It was nearly eight o’clock. The two young men hurried to Bakaleyev’s, to arrive before Luzhin.
Было уж почти восемь часов; оба спешили к Бакалееву, чтобы прийти раньше Лужина.
“Why, who was that?” asked Razumihin, as soon as they were in the street.
— Ну, кто ж это был? — спросил Разумихин, только что вышли на улицу.
“It was Svidrigaïlov, that landowner in whose house my sister was insulted when she was their governess. Through his persecuting her with his attentions, she was turned out by his wife, Marfa Petrovna. This Marfa Petrovna begged Dounia’s forgiveness afterwards, and she’s just died suddenly. It was of her we were talking this morning. I don’t know why I’m afraid of that man. He came here at once after his wife’s funeral. He is very strange, and is determined on doing something.... We must guard Dounia from him... that’s what I wanted to tell you, do you hear?”
— Это был Свидригайлов, тот самый помещик, в доме которого была обижена сестра, когда служила у них гувернанткой. Через его любовные преследования она от них вышла, выгнанная его женой, Марфой Петровной. Эта Марфа Петровна просила потом у Дуни прощения, а теперь вдруг умерла. Это про нее давеча говорили. Не знаю почему, я этого человека очень боюсь. Он приехал тотчас после похорон жены. Он очень странный и на что-то решился… Он как будто что-то знает… От него надо Дуню оберегать… вот это я и хотел сказать тебе, слышишь?
“Guard her! What can he do to harm Avdotya Romanovna? Thank you, Rodya, for speaking to me like that.... We will, we will guard her. Where does he live?”
— Оберегать! Что ж он может против Авдотьи Романовны? Ну, спасибо тебе, Родя, что мне так говоришь… Будем, будем оберегать!.. Где живет?
“I don’t know.”
— Не знаю.
“Why didn’t you ask? What a pity! I’ll find out, though.”
— Зачем не спросил? Эх, жаль! Впрочем, узнаю!
“Did you see him?” asked Raskolnikov after a pause.
— Ты его видел? — спросил Раскольников после некоторого молчания.
“Yes, I noticed him, I noticed him well.”
— Ну да, заметил; твердо заметил.
“You did really see him? You saw him clearly?” Raskolnikov insisted.
— Ты его точно видел? Ясно видел? — настаивал Раскольников.
“Yes, I remember him perfectly, I should know him in a thousand; I have a good memory for faces.”
— Ну да, ясно помню; из тысячи узнаю, я памятлив на лица.
They were silent again.
Опять помолчали.
“Hm!... that’s all right,” muttered Raskolnikov. “Do you know, I fancied... I keep thinking that it may have been an hallucination.”
— Гм… то-то… — пробормотал Раскольников. — А то знаешь… мне подумалось… мне все кажется… что это может быть и фантазия.
“What do you mean? I don’t understand you.”
— Да про что ты? Я тебя не совсем хорошо понимаю.
“Well, you all say,” Raskolnikov went on, twisting his mouth into a smile, “that I am mad. I thought just now that perhaps I really am mad, and have only seen a phantom.”
— Вот вы все говорите, — продолжал Раскольников, скривив рот в улыбку, — что я помешанный; мне и показалось теперь, что, может быть, я в самом деле помешанный и только призрак видел!
“What do you mean?”
— Да что ты это?
“Why, who can tell? Perhaps I am really mad, and perhaps everything that happened all these days may be only imagination.”
— А ведь кто знает! Может, я и впрямь помешанный, и все, что во все эти дни было, все, может быть, так только, в воображении…
“Ach, Rodya, you have been upset again!... But what did he say, what did he come for?”
— Эх, Родя! Расстроили тебя опять!.. Да что он говорил, с чем приходил?
Raskolnikov did not answer. Razumihin thought a minute. “Now let me tell you my story,” he began, “I came to you, you were asleep. Then we had dinner and then I went to Porfiry’s, Zametov was still with him. I tried to begin, but it was no use. I couldn’t speak in the right way. They don’t seem to understand and can’t understand, but are not a bit ashamed. I drew Porfiry to the window, and began talking to him, but it was still no use. He looked away and I looked away. At last I shook my fist in his ugly face, and told him as a cousin I’d brain him. He merely looked at me, I cursed and came away. That was all. It was very stupid. To Zametov I didn’t say a word. But, you see, I thought I’d made a mess of it, but as I went downstairs a brilliant idea struck me: why should we trouble? Of course if you were in any danger or anything, but why need you care? You needn’t care a hang for them. We shall have a laugh at them afterwards, and if I were in your place I’d mystify them more than ever. How ashamed they’ll be afterwards! Hang them! We can thrash them afterwards, but let’s laugh at them now!”
Раскольников не отвечал, Разумихин подумал с минуту. — Ну, слушай же мой отчет, — начал он. — Я к тебе заходил, ты спал. Потом обедали, а потом я пошел к Порфирию. Заметов все у него. Я было хотел начать, и ничего не вышло. Все не мог заговорить настоящим образом. Они точно не понимают и понять не могут, но вовсе не конфузятся. Отвел я Порфирия к окну и стал говорить, но опять отчего-то не так вышло: он смотрит в сторону, и я смотрю в сторону. Я, наконец, поднес к его роже кулак и сказал, что размозжу его, по-родственному. Он только посмотрел на меня. Я плюнул и ушел, вот и все. Очень глупо. С Заметовым я ни слова. Только видишь: я думал, что подгадил, а мне, сходя с лестницы, мысль одна пришла, так и осенила меня: из чего мы с тобой хлопочем? Ведь если б тебе опасность была, или там что-нибудь, ну конечно. А ведь тебе что! Ты тут ни при чем, так наплевать на них; мы же над ними насмеемся потом, а я бы на твоем месте их еще мистифицировать стал. Ведь как им стыдно-то потом будет! Плюнь; потом и поколотить можно будет, а теперь посмеемся!
“To be sure,” answered Raskolnikov. “But what will you say to-morrow?” he thought to himself. Strange to say, till that moment it had never occurred to him to wonder what Razumihin would think when he knew. As he thought it, Raskolnikov looked at him. Razumihin’s account of his visit to Porfiry had very little interest for him, so much had come and gone since then.
