочем, двусмысленного): в первый раз — два месяца спустя после нашего брака, тотчас же по приезде в деревню, и вот теперешний последний случай. А вы уж думали, я такой изверг, ретроград, крепостник? хе-хе… А кстати: не припомните ли вы, Родион Романович, как несколько лет тому назад, еще во времена благодетельной гласности, осрамили у нас всенародно и вселитературно одного дворянина — забыл фамилию! — вот еще немку-то отхлестал в вагоне, помните? Тогда еще, в тот же самый год, кажется, и «Безобразный поступок» «Века» случился (ну, «Египетские-то ночи», чтение-то публичное, помните? Черные-то глаза! О, где ты золотое время нашей юности!). Ну-с, так вот мое мнение: господину, отхлеставшему немку, глубоко не сочувствую, потому что и в самом деле оно… что же сочувствовать! Но при сем не могу не заявить, что случаются иногда такие подстрекательные «немки», что, мне кажется, нет ни единого прогрессиста, который бы совершенно мог за себя поручиться. С этой точки никто не посмотрел тогда на предмет, а между тем эта точка-то и есть настоящая гуманная, право-с так!
After saying this, Svidrigaïlov broke into a sudden laugh again. Raskolnikov saw clearly that this was a man with a firm purpose in his mind and able to keep it to himself.
Проговорив это, Свидригайлов вдруг опять рассмеялся. Раскольникову явно было, что это на что-то твердо решившийся человек и себе на уме.
“I expect you’ve not talked to anyone for some days?” he asked.
— Вы, должно быть, несколько дней сряду ни с кем не говорили? — спросил он.
“Scarcely anyone. I suppose you are wondering at my being such an adaptable man?”
— Почти так. А что: верно, дивитесь, что я такой складной человек?
“No, I am only wondering at your being too adaptable a man.”
— Нет, я тому дивлюсь, что уж слишком вы складной человек.
“Because I am not offended at the rudeness of your questions? Is that it? But why take offence? As you asked, so I answered,” he replied, with a surprising expression of simplicity. “You know, there’s hardly anything I take interest in,” he went on, as it were dreamily, “especially now, I’ve nothing to do.... You are quite at liberty to imagine though that I am making up to you with a motive, particularly as I told you I want to see your sister about something. But I’ll confess frankly, I am very much bored. The last three days especially, so I am delighted to see you.... Don’t be angry, Rodion Romanovitch, but you seem to be somehow awfully strange yourself. Say what you like, there’s something wrong with you, and now, too... not this very minute, I mean, but now, generally.... Well, well, I won’t, I won’t, don’t scowl! I am not such a bear, you know, as you think.”
— Оттого что грубостию ваших вопросов не обижался? Так, что ли? Да… чего ж обижаться? Как спрашивали, так и отвечал, — прибавил он с удивительным выражением простодушия. — Ведь я особенно-то ничем почти не интересуюсь, ей-Богу, — продолжал он как-то вдумчиво. — Особенно теперь, ничем-таки не занят… Впрочем, вам позволительно думать, что я из видов заискиваю, тем более что имею дело до вашей сестрицы, сам объявил. Но я вам откровенно скажу: очень скучно! Особенно эти три дня, так что я вам даже обрадовался… Не рассердитесь, Родион Романович, но вы мне сами почему-то кажетесь ужасно как странным. Как хотите, а что-то в вас есть; и именно теперь, то есть не собственно в эту минуту, а вообще теперь… Ну, ну, не буду, не буду, не хмурьтесь! Я ведь не такой медведь, как вы думаете.
Raskolnikov looked gloomily at him.
Раскольников мрачно посмотрел на него.
“You are not a bear, perhaps, at all,” he said. “I fancy indeed that you are a man of very good breeding, or at least know how on occasion to behave like one.”
— Вы даже, может быть и совсем не медведь, — сказал он. — Мне даже кажется, что вы очень хорошего общества или, по крайней мере, умеете при случае быть и порядочным человеком.
“I am not particularly interested in anyone’s opinion,” Svidrigaïlov answered, dryly and even with a shade of haughtiness, “and therefore why not be vulgar at times when vulgarity is such a convenient cloak for our climate... and especially if one has a natural propensity that way,” he added, laughing again.
— Да ведь я ничьим мнением особенно не интересуюсь, — сухо и как бы даже с оттенком высокомерия ответил Свидригайлов, — а потому отчего же и не побывать пошляком, когда это платье в нашем климате так удобно носить и… и особенно если к тому и натуральную склонность имеешь, — прибавил он, опять засмеявшись.
“But I’ve heard you have many friends here. You are, as they say, ‘not without connections.’ What can you want with me, then, unless you’ve some special object?” “That’s true that I have friends here,” Svidrigaïlov admitted, not replying to the chief point. “I’ve met some already. I’ve been lounging about for the last three days, and I’ve seen them, or they’ve seen me. That’s a matter of course. I am well dressed and reckoned not a poor man; the emancipation of the serfs hasn’t affected me; my property consists chiefly of forests and water meadows. The revenue has not fallen off; but... I am not going to see them, I was sick of them long ago. I’ve been here three days and have called on no one.... What a town it is! How has it come into existence among us, tell me that? A town of officials and students of all sorts. Yes, there’s a great deal I didn’t notice when I was here eight years ago, kicking up my heels.... My only hope now is in anatomy, by Jove, it is!”