— Разумеется, так! — ответил Раскольников. «А что-то ты завтра скажешь?» — подумал он про себя. Странное дело, до сих пор еще ни разу не приходило ему в голову: «что подумает Разумихин, когда узнает?» Подумав это, Раскольников пристально поглядел на него. Теперешним же отчетом Разумихина о посещении Порфирия он очень немного был заинтересован: так много убыло с тех пор и прибавилось!..
In the corridor they came upon Luzhin; he had arrived punctually at eight, and was looking for the number, so that all three went in together without greeting or looking at one another. The young men walked in first, while Pyotr Petrovitch, for good manners, lingered a little in the passage, taking off his coat. Pulcheria Alexandrovna came forward at once to greet him in the doorway, Dounia was welcoming her brother. Pyotr Petrovitch walked in and quite amiably, though with redoubled dignity, bowed to the ladies. He looked, however, as though he were a little put out and could not yet recover himself. Pulcheria Alexandrovna, who seemed also a little embarrassed, hastened to make them all sit down at the round table where a samovar was boiling. Dounia and Luzhin were facing one another on opposite sides of the table. Razumihin and Raskolnikov were facing Pulcheria Alexandrovna, Razumihin was next to Luzhin and Raskolnikov was beside his sister.
В коридоре они столкнулись с Лужиным: он явился ровно в восемь часов и отыскивал нумер, так что все трое вошли вместе, но не глядя друг на друга и не кланяясь. Молодые люди прошли вперед, а Петр Петрович, для приличия, замешкался несколько в прихожей, снимая пальто. Пульхерия Александровна тотчас же вышла встретить его на пороге. Дуня здоровалась с братом. Петр Петрович вошел и довольно любезно, хотя и с удвоенною солидностью, раскланялся с дамами. Впрочем, смотрел так, как будто немного сбился и еще не нашелся. Пульхерия Александровна, тоже как будто сконфузившаяся, тотчас же поспешила рассадить всех за круглым столом, на котором кипел самовар. Дуня и Лужин поместились напротив друг друга по обоим концам стола. Разумихин и Раскольников пришлись напротив Пульхерии Александровны - Разумихин ближе к Лужину, а Раскольников подле сестры.
A moment’s silence followed. Pyotr Petrovitch deliberately drew out a cambric handkerchief reeking of scent and blew his nose with an air of a benevolent man who felt himself slighted, and was firmly resolved to insist on an explanation. In the passage the idea had occurred to him to keep on his overcoat and walk away, and so give the two ladies a sharp and emphatic lesson and make them feel the gravity of the position. But he could not bring himself to do this. Besides, he could not endure uncertainty, and he wanted an explanation: if his request had been so openly disobeyed, there was something behind it, and in that case it was better to find it out beforehand; it rested with him to punish them and there would always be time for that.
Наступило мгновенное молчание. Петр Петрович не спеша вынул батистовый платок, от которого понесло духами, и высморкался с видом хотя и добродетельного, но все же несколько оскорбленного в своем достоинстве человека, и притом твердо решившегося потребовать объяснений. Ему еще в передней пришла было мысль: не снимать пальто и уехать и тем скоро и внушительно наказать обеих дам, так чтобы разом дать все почувствовать. Но он не решился. Притом этот человек не любил неизвестности, а тут надо было разъяснить: если так явно нарушено его приказание, значит, что-нибудь да есть, а стало быть, лучше наперед узнать; наказать же всегда будет время, да и в его руках.
“I trust you had a favourable journey,” he inquired officially of Pulcheria Alexandrovna.
— Надеюсь, путешествие прошло благополучно? — официально обратился он к Пульхерии Александровне.
“Oh, very, Pyotr Petrovitch.”
— Слава Богу, Петр Петрович.
“I am gratified to hear it. And Avdotya Romanovna is not over-fatigued either?”
— Весьма приятно-с. И Авдотья Романовна тоже не устали?
“I am young and strong, I don’t get tired, but it was a great strain for mother,” answered Dounia.
— Я-то молода и сильна, не устану, а мамаше так очень тяжело было, - отвечала Дунечка.
“That’s unavoidable! our national railways are of terrible length. ‘Mother Russia,’ as they say, is a vast country.... In spite of all my desire to do so, I was unable to meet you yesterday. But I trust all passed off without inconvenience?”
— Что делать-с; наши национальные дороги весьма длинны. Велика так называемая «матушка Россия»… Я же, при всем желании, никак не мог вчера поспешить к встрече. Надеюсь, однако, что все произошло без особых хлопот?
“Oh, no, Pyotr Petrovitch, it was all terribly disheartening,” Pulcheria Alexandrovna hastened to declare with peculiar intonation, “and if Dmitri Prokofitch had not been sent us, I really believe by God Himself, we should have been utterly lost. Here, he is! Dmitri Prokofitch Razumihin,” she added, introducing him to Luzhin.
— Ах, нет, Петр Петрович, мы были очень обескуражены, — с особой интонацией поспешила заявить Пульхерия Александровна, — и если б сам Бог, кажется, не послал нам вчера Дмитрия Прокофьича, то мы просто бы так и пропали. Вот они, Дмитрий Прокофьич Разумихин, — прибавила она, рекомендуя его Лужину.
“I had the pleasure... yesterday,” muttered Pyotr Petrovitch with a hostile glance sidelong at Razumihin; then he scowled and was silent. Pyotr Petrovitch belonged to that class of persons, on the surface very polite in society, who make a great point of punctiliousness, but who, directly they are crossed in anything, are completely disconcerted, and become more like sacks of flour than elegant and lively men of society. Again all was silent; Raskolnikov was obstinately mute, Avdotya Romanovna was unwilling to open the conversation too soon. Razumihin had nothing to say, so Pulcheria Alexandrovna was anxious again.
— Как же, имел удовольствие… вчера, — пробормотал Лужин, неприязненно покосившись на Разумихина, затем нахмурился и примолк. Да и вообще Петр Петрович принадлежал к разряду людей, по-видимому чрезвычайно любезных в обществе и особенно претендующих на любезность, но которые, чуть что не по них, тотчас же и теряют все свои средства и становятся похожими скорее на мешки с мукой, чем на развязных и оживляющих общество кавалеров. Все опять примолкли: Раскольников упорно молчал, Авдотья Романовна до времени не хотела прерывать молчания, Разумихину нечего было говорить, так что Пульхерия Александровна опять затревожилась
“Marfa Petrovna is dead, have you heard?” she began having recourse to her leading item of conversation.
— Марфа Петровна умерла, вы слышали? — начала она, прибегая к своему капитальному средству.
“To be sure, I heard so. I was immediately informed, and I have come to make you acquainted with the fact that Arkady Ivanovitch Svidrigaïlov set off in haste for Petersburg immediately after his wife’s funeral. So at least I have excellent authority for believing.”
— Как же, слышал-с. По первому слуху был уведомлен и даже приехал вам теперь сообщить, что Аркадий Иванович Свидригайлов, немедленно после похорон супруги, отправился поспешно в Петербург. Так, по крайней мере, по точнейшим известиям, которые я получил.
“To Petersburg? here?” Dounia asked in alarm and looked at her mother.
— В Петербург? Сюда? — тревожно спросила Дунечка и переглянулась с матерью.
“Yes, indeed, and doubtless not without some design, having in view the rapidity of his departure, and all the circumstances preceding it.”
— Точно так-с, и уж, разумеется, не без целей, приняв во внимание поспешность выезда и, вообще, предшествовавшие обстоятельства.
“Good heavens! won’t he leave Dounia in peace even here?” cried Pulcheria Alexandrovna.
— Господи! Да неужели он и тут не оставит Дунечку в покое? — вскрикнула Пульхерия Александровна.
“I imagine that neither you nor Avdotya Romanovna have any grounds for uneasiness, unless, of course, you are yourselves desirous of getting into communication with him. For my part I am on my guard, and am now discovering where he is lodging.”
— Мне кажется, особенно тревожиться нечего, ни вам, ни Авдотье Романовне, конечно если сами не пожелаете входить в какие бы то ни было с ним отношения. Что до меня касается, я слежу, и теперь разыскиваю, где он остановился…
“Oh, Pyotr Petrovitch, you would not believe what a fright you have given me,” Pulcheria Alexandrovna went on: “I’ve only seen him twice, but I thought him terrible, terrible! I am convinced that he was the cause of Marfa Petrovna’s death.”
— Ах, Петр Петрович, вы не поверите, до какой степени вы меня теперь испугали! — продолжала Пульхерия Александровна. — Я его всего только два раза видела, и он мне показался ужасен, ужасен! Я уверена, что он был причиною смерти покойницы Марфы Петровны.
“It’s impossible to be certain about that. I have precise information. I do not dispute that he may have contributed to accelerate the course of events by the moral influence, so to say, of the affront; but as to the general conduct and moral characteristics of that personage, I am in agreement with you. I do not know whether he is well off now, and precisely what Marfa Petrovna left him; this will be known to me within a very short period; but no doubt here in Petersburg, if he has any pecuniary resources, he will relapse at once into his old ways. He is the most depraved, and abjectly vicious specimen of that class of men. I have considerable reason to believe that Marfa Petrovna, who was so unfortunate as to fall in love with him and to pay his debts eight years ago, was of service to him also in another way. Solely by her exertions and sacrifices, a criminal charge, involving an element of fantastic and homicidal brutality for which he might well have been sentenced to Siberia, was hushed up. That’s the sort of man he is, if you care to know.”
— Насчет этого нельзя заключить. Я имею известия точные. Не спорю, может быть, он способствовал ускоренному ходу вещей, так сказать, нравственным влиянием обиды; но что касается поведения и, вообще, нравственной характеристики лица, то я с вами согласен. Не знаю, богат ли он теперь и что именно оставила ему Марфа Петровна; об этом мне будет известно в самый непродолжительный срок; но уж, конечно, здесь, в Петербурге, имея хотя бы некоторые денежные средства, он примется тотчас за старое. Это самый развращенный и погибший в пороках человек, из всех подобного рода людей! Я имею значительное основание предполагать, что Марфа Петровна, имевшая несчастие столь полюбить его и выкупить из долгов, восемь лет назад, послужила ему еще и в другом отношении: единственно ее старанием и жертвами затушено было, в самом начале, уголовное дело, с примесью зверского и, так сказать, фантастического душегубства, за которое он весьма мог бы прогуляться в Сибирь. Вот каков этот человек, если хотите знать.
“Good heavens!” cried Pulcheria Alexandrovna. Raskolnikov listened attentively.
— Ах, господи! — вскричала Пульхерия Александровна. Раскольников внимательно слушал.
“Are you speaking the truth when you say that you have good evidence of this?” Dounia asked sternly and emphatically.
— Вы правду говорите, что имеете об этом точные сведения? — спросила Дуня, строго и внушительно.
“I only repeat what I was told in secret by Marfa Petrovna. I must observe that from the legal point of view the case was far from clear. There was, and I believe still is, living here a woman called Resslich, a foreigner, who lent small sums of money at interest, and did other commissions, and with this woman Svidrigaïlov had for a long while close and mysterious relations. She had a relation, a niece I believe, living with her, a deaf and dumb girl of fifteen, or perhaps not more than fourteen. Resslich hated this girl, and grudged her every crust; she used to beat her mercilessly. One day the girl was found hanging in the garret. At the inquest the verdict was suicide. After the usual proceedings the matter ended, but, later on, information was given that the child had been... cruelly outraged by Svidrigaïlov. It is true, this was not clearly established, the information was given by another German woman of loose character whose word could not be trusted; no statement was actually made to the police, thanks to Marfa Petrovna’s money and exertions; it did not get beyond gossip. And yet the story is a very significant one. You heard, no doubt, Avdotya Romanovna, when you were with them the story of the servant Philip who died of ill treatment he received six years ago, before the abolition of serfdom.”