— Я слышал, однако, что у вас здесь много знакомых. Вы ведь то, что называется «не без связей». Зачем же вам я-то в таком случае, как не для целей? — Это вы правду сказали, что у меня есть знакомые, — подхватил Свидригайлов, не отвечая на главный пункт, — я уж встречал; третий ведь день слоняюсь; и сам узнаю, и меня, кажется, узнают. Оно конечно, одет прилично и числюсь человеком не бедным; нас ведь и крестьянская реформа обошла: леса да луга заливные, доход-то и не теряется; но… не пойду я туда; и прежде надоело: хожу третий день и не признаюсь никому… А тут еще город! То есть как это он сочинился у нас, скажите пожалуйста! Город канцеляристов и всевозможных семинаристов! Право, я многого здесь прежде не примечал, лет восемь-то назад, когда тут валандался… На одну только анатомию теперь и надеюсь, ей-Богу!
“Anatomy?”
— На какую анатомию?
“But as for these clubs, Dussauts, parades, or progress, indeed, maybe--well, all that can go on without me,” he went on, again without noticing the question. “Besides, who wants to be a card-sharper?”
— А насчет этих клубов, Дюссотов, пуантов этих ваших или, пожалуй, вот еще прогрессу — ну, это пусть будет без нас, — продолжал он, не заметив опять вопроса. — Да и охота шулером-то быть?
“Why, have you been a card-sharper then?”
— А вы были и шулером?
“How could I help being? There was a regular set of us, men of the best society, eight years ago; we had a fine time. And all men of breeding, you know, poets, men of property. And indeed as a rule in our Russian society the best manners are found among those who’ve been thrashed, have you noticed that? I’ve deteriorated in the country. But I did get into prison for debt, through a low Greek who came from Nezhin. Then Marfa Petrovna turned up; she bargained with him and bought me off for thirty thousand silver pieces (I owed seventy thousand). We were united in lawful wedlock and she bore me off into the country like a treasure. You know she was five years older than I. She was very fond of me. For seven years I never left the country. And, take note, that all my life she held a document over me, the IOU for thirty thousand roubles, so if I were to elect to be restive about anything I should be trapped at once! And she would have done it! Women find nothing incompatible in that.”
— Как же без этого? Целая компания нас была, наиприличнейшая, лет восемь назад; проводили время; и все, знаете, люди с манерами, поэты были, капиталисты были. Да и вообще у нас, в русском обществе, самые лучшие манеры у тех, которые биты бывали, — заметили вы это? Это ведь я в деревне теперь опустился. А все-таки посадили было меня тогда в тюрьму за долги, гречонка один нежинский. Тут и подвернулась Марфа Петровна, поторговалась и выкупила меня за тридцать тысяч сребреников. (Всего-то я семьдесят тысяч был должен.) Сочетались мы с ней законным браком, и увезла она меня тотчас же к себе в деревню, как какое сокровище. Она ведь старше меня пятью годами. Очень любила. Семь лет из деревни не выезжал. И заметьте, всю-то жизнь документ против меня, на чужое имя, в этих тридцати тысячах держала, так что задумай я в чем-нибудь взбунтоваться, — тотчас же в капкан! И сделала бы! У женщин ведь это все вместе уживается.
“If it hadn’t been for that, would you have given her the slip?”
— А если бы не документ, дали бы тягу?
“I don’t know what to say. It was scarcely the document restrained me. I didn’t want to go anywhere else. Marfa Petrovna herself invited me to go abroad, seeing I was bored, but I’ve been abroad before, and always felt sick there. For no reason, but the sunrise, the bay of Naples, the sea--you look at them and it makes you sad. What’s most revolting is that one is really sad! No, it’s better at home. Here at least one blames others for everything and excuses oneself. I should have gone perhaps on an expedition to the North Pole, because j’ai le vin mauvais and hate drinking, and there’s nothing left but wine. I have tried it. But, I say, I’ve been told Berg is going up in a great balloon next Sunday from the Yusupov Garden and will take up passengers at a fee. Is it true?”
— Не знаю, как вам сказать. Меня этот документ почти не стеснял. Никуда мне не хотелось, а за границу Марфа Петровна и сама меня раза два приглашала, видя, что я скучал. Да что! За границу я прежде ездил, и всегда мне тошно бывало. Не то чтоб, а вот заря занимается, залив Неаполитанский, море, смотришь, и как-то грустно. Всего противнее, что ведь действительно о чем-то грустишь! Нет, на родине лучше: тут, по крайней мере, во всем других винишь, а себя оправдываешь. Я бы, может, теперь в экспедицию на Северный полюс поехал, потому j’ai le vin mauvais,[3] и пить мне противно, а кроме вина ничего больше не остается. Пробовал. А что, говорят, Берг в воскресенье в Юсуповом саду на огромном шаре полетит, попутчиков за известную плату приглашает, правда?
“Why, would you go up?”
— Что ж, вы полетели бы?
“I... No, oh, no,” muttered Svidrigaïlov really seeming to be deep in thought.