— Я говорю только то, что слышал сам, по секрету, от покойницы Марфы Петровны. Надо заметить, что с юридической точки зрения дело это весьма темное. Здесь жила, да и теперь, кажется, проживает некоторая Ресслих, иностранка и сверх того мелкая процентщица, занимающаяся и другими делами. С этою-то Ресслих господин Свидригайлов находился издавна в некоторых весьма близких и таинственных отношениях. У ней жила дальняя родственница, племянница кажется, глухонемая, девочка лет пятнадцати и даже четырнадцати, которую эта Ресслих беспредельно ненавидела и каждым куском попрекала; даже бесчеловечно била. Раз она найдена была на чердаке удавившеюся. Присуждено, что от самоубийства. После обыкновенных процедур тем дело и кончилось, но впоследствии явился, однако, донос, что ребенок был… жестоко оскорблен Свидригайловым. Правда, все это было темно, донос был от другой же немки, отъявленной женщины и не имевшей доверия; наконец, в сущности, и доноса не было, благодаря стараниям и деньгам Марфы Петровны; все ограничилось слухом. Но, однако, этот слух был многознаменателен. Вы, конечно, Авдотья Романовна, слышали тоже у них об истории с человеком Филиппом, умершим от истязаний, лет шесть назад, еще во время крепостного права.
“I heard, on the contrary, that this Philip hanged himself.”
— Я слышала, напротив, что этот Филипп сам удавился.
“Quite so, but what drove him, or rather perhaps disposed him, to suicide was the systematic persecution and severity of Mr. Svidrigaïlov.”
— Точно так-с, но принудила или, лучше сказать, склонила его к насильственной смерти беспрерывная система гонений и взысканий господина Свидригайлова.
“I don’t know that,” answered Dounia, dryly. “I only heard a queer story that Philip was a sort of hypochondriac, a sort of domestic philosopher, the servants used to say, ‘he read himself silly,’ and that he hanged himself partly on account of Mr. Svidrigaïlov’s mockery of him and not his blows. When I was there he behaved well to the servants, and they were actually fond of him, though they certainly did blame him for Philip’s death.”
— Я не знаю этого, — сухо ответила Дуня, — я слышала только какую-то очень странную историю, что этот Филипп был какой-то ипохондрик, какой-то домашний философ, люди говорили «зачитался», и что удавился он более от насмешек, а не от побой господина Свидригайлова. А он при мне хорошо обходился с людьми, и люди его даже любили, хотя и действительно тоже винили его в смерти Филиппа.
“I perceive, Avdotya Romanovna, that you seem disposed to undertake his defence all of a sudden,” Luzhin observed, twisting his lips into an ambiguous smile, “there’s no doubt that he is an astute man, and insinuating where ladies are concerned, of which Marfa Petrovna, who has died so strangely, is a terrible instance. My only desire has been to be of service to you and your mother with my advice, in view of the renewed efforts which may certainly be anticipated from him. For my part it’s my firm conviction, that he will end in a debtor’s prison again. Marfa Petrovna had not the slightest intention of settling anything substantial on him, having regard for his children’s interests, and, if she left him anything, it would only be the merest sufficiency, something insignificant and ephemeral, which would not last a year for a man of his habits.”
— Я вижу, что вы, Авдотья Романовна, как-то стали вдруг наклонны к его оправданию, — заметил Лужин, скривя рот в двусмысленную улыбку. — Действительно, он человек хитрый и обольстительный насчет дам, чему плачевным примером служит Марфа Петровна, так странно умершая. Я только хотел послужить вам и вашей мамаше своим советом, ввиду его новых и несомненно предстоящих попыток. Что же до меня касается, то я твердо уверен, что этот человек несомненно исчезнет опять в долговом отделении. Марфа Петровна отнюдь никогда не имела намерения что-нибудь за ним закрепить, имея в виду детей, и если и оставила ему нечто, то разве нечто самое необходимое, малостоящее, эфемерное, чего и на год не хватит человеку с его привычками.
“Pyotr Petrovitch, I beg you,” said Dounia, “say no more of Mr. Svidrigaïlov. It makes me miserable.”
— Петр Петрович, прошу вас, — сказала Дуня, — перестанемте о господине Свидригайлове. На меня это наводит тоску.
“He has just been to see me,” said Raskolnikov, breaking his silence for the first time.
— Он сейчас приходил ко мне, — сказал вдруг Раскольников, в первый раз прерывая молчание.
There were exclamations from all, and they all turned to him. Even Pyotr Petrovitch was roused.
Со всех сторон раздались восклицания, все обратились к нему. Даже Петр Петрович взволновался.
“An hour and a half ago, he came in when I was asleep, waked me, and introduced himself,” Raskolnikov continued. “He was fairly cheerful and at ease, and quite hopes that we shall become friends. He is particularly anxious, by the way, Dounia, for an interview with you, at which he asked me to assist. He has a proposition to make to you, and he told me about it. He told me, too, that a week before her death Marfa Petrovna left you three thousand roubles in her will, Dounia, and that you can receive the money very shortly.”
— Часа полтора назад, когда я спал, он вошел, разбудил меня и отрекомендовался, — продолжал Раскольников. — Он был довольно развязен и весел и совершенно надеется, что я с ним сойдусь. Между прочим, он очень просит и ищет свидания с тобою, Дуня, а меня просил быть посредником при этом свидании. У него есть к тебе одно предложение; в чем оно, он мне сообщил. Кроме того, он положительно уведомил меня, что Марфа Петровна, за неделю до смерти, успела оставить тебе, Дуня, по завещанию три тысячи рублей, и деньги эти ты можешь теперь получить в самом скором времени.
“Thank God!” cried Pulcheria Alexandrovna, crossing herself. “Pray for her soul, Dounia!”
— Слава Богу! — вскричала Пульхерия Александровна и перекрестилась. - Молись за нее, Дуня, молись!
“It’s a fact!” broke from Luzhin.
— Это действительная правда, — сорвалось у Лужина.
“Tell us, what more?” Dounia urged Raskolnikov.
— Ну-ну, что же дальше? — торопила Дунечка.
“Then he said that he wasn’t rich and all the estate was left to his children who are now with an aunt, then that he was staying somewhere not far from me, but where, I don’t know, I didn’t ask....”
— Потом он сказал, что он сам не богат и все имение достается его детям, которые теперь у тетки. Потом, что остановился где-то недалеко от меня, а где? — не знаю, не спросил…
“But what, what does he want to propose to Dounia?” cried Pulcheria Alexandrovna in a fright. “Did he tell you?”
— Но что же, что же он хочет предложить Дунечке? — спросила перепуганная Пульхерия Александровна. — Сказал он тебе?
“I’ll tell you afterwards.” Raskolnikov ceased speaking and turned his attention to his tea.
— Потом скажу. — Раскольников замолчал и обратился к своему чаю.
Pyotr Petrovitch looked at his watch.
Петр Петрович вынул часы и посмотрел.
“I am compelled to keep a business engagement, and so I shall not be in your way,” he added with an air of some pique and he began getting up.
— Необходимо отправиться по делу, и таким образом не помешаю,— прибавил он с несколько пикированным видом и стал вставать со стула.
“Don’t go, Pyotr Petrovitch,” said Dounia, “you intended to spend the evening. Besides, you wrote yourself that you wanted to have an explanation with mother.”
— Останьтесь, Петр Петрович, — сказала Дуня, — ведь вы намерены были просидеть вечер. К тому же вы сами писали, что желаете об чем-то объясниться с маменькой.
“Precisely so, Avdotya Romanovna,” Pyotr Petrovitch answered impressively, sitting down again, but still holding his hat. “I certainly desired an explanation with you and your honoured mother upon a very important point indeed. But as your brother cannot speak openly in my presence of some proposals of Mr. Svidrigaïlov, I, too, do not desire and am not able to speak openly... in the presence of others... of certain matters of the greatest gravity. Moreover, my most weighty and urgent request has been disregarded....”
— Точно так-с, Авдотья Романовна, — внушительно проговорил Петр Петрович, присев опять на стул, но все еще сохраняя шляпу в руках, — я действительно желал объясниться и с вами, и с многоуважаемою вашею мамашей, и даже о весьма важных пунктах, Но, как и брат ваш не может при мне объясниться насчет некоторых предложений господина Свидригайлова, так и я не желаю и не могу объясниться… при других… насчет некоторых, весьма и весьма важных пунктов. К тому же капитальная и убедительнейшая просьба моя не была исполнена…
Assuming an aggrieved air, Luzhin relapsed into dignified silence.
Лужин сделал горький вид и осанисто примолк.
“Your request that my brother should not be present at our meeting was disregarded solely at my insistence,” said Dounia. “You wrote that you had been insulted by my brother; I think that this must be explained at once, and you must be reconciled. And if Rodya really has insulted you, then he should and will apologise.”
— Просьба ваша, чтобы брата не было при нашем свидании, не исполнена единственно по моему настоянию, — сказала Дуня. — Вы писали, что были братом оскорблены; я думаю, что это надо немедленно разъяснить, и вы должны помириться. И если Родя вас действительно оскорбил, то он должен и будет просить у вас извинения.
Pyotr Petrovitch took a stronger line.
Петр Петрович тотчас же закуражился.
“There are insults, Avdotya Romanovna, which no goodwill can make us forget. There is a line in everything which it is dangerous to overstep; and when it has been overstepped, there is no return.”
— Есть некоторые оскорбления, Авдотья Романовна, которые, при всей доброй воле, забыть нельзя-с. Во всем есть черта, за которую перейти опасно; ибо, раз переступив, воротиться назад невозможно.
“That wasn’t what I was speaking of exactly, Pyotr Petrovitch,” Dounia interrupted with some impatience. “Please understand that our whole future depends now on whether all this is explained and set right as soon as possible. I tell you frankly at the start that I cannot look at it in any other light, and if you have the least regard for me, all this business must be ended to-day, however hard that may be. I repeat that if my brother is to blame he will ask your forgiveness.”
— Я вам не про то, собственно, говорила, Петр Петрович, — немного с нетерпением перебила Дуня, — поймите хорошенько, что все наше будущее зависит теперь от того, разъяснится ли и уладится ли все это как можно скорей или нет? Я прямо, с первого слова говорю, что иначе не могу смотреть, и если вы хоть сколько-нибудь мною дорожите, то, хоть и трудно, а вся эта история должна сегодня же кончиться. Повторяю вам, если брат виноват, он будет просить прощения.
“I am surprised at your putting the question like that,” said Luzhin, getting more and more irritated. “Esteeming, and so to say, adoring you, I may at the same time, very well indeed, be able to dislike some member of your family. Though I lay claim to the happiness of your hand, I cannot accept duties incompatible with...”
— Удивляюсь, что вы ставите так вопрос, Авдотья Романовна, — раздражался все более и более Лужин. — Ценя и, так сказать, обожая вас, я в то же время весьма и весьма могу не любить кого-нибудь из ваших домашних. Претендуя на счастье вашей руки, не могу в то же время принять на себя обязательств несогласимых…
“Ah, don’t be so ready to take offence, Pyotr Petrovitch,” Dounia interrupted with feeling, “and be the sensible and generous man I have always considered, and wish to consider, you to be. I’ve given you a great promise, I am your betrothed. Trust me in this matter and, believe me, I shall be capable of judging impartially. My assuming the part of judge is as much a surprise for my brother as for you. When I insisted on his coming to our interview to-day after your letter, I told him nothing of what I meant to do. Understand that, if you are not reconciled, I must choose between you--it must be either you or he. That is how the question rests on your side and on his. I don’t want to be mistaken in my choice, and I must not be. For your sake I must break off with my brother, for my brother’s sake I must break off with you. I can find out for certain now whether he is a brother to me, and I want to know it; and of you, whether I am dear to you, whether you esteem me, whether you are the husband for me.”
— Ах, оставьте всю эту обидчивость, Петр Петрович, — с чувством перебила Дуня, — и будьте тем умным и благородным человеком, каким я вас всегда считала и считать хочу. Я вам дала великое обещание, я ваша невеста; доверьтесь же мне в этом деле, и поверьте, я в силах буду рассудить беспристрастно. То, что я беру на себя роль судьи, это такой же сюрприз моему брату, как и вам. Когда я пригласила его сегодня, после письма вашего, непременно прийти на наше свидание, я ничего ему не сообщила из моих намерений. Поймите, что если вы не помиритесь, то я должна же выбирать между вами: или вы, или он. Так стал вопрос и с его, и с вашей стороны. Я не хочу и не должна ошибиться в выборе. Для вас я должна разорвать с братом; для брата я должна разорвать с вами. Я хочу и могу узнать теперь наверно: брат ли он мне? А про вас: дорога ли я вам, цените ли вы меня: муж ли вы мне?