— Я? Нет… так… — пробормотал Свидригайлов, действительно как бы задумавшись.
“What does he mean? Is he in earnest?” Raskolnikov wondered.
«Да что он, в самом деле, что ли?» — подумал Раскольников.
“No, the document didn’t restrain me,” Svidrigaïlov went on, meditatively. “It was my own doing, not leaving the country, and nearly a year ago Marfa Petrovna gave me back the document on my name-day and made me a present of a considerable sum of money, too. She had a fortune, you know. ‘You see how I trust you, Arkady Ivanovitch’--that was actually her expression. You don’t believe she used it? But do you know I managed the estate quite decently, they know me in the neighbourhood. I ordered books, too. Marfa Petrovna at first approved, but afterwards she was afraid of my over-studying.”
— Нет, документ меня не стеснял, — продолжал Свидригайлов раздумчиво, - это я сам из деревни не выезжал. Да и уж с год будет, как Марфа Петровна в именины мои мне и документ этот возвратила, да еще вдобавок примечательную сумму подарила. У ней ведь был капитал. «Видите, как я вам доверяю, Аркадий Иванович», — право, так и выразилась. Вы не верите, что так выразилась? А знаете: ведь я хозяином порядочным в деревне стал; меня в околотке знают. Книги тоже выписывал. Марфа Петровна сперва одобряла, а потом все боялась, что я заучусь.
“You seem to be missing Marfa Petrovna very much?”
— Вы по Марфе Петровне, кажется, очень скучаете?
“Missing her? Perhaps. Really, perhaps I am. And, by the way, do you believe in ghosts?”
— Я? Может быть. Право, может быть. А кстати, верите вы в привидения?
“What ghosts?”
— В какие привидения?
“Why, ordinary ghosts.”
— В обыкновенные привидения, в какие!
“Do you believe in them?”
— А вы верите?
“Perhaps not, pour vous plaire.... I wouldn’t say no exactly.”
— Да, пожалуй, и нет, pour vous plaire[4]…. То есть не то что нет…
“Do you see them, then?”
— Являются, что ли?
Svidrigaïlov looked at him rather oddly.
Свидригайлов как-то странно посмотрел не него.
“Marfa Petrovna is pleased to visit me,” he said, twisting his mouth into a strange smile.
— Марфа Петровна посещать изволит, — проговорил он, скривя рот в какую-то странную улыбку.
“How do you mean ‘she is pleased to visit you’?”
— Как это посещать изволит?
“She has been three times. I saw her first on the very day of the funeral, an hour after she was buried. It was the day before I left to come here. The second time was the day before yesterday, at daybreak, on the journey at the station of Malaya Vishera, and the third time was two hours ago in the room where I am staying. I was alone.”
— Да уж три раза приходила. Впервой я ее увидал в самый день похорон, час спустя после кладбища. Это было накануне моего отъезда сюда. Второй раз третьего дня, в дороге, на рассвете, на станции Малой Вишере; а в третий раз, два часа тому назад, на квартире, где я стою, в комнате; я был один.
“Were you awake?”
— Наяву?
“Quite awake. I was wide awake every time. She comes, speaks to me for a minute and goes out at the door--always at the door. I can almost hear her.”
— Совершенно. Все три раза наяву. Придет, поговорит с минуту и уйдет в дверь; всегда в дверь. Даже как будто слышно.
“What made me think that something of the sort must be happening to you?” Raskolnikov said suddenly. At the same moment he was surprised at having said it. He was much excited.
— Отчего я так и думал, что с вами непременно что-нибудь в этом роде случается! — проговорил вдруг Раскольников и в ту же минуту удивился, что это сказал. Он был в сильном волнении.
“What! Did you think so?” Svidrigaïlov asked in astonishment. “Did you really? Didn’t I say that there was something in common between us, eh?”
— Во-от? Вы это подумали? — с удивлением спросил Свидригайлов, — да неужели? Ну, не сказал ли я, что между нами есть какая-то точка общая, а?
“You never said so!” Raskolnikov cried sharply and with heat.
— Никогда вы этого не говорили! — резко и с азартом ответил Раскольников.
“I thought I did. When I came in and saw you lying with your eyes shut, pretending, I said to myself at once, ‘Here’s the man.’”
— Мне показалось, что говорил. Давеча, как я вошел и увидел, что вы с закрытыми глазами лежите, а сами делаете вид, — тут же и сказал себе: «Это тот самый и есть!»
“What do you mean by ‘the man?’ What are you talking about?” cried Raskolnikov.
— Что это такое: тот самый? Про что вы это? — вскричал Раскольников.
“What do I mean? I really don’t know....” Svidrigaïlov muttered ingenuously, as though he, too, were puzzled.
— Про что? А право, не знаю про что… — чистосердечно, и как-то сам запутавшись, пробормотал Свидригайлов.
For a minute they were silent. They stared in each other’s faces.
С минуту помолчали. Оба глядели друг на друга во все глаза.
“That’s all nonsense!” Raskolnikov shouted with vexation. “What does she say when she comes to you?”
— Все это вздор! — с досадой вскрикнул Раскольников. — Что ж она вам говорит, когда приходит?