“Avdotya Romanovna,” Luzhin declared huffily, “your words are of too much consequence to me; I will say more, they are offensive in view of the position I have the honour to occupy in relation to you. To say nothing of your strange and offensive setting me on a level with an impertinent boy, you admit the possibility of breaking your promise to me. You say ‘you or he,’ showing thereby of how little consequence I am in your eyes... I cannot let this pass considering the relationship and... the obligations existing between us.”
— Авдотья Романовна, — закоробившись, произнес Лужин, — ваши слова слишком многозначительны для меня, скажу более, даже обидны, ввиду того положения, которое я имею честь занимать в отношении к вам. Не говоря уже ни слова об обидном и странном сопоставлении, на одну доску, между мной и… заносчивым юношей, словами вашими вы допускаете возможность нарушения данного мне обещания. Вы говорите: «или вы, или он?», стало быть, тем самым показываете мне, как немного я для вас значу… я не могу допустить этого при отношениях и… обязательствах, существующих между нами.
“What!” cried Dounia, flushing. “I set your interest beside all that has hitherto been most precious in my life, what has made up the whole of my life, and here you are offended at my making too little account of you.”
— Как! — вспыхнула Дуня, — я ставлю ваш интерес рядом со всем, что до сих пор было мне драгоценно в жизни, что до сих пор составляло всю мою жизнь, и вдруг вы обижаетесь за то, что я даю вам мало цены!
Raskolnikov smiled sarcastically, Razumihin fidgeted, but Pyotr Petrovitch did not accept the reproof; on the contrary, at every word he became more persistent and irritable, as though he relished it.
Раскольников молча и язвительно улыбнулся, Разумихина всего передернуло; но Петр Петрович не принял возражения; напротив, с каждым словом становился он все привязчивее и раздражительнее, точно во вкус входил.
“Love for the future partner of your life, for your husband, ought to outweigh your love for your brother,” he pronounced sententiously, “and in any case I cannot be put on the same level.... Although I said so emphatically that I would not speak openly in your brother’s presence, nevertheless, I intend now to ask your honoured mother for a necessary explanation on a point of great importance closely affecting my dignity. Your son,” he turned to Pulcheria Alexandrovna, “yesterday in the presence of Mr. Razsudkin (or... I think that’s it? excuse me, I have forgotten your surname”) (he bowed politely to Razumihin), “insulted me by misrepresenting the idea I expressed to you in a private conversation, drinking coffee, that is, that marriage with a poor girl who has had experience of trouble is more advantageous from the conjugal point of view than with one who has lived in luxury, since it is more profitable for the moral character. Your son intentionally exaggerated the significance of my words and made them ridiculous, accusing me of malicious intentions, and, as far as I could see, relied upon your correspondence with him. I shall consider myself happy, Pulcheria Alexandrovna, if it is possible for you to convince me of an opposite conclusion, and thereby considerately reassure me. Kindly let me know in what terms precisely you repeated my words in your letter to Rodion Romanovitch.”
— Любовь к будущему спутнику жизни, к мужу, должна превышать любовь к брату, — произнес он сентенциозно, — а во всяком случае, я не могу стоять на одной доске… Хоть я и настаивал давеча, что в присутствии вашего брата не желаю и не могу изъяснить всего, с чем пришел, тем не менее я теперь же намерен обратиться к многоуважаемой вашей мамаше для необходимого объяснения по одному весьма капитальному и для меня обидному пункту. Сын ваш, - обратился он к Пульхерии Александровне, — вчера, в присутствии господина Рассудкина (или… кажется так? извините, запамятовал вашу фамилию, - любезно поклонился он Разумихину), обидел меня искажением мысли моей, которую я сообщил вам тогда в разговоре частном, за кофеем, именно, что женитьба на бедной девице, уже испытавшей жизненное горе, по-моему, выгоднее в супружеском отношении, чем на испытавшей довольство, ибо полезнее для нравственности. Ваш сын умышленно преувеличил значение слов до нелепого, обвинив меня в злостных намерениях и, по моему взгляду, основываясь на вашей собственной корреспонденции. Почту себя счастливым, если вам, Пульхерия Александровна, возможно будет разубедить меня в противном отношении и тем значительно успокоить. Сообщите же мне, в каких именно терминах передали вы слова мои в вашем письме к Родиону Романовичу?
“I don’t remember,” faltered Pulcheria Alexandrovna. “I repeated them as I understood them. I don’t know how Rodya repeated them to you, perhaps he exaggerated.”
— Я не помню, — сбилась Пульхерия Александровна, — а передала, как сама поняла. Не знаю, как передал вам Родя… Может, он что-нибудь и преувеличил.
“He could not have exaggerated them, except at your instigation.”
— Без вашего внушения он преувеличить не мог.
“Pyotr Petrovitch,” Pulcheria Alexandrovna declared with dignity, “the proof that Dounia and I did not take your words in a very bad sense is the fact that we are here.”
— Петр Петрович, — с достоинством произнесла Пульхерия Александровна, - доказательство тому, что мы с Дуней не приняли ваших слов в очень дурную сторону, это то, что мы здесь.
“Good, mother,” said Dounia approvingly.
— Хорошо, маменька! — одобрительно сказала Дуня.
“Then this is my fault again,” said Luzhin, aggrieved.
— Стало быть, я и тут виноват! — обиделся Лужин.
“Well, Pyotr Petrovitch, you keep blaming Rodion, but you yourself have just written what was false about him,” Pulcheria Alexandrovna added, gaining courage.
— Вот, Петр Петрович, вы все Родиона вините, а вы и сами об нем давеча неправду написали в письме, — прибавила, ободрившись, Пульхерия Александровна.
“I don’t remember writing anything false.”
— Я не помню, чтобы написал какую-нибудь неправду-с.
“You wrote,” Raskolnikov said sharply, not turning to Luzhin, “that I gave money yesterday not to the widow of the man who was killed, as was the fact, but to his daughter (whom I had never seen till yesterday). You wrote this to make dissension between me and my family, and for that object added coarse expressions about the conduct of a girl whom you don’t know. All that is mean slander.”
— Вы написали, — резко проговорил Раскольников, не оборачиваясь к Лужину, — что я вчера отдал деньги не вдове раздавленного, как это действительно было, а его дочери (которой до вчерашнего дня никогда не видал). Вы написали это, чтобы поссорить меня с родными, и для того прибавили, в гнусных выражениях, о поведении девушки, которой вы не знаете. Все это сплетня и низость.
“Excuse me, sir,” said Luzhin, quivering with fury. “I enlarged upon your qualities and conduct in my letter solely in response to your sister’s and mother’s inquiries, how I found you, and what impression you made on me. As for what you’ve alluded to in my letter, be so good as to point out one word of falsehood, show, that is, that you didn’t throw away your money, and that there are not worthless persons in that family, however unfortunate.”
— Извините, сударь, — дрожа со злости, ответил Лужин, — в письме моем я распространился о ваших качествах и поступках единственно в исполнение тем самым просьб вашей сестрицы и мамаши описать им: как я вас нашел и какое вы на меня произвели впечатление? Что же касается до означенного в письме моем, то найдите хоть строчку несправедливую, то есть что вы не истратили денег и что в семействе том, хотя бы и несчастном, не находилось недостойных лиц?
“To my thinking, you, with all your virtues, are not worth the little finger of that unfortunate girl at whom you throw stones.”
— А по-моему, так вы, со всеми вашими достоинствами, не стоите мизинца этой несчастной девушки, в которую вы камень бросаете.
“Would you go so far then as to let her associate with your mother and sister?”
— Стало быть, вы решились бы и ввести ее в общество вашей матери и сестры?
“I have done so already, if you care to know. I made her sit down to-day with mother and Dounia.”
— Я это уж и сделал, если вам хочется знать. Я посадил ее сегодня рядом с маменькой и с Дуней.
“Rodya!” cried Pulcheria Alexandrovna. Dounia crimsoned, Razumihin knitted his brows. Luzhin smiled with lofty sarcasm.
— Родя! — вскричала Пульхерия Александровна. Дунечка покраснела; Разумихин сдвинул брови. Лужин язвительно и высокомерно улыбнулся.
“You may see for yourself, Avdotya Romanovna,” he said, “whether it is possible for us to agree. I hope now that this question is at an end, once and for all. I will withdraw, that I may not hinder the pleasures of family intimacy, and the discussion of secrets.” He got up from his chair and took his hat. “But in withdrawing, I venture to request that for the future I may be spared similar meetings, and, so to say, compromises. I appeal particularly to you, honoured Pulcheria Alexandrovna, on this subject, the more as my letter was addressed to you and to no one else.”
— Сами изволите видеть, Авдотья Романовна, — сказал он, — возможно ли тут соглашение? Надеюсь теперь, что дело это кончено и разъяснено, раз навсегда. Я же удалюсь, чтобы не мешать дальнейшей приятности родственного свидания и сообщению секретов (он встал со стула и взял шляпу). Но, уходя, осмелюсь заметить, что впредь надеюсь быть избавлен от подобных встреч и, так сказать, компромиссов. Вас же особенно буду просить, многоуважаемая Пульхерия Александровна, на эту же тему, тем паче что и письмо мое было адресовано вам, а не кому иначе.
Pulcheria Alexandrovna was a little offended.
Пульхерия Александровна немного обиделась.
“You seem to think we are completely under your authority, Pyotr Petrovitch. Dounia has told you the reason your desire was disregarded, she had the best intentions. And indeed you write as though you were laying commands upon me. Are we to consider every desire of yours as a command? Let me tell you on the contrary that you ought to show particular delicacy and consideration for us now, because we have thrown up everything, and have come here relying on you, and so we are in any case in a sense in your hands.”
— Чтой-то вы уж совсем нас во власть свою берете, Петр Петрович. Дуня вам рассказала причину, почему не исполнено ваше желание: она хорошие намерения имела. Да и пишете вы мне, точно приказываете. Неужели ж нам каждое желание ваше за приказание считать? А я так вам напротив скажу, что вам следует теперь к нам быть особенно деликатными и снисходительным, потому что мы все бросили и, вам доверясь, сюда приехали, а стало быть, и без того уж почти в вашей власти состоим.
“That is not quite true, Pulcheria Alexandrovna, especially at the present moment, when the news has come of Marfa Petrovna’s legacy, which seems indeed very apropos, judging from the new tone you take to me,” he added sarcastically.
— Это не совсем справедливо, Пульхерия Александровна, и особенно в настоящий момент, когда возвещено о завещанных Марфой Петровной трех тысячах, что, кажется, очень кстати, судя по новому тону, которым заговорили со мной, — прибавил он язвительно.
“Judging from that remark, we may certainly presume that you were reckoning on our helplessness,” Dounia observed irritably.
— Судя по этому замечанию, можно действительно предположить, что вы рассчитывали на нашу беспомощность, — раздражительно заметила Дуня.
“But now in any case I cannot reckon on it, and I particularly desire not to hinder your discussion of the secret proposals of Arkady Ivanovitch Svidrigaïlov, which he has entrusted to your brother and which have, I perceive, a great and possibly a very agreeable interest for you.”
— Но теперь, по крайней мере, не могу так рассчитывать и особенно не желаю помешать сообщению секретных предложений Аркадия Ивановича Свидригайлова, которыми он уполномочил вашего братца и которые, как я вижу, имеют для вас капитальное, а может быть, и весьма приятное значение.
“Good heavens!” cried Pulcheria Alexandrovna.
— Ах боже мой! — вскрикнула Пульхерия Александровна.
Razumihin could not sit still on his chair.
Разумихину не сиделось на стуле.
“Aren’t you ashamed now, sister?” asked Raskolnikov.
— И тебе не стыдно теперь, сестра? — спросил Раскольников.
“I am ashamed, Rodya,” said Dounia. “Pyotr Petrovitch, go away,” she turned to him, white with anger.
— Стыдно, Родя, — сказал Дуня. — Петр Петрович, подите вон! - обратилась она к нему, побледнев от гнева.