“She! Would you believe it, she talks of the silliest trifles and--man is a strange creature--it makes me angry. The first time she came in (I was tired you know: the funeral service, the funeral ceremony, the lunch afterwards. At last I was left alone in my study. I lighted a cigar and began to think), she came in at the door. ‘You’ve been so busy to-day, Arkady Ivanovitch, you have forgotten to wind the dining-room clock,’ she said. All those seven years I’ve wound that clock every week, and if I forgot it she would always remind me. The next day I set off on my way here. I got out at the station at daybreak; I’d been asleep, tired out, with my eyes half open, I was drinking some coffee. I looked up and there was suddenly Marfa Petrovna sitting beside me with a pack of cards in her hands. ‘Shall I tell your fortune for the journey, Arkady Ivanovitch?’ She was a great hand at telling fortunes. I shall never forgive myself for not asking her to. I ran away in a fright, and, besides, the bell rang. I was sitting to-day, feeling very heavy after a miserable dinner from a cookshop; I was sitting smoking, all of a sudden Marfa Petrovna again. She came in very smart in a new green silk dress with a long train. ‘Good day, Arkady Ivanovitch! How do you like my dress? Aniska can’t make like this.’ (Aniska was a dressmaker in the country, one of our former serf girls who had been trained in Moscow, a pretty wench.) She stood turning round before me. I looked at the dress, and then I looked carefully, very carefully, at her face. ‘I wonder you trouble to come to me about such trifles, Marfa Petrovna.’ ‘Good gracious, you won’t let one disturb you about anything!’ To tease her I said, ‘I want to get married, Marfa Petrovna.’ ‘That’s just like you, Arkady Ivanovitch; it does you very little credit to come looking for a bride when you’ve hardly buried your wife. And if you could make a good choice, at least, but I know it won’t be for your happiness or hers, you will only be a laughing-stock to all good people.’ Then she went out and her train seemed to rustle. Isn’t it nonsense, eh?”
— Она-то? Вообразите себе, о самых ничтожных пустяках, и подивитесь человеку: меня ведь это-то и сердит. В первый раз вошла (я, знаете, устал: похоронная служба, со святыми упокой, потом лития, закуска, — наконец-то в кабинете один остался, закурил сигару, задумался), вошла в дверь: «А вы, говорит, Аркадий Иванович, сегодня за хлопотами и забыли в столовой часы завести». А часы эти я, действительно, все семь лет, каждую неделю сам заводил, а забуду — так всегда, бывало, напомнит. На другой день я уж еду сюда. Вошел, на рассвете, на станцию, — за ночь вздремнул, изломан, глаза заспаны, — взял кофею; смотрю — Марфа Петровна вдруг садится подле меня, в руках колода карт: «Не загадать ли вам, Аркадий Иванович, на дорогу-то?» А она мастерица гадать была. Ну, и не прощу же себе, что не загадал! Убежал, испугавшись, а тут, правда, и колокольчик. Сижу сегодня после дряннейшего обеда из кухмистерской, с тяжелым желудком, — сижу, курю — вдруг опять Марфа Петровна, входит вся разодетая в новом шелковом зеленом платье, с длиннейшим хвостом: «Здравствуйте, Аркадий Иванович! Как на ваш вкус мое платье? Аниська так не сошьет». (Аниська — это мастерица у нас в деревне, из прежних крепостных, в ученье в Москве была — хорошенькая девчонка.) Стоит, вертится передо мной. Я осмотрел платье, потом внимательно ей в лицо посмотрел: «Охота вам, говорю, Марфа Петровна, из таких пустяков ко мне ходить, беспокоиться». — «Ах Бог мой, батюшка, уж и потревожить тебя нельзя!» Я ей говорю, чтобы подразнить ее: «Я, Марфа Петровна, жениться хочу». — «От вас это станется, Аркадий Иванович; не много чести вам, что вы, не успев жену схоронить, тотчас и жениться поехали. И хоть бы выбрали-то хорошо, а то ведь, я знаю, — ни ей, ни себе, только добрых людей насмешите». Взяла да и вышла, и хвостом точно как будто шумит. Экой ведь вздор, а?
“But perhaps you are telling lies?” Raskolnikov put in.
— Да вы, впрочем, может быть, все лжете? — отозвался Раскольников.
“I rarely lie,” answered Svidrigaïlov thoughtfully, apparently not noticing the rudeness of the question.
— Я редко лгу, — отвечал Свидригайлов, задумчиво и как бы совсем не заметив грубости вопроса.
“And in the past, have you ever seen ghosts before?”
— А прежде, до этого, вы никогда привидений не видывали?
“Y-yes, I have seen them, but only once in my life, six years ago. I had a serf, Filka; just after his burial I called out forgetting ‘Filka, my pipe!’ He came in and went to the cupboard where my pipes were. I sat still and thought ‘he is doing it out of revenge,’ because we had a violent quarrel just before his death. ‘How dare you come in with a hole in your elbow?’ I said. ‘Go away, you scamp!’ He turned and went out, and never came again. I didn’t tell Marfa Petrovna at the time. I wanted to have a service sung for him, but I was ashamed.”
— Н.. нет, видел, один только раз в жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый, у меня был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому что перед самою смертью мы крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, — вон, негодяй!» Повернулся, вышел и больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда не сказал. Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.
“You should go to a doctor.”
— Сходите к доктору.
“I know I am not well, without your telling me, though I don’t know what’s wrong; I believe I am five times as strong as you are. I didn’t ask you whether you believe that ghosts are seen, but whether you believe that they exist.” “No, I won’t believe it!” Raskolnikov cried, with positive anger.
— Это-то я и без вас понимаю, что нездоров, хотя, право, не знаю чем; по-моему, я, наверно, здоровее вас впятеро. Я вас не про то спросил, - верите вы или нет, что привидения являются? Я вас спросил: верите ли вы, что есть привидения? — Нет, ни за что не поверю! — с какою-то даже злобой вскричал Раскольников.
“What do people generally say?” muttered Svidrigaïlov, as though speaking to himself, looking aside and bowing his head. “They say, ‘You are ill, so what appears to you is only unreal fantasy.’ But that’s not strictly logical. I agree that ghosts only appear to the sick, but that only proves that they are unable to appear except to the sick, not that they don’t exist.”
— Ведь обыкновенно как говорят? — бормотал Свидригайлов, как бы про себя, смотря в сторону и наклонив несколько голову. — Они говорят: «Ты болен, стало быть, то, что тебе представляется, есть один только несуществующий бред». А ведь тут нет строгой логики. Я согласен, что привидения являются только больным; но ведь это только доказывает, что привидения могут являться не иначе как больным, а не то, что их нет, самих по себе.
“Nothing of the sort,” Raskolnikov insisted irritably.
— Конечно, нет! — раздражительно настаивал Раскольников.
“No? You don’t think so?” Svidrigaïlov went on, looking at him deliberately. “But what do you say to this argument (help me with it): ghosts are, as it were, shreds and fragments of other worlds, the beginning of them. A man in health has, of course, no reason to see them, because he is above all a man of this earth and is bound for the sake of completeness and order to live only in this life. But as soon as one is ill, as soon as the normal earthly order of the organism is broken, one begins to realise the possibility of another world; and the more seriously ill one is, the closer becomes one’s contact with that other world, so that as soon as the man dies he steps straight into that world. I thought of that long ago. If you believe in a future life, you could believe in that, too.”
— Нет? Вы так думаете? — продолжал Свидригайлов, медленно посмотрев на него. — Ну а что, если так рассудить (вот помогите-ка): «Привидения — это, так сказать, клочки и отрывки других миров, их начало. Здоровому человеку, разумеется, их незачем видеть, потому что здоровый человек есть наиболее земной человек, а стало быть, должен жить одною здешнею жизнью, для полноты и для порядка. Ну а чуть заболел, чуть нарушился нормальный земной порядок в организме, тотчас и начинает сказываться возможность другого мира, и чем больше болен, тем и соприкосновений с другим миром больше, так что когда умрет совсем человек, то прямо и перейдет в другой мир». Я об этом давно рассуждал. Если в будущую жизнь верите, то и этому рассуждению можно поверить.
“I don’t believe in a future life,” said Raskolnikov.
— Я не верю в будущую жизнь, — сказал Раскольников
Svidrigaïlov sat lost in thought.
Свидригайлов сидел в задумчивости.
“And what if there are only spiders there, or something of that sort,” he said suddenly.
— А что, если там одни пауки или что-нибудь в этом роде, — сказал он вдруг.
“He is a madman,” thought Raskolnikov.
«Это помешанный», — подумал Раскольников.
“We always imagine eternity as something beyond our conception, something vast, vast! But why must it be vast? Instead of all that, what if it’s one little room, like a bath house in the country, black and grimy and spiders in every corner, and that’s all eternity is? I sometimes fancy it like that.”
— Нам вот все представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего этого, представьте себе, будет там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность. Мне, знаете, в этом роде иногда мерещится.
“Can it be you can imagine nothing juster and more comforting than that?” Raskolnikov cried, with a feeling of anguish.
— И неужели, неужели вам ничего не представляется утешительнее и справедливее этого! — с болезненным чувством вскрикнул Раскольников.
“Juster? And how can we tell, perhaps that is just, and do you know it’s what I would certainly have made it,” answered Svidrigaïlov, with a vague smile.
— Справедливее? А почем знать, может быть, это и есть справедливое, и знаете, я бы так непременно нарочно сделал! — ответил Свидригайлов, неопределенно улыбаясь.
This horrible answer sent a cold chill through Raskolnikov. Svidrigaïlov raised his head, looked at him, and suddenly began laughing.
Каким-то холодом охватило вдруг Раскольникова при этом безобразном ответе. Свидригайлов поднял голову, пристально посмотрел на него и вдруг расхохотался.
“Only think,” he cried, “half an hour ago we had never seen each other, we regarded each other as enemies; there is a matter unsettled between us; we’ve thrown it aside, and away we’ve gone into the abstract! Wasn’t I right in saying that we were birds of a feather?”
— Нет, вы вот что сообразите, — закричал он, — назад тому полчаса мы друг друга еще и не видывали, считаемся врагами, между нами нерешенное дело есть; мы дело-то бросили и эвона в какую литературу заехали! Ну, не правду я сказал, что мы одного поля ягоды?