Pyotr Petrovitch had apparently not at all expected such a conclusion. He had too much confidence in himself, in his power and in the helplessness of his victims. He could not believe it even now. He turned pale, and his lips quivered.
Петр Петрович, кажется, совсем не ожидал такого конца. Он слишком надеялся на себя, на власть свою и на беспомощность своих жертв. Не поверил и теперь. Он побледнел, и губы его затряслись.
“Avdotya Romanovna, if I go out of this door now, after such a dismissal, then, you may reckon on it, I will never come back. Consider what you are doing. My word is not to be shaken.”
— Авдотья Романовна, если я выйду теперь в эту дверь, при таком напутствии, то — рассчитайте это — я уж не ворочусь никогда. Обдумайте хорошенько! Мое слово твердо.
“What insolence!” cried Dounia, springing up from her seat. “I don’t want you to come back again.”
— Что за наглость! — вскричала Дуня, быстро подымаясь с места, — да я и не хочу, чтобы вы возвращались назад!
“What! So that’s how it stands!” cried Luzhin, utterly unable to the last moment to believe in the rupture and so completely thrown out of his reckoning now. “So that’s how it stands! But do you know, Avdotya Romanovna, that I might protest?”
— Как? Так вот ка-а-к-с! — вскричал Лужин, совершенно не веровавший, до последнего мгновения, такой развязке, а потому совсем потерявший теперь нитку, — так так-то-с! Но знаете ли, Авдотья Романовна, что я мог бы и протестовать-с.
“What right have you to speak to her like that?” Pulcheria Alexandrovna intervened hotly. “And what can you protest about? What rights have you? Am I to give my Dounia to a man like you? Go away, leave us altogether! We are to blame for having agreed to a wrong action, and I above all....”
— Какое право вы имеете так говорить с ней! — горячо вступилась Пульхерия Александровна, — чем вы можете протестовать? И какие это ваши права? Ну, отдам я вам, такому, мою Дуню? Подите, оставьте нас совсем! Мы сами виноваты, что на несправедливое дело пошли, а всех больше я…
“But you have bound me, Pulcheria Alexandrovna,” Luzhin stormed in a frenzy, “by your promise, and now you deny it and... besides... I have been led on account of that into expenses....”
— Однако ж, Пульхерия Александровна, — горячился в бешенстве Лужин, - вы связали меня данным словом, от которого теперь отрекаетесь… и наконец… наконец, я вовлечен был, так сказать, через то в издержки…
This last complaint was so characteristic of Pyotr Petrovitch, that Raskolnikov, pale with anger and with the effort of restraining it, could not help breaking into laughter. But Pulcheria Alexandrovna was furious.
Эта последняя претензия до того была в характере Петра Петровича, что Раскольников, бледневший от гнева и от усилий сдержать его, вдруг не выдержал и — расхохотался. Пульхерия Александровна вышла из себя:
“Expenses? What expenses? Are you speaking of our trunk? But the conductor brought it for nothing for you. Mercy on us, we have bound you! What are you thinking about, Pyotr Petrovitch, it was you bound us, hand and foot, not we!”
— В издержки? В какие же это издержки? Уж не про сундук ли наш вы говорите? Да ведь вам его кондуктор задаром перевез. Господи, мы же вас и связали! Да вы опомнитесь, Петр Петрович, это вы нас по рукам и по ногам связали, а не мы вас!
“Enough, mother, no more please,” Avdotya Romanovna implored. “Pyotr Petrovitch, do be kind and go!”
— Довольно, маменька, пожалуйста, довольно! — упрашивала Авдотья Романовна. — Петр Петрович, сделайте милость, уйдите!
“I am going, but one last word,” he said, quite unable to control himself. “Your mamma seems to have entirely forgotten that I made up my mind to take you, so to speak, after the gossip of the town had spread all over the district in regard to your reputation. Disregarding public opinion for your sake and reinstating your reputation, I certainly might very well reckon on a fitting return, and might indeed look for gratitude on your part. And my eyes have only now been opened! I see myself that I may have acted very, very recklessly in disregarding the universal verdict....”
— Уйду-с, но одно только последнее слово! — проговорил он, уже почти совсем не владея собою, — ваша мамаша, кажется, совершенно забыла, что я решился вас взять, так сказать, после городской молвы, разнесшейся по всему околотку насчет репутации вашей. Пренебрегая для вас общественным мнением и восстановляя репутацию вашу, уж, конечно, мог бы я, весьма и весьма, понадеяться на возмездие и даже потребовать благодарности вашей… И только теперь открылись глаза мои! Вижу сам, что, может быть, весьма и весьма поступил опрометчиво, пренебрегая общественным голосом…
“Does the fellow want his head smashed?” cried Razumihin, jumping up.
— Да он о двух головах, что ли! — крикнул Разумихин, вскакивая со стула и уже готовясь расправиться.
“You are a mean and spiteful man!” cried Dounia.
— Низкий вы и злой человек! — сказала Дуня.
“Not a word! Not a movement!” cried Raskolnikov, holding Razumihin back; then going close up to Luzhin, “Kindly leave the room!” he said quietly and distinctly, “and not a word more or...”
— Ни слова! Ни жеста! — вскрикнул Раскольников, удерживая Разумихина; затем, подойдя чуть не в упор к Лужину: — Извольте выйти вон! — сказал он тихо и раздельно, — и ни слова более, иначе…
Pyotr Petrovitch gazed at him for some seconds with a pale face that worked with anger, then he turned, went out, and rarely has any man carried away in his heart such vindictive hatred as he felt against Raskolnikov. Him, and him alone, he blamed for everything. It is noteworthy that as he went downstairs he still imagined that his case was perhaps not utterly lost, and that, so far as the ladies were concerned, all might “very well indeed” be set right again.
Петр Петрович несколько секунд смотрел на него с бледным и искривленным от злости лицом, затем повернулся, вышел, и уж, конечно, редко кто-нибудь уносил на кого в своем сердце столько злобной ненависти, как этот человек на Раскольникова. Его, и его одного, он обвинял во всем. Замечательно, что, уже спускаясь с лестницы, он все еще воображал, что дело еще, может быть, совсем не потеряно и, что касается одних дам, даже «весьма и весьма» поправимое.