“Kindly allow me,” Raskolnikov went on irritably, “to ask you to explain why you have honoured me with your visit... and... and I am in a hurry, I have no time to waste. I want to go out.” “By all means, by all means. Your sister, Avdotya Romanovna, is going to be married to Mr. Luzhin, Pyotr Petrovitch?”
— Сделайте же одолжение, — раздражительно продолжал Раскольников,— позвольте вас просить поскорее объясниться и сообщить мне, почему вы удостоили меня чести вашего посещения… и… и… я тороплюсь, мне некогда, я хочу со двора идти… — Извольте, извольте. Ваша сестрица, Авдотья Романовна, за господина Лужина выходит, Петра Петровича?
“Can you refrain from any question about my sister and from mentioning her name? I can’t understand how you dare utter her name in my presence, if you really are Svidrigaïlov.”
— Нельзя ли как-нибудь обойти всякий вопрос о моей сестре и не упоминать ее имени? Я даже не понимаю, как вы смеете при мне выговаривать ее имя, если только вы действительно Свидригайлов?
“Why, but I’ve come here to speak about her; how can I avoid mentioning her?”
— Да ведь я же об ней и пришел говорить, как же не упоминать-то?
“Very good, speak, but make haste.”
— Хорошо; говорите, но скорее!
“I am sure that you must have formed your own opinion of this Mr. Luzhin, who is a connection of mine through my wife, if you have only seen him for half an hour, or heard any facts about him. He is no match for Avdotya Romanovna. I believe Avdotya Romanovna is sacrificing herself generously and imprudently for the sake of... for the sake of her family. I fancied from all I had heard of you that you would be very glad if the match could be broken off without the sacrifice of worldly advantages. Now I know you personally, I am convinced of it.”
— Я уверен, что вы об этом господине Лужине, моем по жене родственнике, уже составили ваше мнение, если его хоть полчаса видели или хоть что-нибудь об нем верно и точно слышали. Авдотье Романовне он не пара. По-моему, Авдотья Романовна в этом деле жертвует собою весьма великодушно и нерасчетливо для… для своего семейства. Мне показалось, вследствие всего, что я об вас слышал, что вы, с своей стороны, очень бы довольны были, если б этот брак мог расстроиться без нарушения интересов. Теперь же, узнав вас лично, я даже в этом уверен.
“All this is very naïve... excuse me, I should have said impudent on your part,” said Raskolnikov.
— С вашей стороны все это очень наивно; извините меня, я хотел сказать: нахально, — сказал Раскольников.
“You mean to say that I am seeking my own ends. Don’t be uneasy, Rodion Romanovitch, if I were working for my own advantage, I would not have spoken out so directly. I am not quite a fool. I will confess something psychologically curious about that: just now, defending my love for Avdotya Romanovna, I said I was myself the victim. Well, let me tell you that I’ve no feeling of love now, not the slightest, so that I wonder myself indeed, for I really did feel something...”
— То есть вы этим выражаете, что я хлопочу в свой карман. Не беспокойтесь, Родион Романович, если б я хлопотал в свою выгоду, то не стал бы так прямо высказываться, не дурак же ведь я совсем. На этот счет открою вам одну психологическую странность. Давеча я, оправдывая свою любовь к Авдотье Романовне, говорил, что был сам жертвой. Ну, так знайте же, что никакой я теперь любви не ощущаю, н-никакой, так что мне самому даже странно это, потому что я ведь действительно нечто ощущал…
“Through idleness and depravity,” Raskolnikov put in. “I certainly am idle and depraved, but your sister has such qualities that even I could not help being impressed by them. But that’s all nonsense, as I see myself now.”
— От праздности и разврата, — перебил Раскольников. — Действительно, я человек развратный и праздный. А впрочем, ваша сестрица имеет столько преимуществ, что не мог же и я не поддаться некоторому впечатлению. Но все это вздор, как теперь и сам вижу.
“Have you seen that long?”
— Давно ли увидели?
“I began to be aware of it before, but was only perfectly sure of it the day before yesterday, almost at the moment I arrived in Petersburg. I still fancied in Moscow, though, that I was coming to try to get Avdotya Romanovna’s hand and to cut out Mr. Luzhin.”
— Замечать стал еще прежде, окончательно же убедился третьего дня, почти в самую минуту приезда в Петербург. Впрочем, еще в Москве воображал, что еду добиваться руки Авдотьи Романовны и соперничать с господином Лужиным.
“Excuse me for interrupting you; kindly be brief, and come to the object of your visit. I am in a hurry, I want to go out...”
— Извините, что вас перерву, сделайте одолжение: нельзя ли сократить и перейти прямо к цели вашего посещения. Я тороплюсь, мне надо идти со двора…
“With the greatest pleasure. On arriving here and determining on a certain... journey, I should like to make some necessary preliminary arrangements. I left my children with an aunt; they are well provided for; and they have no need of me personally. And a nice father I should make, too! I have taken nothing but what Marfa Petrovna gave me a year ago. That’s enough for me. Excuse me, I am just coming to the point. Before the journey which may come off, I want to settle Mr. Luzhin, too. It’s not that I detest him so much, but it was through him I quarrelled with Marfa Petrovna when I learned that she had dished up this marriage. I want now to see Avdotya Romanovna through your mediation, and if you like in your presence, to explain to her that in the first place she will never gain anything but harm from Mr. Luzhin. Then, begging her pardon for all past unpleasantness, to make her a present of ten thousand roubles and so assist the rupture with Mr. Luzhin, a rupture to which I believe she is herself not disinclined, if she could see the way to it.”
— С величайшим удовольствием. Прибыв сюда и решившись теперь предпринять некоторый… вояж, я пожелал сделать необходимые предварительные распоряжения. Дети мои остались у тетки; они богаты, а я им лично не надобен. Да и какой я отец! Себе я взял только то, что подарила мне год назад Марфа Петровна. С меня достаточно. Извините, сейчас перехожу к самому делу. Перед вояжем, который, может быть, и сбудется, я хочу и с господином Лужиным покончить. Не то чтоб уж я его очень терпеть не мог, но через него, однако, и вышла эта ссора моя с Марфой Петровной, когда я узнал, что она эту свадьбу состряпала. Я желаю теперь повидаться с Авдотьей Романовной, через ваше посредство, и, пожалуй, в вашем же присутствии объяснить ей, во-первых, что от господина Лужина не только не будет ей ни малейшей выгоды, но даже наверно будет явный ущерб. Затем, испросив у ней извинения в недавних этих всех неприятностях, я попросил бы позволения предложить ей десять тысяч рублей и таким образом облегчить разрыв с господином Лужиным, разрыв, от которого, я уверен, она и сама была бы не прочь, явилась бы только возможность.
“You are certainly mad,” cried Raskolnikov not so much angered as astonished. “How dare you talk like that!”
— Но вы действительно, действительно сумасшедший! — вскричал Раскольников, не столько даже рассерженный, сколько удивленный. — Как смеете вы так говорить!
“I knew you would scream at me; but in the first place, though I am not rich, this ten thousand roubles is perfectly free; I have absolutely no need for it. If Avdotya Romanovna does not accept it, I shall waste it in some more foolish way. That’s the first thing. Secondly, my conscience is perfectly easy; I make the offer with no ulterior motive. You may not believe it, but in the end Avdotya Romanovna and you will know. The point is, that I did actually cause your sister, whom I greatly respect, some trouble and unpleasantness, and so, sincerely regretting it, I want--not to compensate, not to repay her for the unpleasantness, but simply to do something to her advantage, to show that I am not, after all, privileged to do nothing but harm. If there were a millionth fraction of self-interest in my offer, I should not have made it so openly; and I should not have offered her ten thousand only, when five weeks ago I offered her more, Besides, I may, perhaps, very soon marry a young lady, and that alone ought to prevent suspicion of any design on Avdotya Romanovna. In conclusion, let me say that in marrying Mr. Luzhin, she is taking money just the same, only from another man. Don’t be angry, Rodion Romanovitch, think it over coolly and quietly.”
— Я так и знал, что вы закричите; но, во-первых, я хоть и небогат, но эти десять тысяч рублей у меня свободны, то есть совершенно, совершенно мне не надобны. Не примет Авдотья Романовна, так я, пожалуй, еще глупее их употреблю. Это раз. Второе: совесть моя совершенно покойна; я без всяких расчетов предлагаю. Верьте не верьте, а впоследствии узнаете и вы, и Авдотья Романовна. Все в том, что я действительно принес несколько хлопот и неприятностей многоуважаемой вашей сестрице; стало быть, чувствуя искреннее раскаяние, сердечно желаю, — не откупиться, не заплатить за неприятности, а просто-запросто сделать для нее что-нибудь выгодное, на том основании, что не привилегию же в самом деле взял я делать одно только злое. Если бы в моем предложении была хотя миллионная доля расчета, то не стал бы я предлагать так прямо; да и не стал бы я предлагать всего только десять тысяч, тогда как всего пять недель назад предлагал ей больше. Кроме того я, может быть, весьма и весьма скоро женюсь на одной девице, а следственно, все подозрения в каких-нибудь покушениях против Авдотьи Романовны тем самым должны уничтожиться. В заключение скажу, что, выходя за господина Лужина, Авдотья Романовна те же самые деньги берет, только с другой стороны… Да вы не сердитесь, Родион Романович, рассудите спокойно и хладнокровно.
Svidrigaïlov himself was exceedingly cool and quiet as he was saying this.
Говоря это, Свидригайлов был сам чрезвычайно хладнокровен и спокоен.
“I beg you to say no more,” said Raskolnikov. “In any case this is unpardonable impertinence.”
— Прошу вас кончить, — сказал Раскольников. — Во всяком случае, это непростительно дерзко.
“Not in the least. Then a man may do nothing but harm to his neighbour in this world, and is prevented from doing the tiniest bit of good by trivial conventional formalities. That’s absurd. If I died, for instance, and left that sum to your sister in my will, surely she wouldn’t refuse it?”
— Нимало. После этого человек человеку на сем свете может делать одно только зло и, напротив, не имеет права сделать ни крошки добра, из-за пустых принятых формальностей. Это нелепо. Ведь если б я, например, помер и оставил бы эту сумму сестрице вашей по духовному завещанию, неужели б она и тогда принять отказалась?
“Very likely she would.”
— Весьма может быть.
“Oh, no, indeed. However, if you refuse it, so be it, though ten thousand roubles is a capital thing to have on occasion. In any case I beg you to repeat what I have said to Avdotya Romanovna.”
— Ну уж это нет-с. А впрочем, нет, так и нет, так пусть и будет. А только десять тысяч — прекрасная штука, при случае. Во всяком случае, попрошу передать сказанное Авдотье Романовне.
“No, I won’t.”
— Нет, не передам.
“In that case, Rodion Romanovitch, I shall be obliged to try and see her myself and worry her by doing so.”
— В таком случае, Родион Романович, я сам принужден буду добиваться свидания личного, а стало быть, беспокоить.
“And if I do tell her, will you not try to see her?”
— А если я передам, вы не будете добиваться свидания личного?
“I don’t know really what to say. I should like very much to see her once more.”
— Не знаю, право, как вам сказать. Видеться один раз я бы очень желал.
“Don’t hope for it.”
— Не надейтесь.
“I’m sorry. But you don’t know me. Perhaps we may become better friends.”
— Жаль. Впрочем, вы меня не знаете. Вот, может, сойдемся поближе.
“You think we may become friends?”
— Вы думаете, что мы сойдемся поближе?
“And why not?” Svidrigaïlov said, smiling. He stood up and took his hat. “I didn’t quite intend to disturb you and I came here without reckoning on it... though I was very much struck by your face this morning.”
— А почему ж бы и нет? — улыбнувшись сказал Свидригайлов, встал и взял шляпу, — я ведь не то чтобы так уж очень желал вас беспокоить и, идя сюда, даже не очень рассчитывал, хотя, впрочем, физиономия ваша еще давеча утром меня поразила…
“Where did you see me this morning?” Raskolnikov asked uneasily.
— Где вы меня давеча утром видели? — с беспокойством спросил Раскольников.
“I saw you by chance.... I kept fancying there is something about you like me.... But don’t be uneasy. I am not intrusive; I used to get on all right with card-sharpers, and I never bored Prince Svirbey, a great personage who is a distant relation of mine, and I could write about Raphael’s Madonna in Madam Prilukov’s album, and I never left Marfa Petrovna’s side for seven years, and I used to stay the night at Viazemsky’s house in the Hay Market in the old days, and I may go up in a balloon with Berg, perhaps.”
— Случайно-с… Мне все кажется, что в вас есть что-то к моему подходящее… Да не беспокойтесь, я не надоедлив; и с шулерами уживался, и князю Свирбею, моему дальнему родственнику и вельможе, не надоел, и об Рафаэлевой Мадонне госпоже Прилуковой в альбом сумел написать, и с Марфой Петровной семь лет безвыездно проживал, и в доме Вяземского на Сенной в старину ночевывал, и на шаре с Бергом, может быть, полечу.
“Oh, all right. Are you starting soon on your travels, may I ask?”
— Ну, хорошо-с. Позвольте спросить, вы скоро в путешествие отправитесь?
“What travels?”
— В какое путешествие?
“Why, on that ‘journey’; you spoke of it yourself.”
— Ну да в «вояж»-то этот… Вы ведь сами сказали.
“A journey? Oh, yes. I did speak of a journey. Well, that’s a wide subject.... if only you knew what you are asking,” he added, and gave a sudden, loud, short laugh. “Perhaps I’ll get married instead of the journey. They’re making a match for me.”
— В вояж? Ах, да!.. в самом деле, я вам говорил про вояж… Ну, это вопрос обширный… А если б знали вы, однако ж, об чем спрашиваете! - прибавил он и вдруг громко и коротко рассмеялся. — Я, может быть, вместо вояжа-то женюсь; мне невесту сватают.
“How have you had time for that?”
— Когда это вы успели?
“But I am very anxious to see Avdotya Romanovna once. I earnestly beg it. Well, good-bye for the present. Oh, yes. I have forgotten something. Tell your sister, Rodion Romanovitch, that Marfa Petrovna remembered her in her will and left her three thousand roubles. That’s absolutely certain. Marfa Petrovna arranged it a week before her death, and it was done in my presence. Avdotya Romanovna will be able to receive the money in two or three weeks.”
— Но с Авдотьей Романовной однажды повидаться весьма желаю. Серьезно прошу. Ну, до свидания… ах, да! Ведь вот что забыл! Передайте, Родион Романович, вашей сестрице, что в завещании Марфы Петровны она упомянута в трех тысячах. Это положительно верно. Марфа Петровна распорядилась за неделю до смерти, и при мне дело было. Недели через две-три Авдотья Романовна может и деньги получить.
“Are you telling the truth?”
— Вы правду говорите?
“Yes, tell her. Well, your servant. I am staying very near you.”
— Правду. Передайте. Ну-с, ваш слуга. Я ведь от вас очень недалеко стою.
As he went out, Svidrigaïlov ran up against Razumihin in the doorway.
Выходя, Свидригайлов столкнулся в дверях с Разумихиным.