When he remembered the scene afterwards, this is how Raskolnikov saw it.
Потом, при воспоминании об этой минуте, Раскольникову представлялось все в таком виде.
The noise behind the door increased, and suddenly the door was opened a little.
Послышавшийся за дверью шум вдруг быстро увеличился, и дверь немного приотворилась.
“What is it?” cried Porfiry Petrovitch, annoyed. “Why, I gave orders...”
— Что такое? — крикнул с досадой Порфирий Петрович. — Ведь я предупредил…
For an instant there was no answer, but it was evident that there were several persons at the door, and that they were apparently pushing somebody back.
На мгновение ответа не было, но видно было, что за дверью находилось несколько человек и как будто кого-то отталкивали.
“What is it?” Porfiry Petrovitch repeated, uneasily.
— Да что там такое? — встревоженно повторил Порфирий Петрович.
“The prisoner Nikolay has been brought,” someone answered.
— Арестанта привели, Николая, — послышался чей-то голос.
“He is not wanted! Take him away! Let him wait! What’s he doing here? How irregular!” cried Porfiry, rushing to the door.
— Не надо! Прочь! Подождать!.. Зачем он сюда залез! Что за беспорядок! — закричал Порфирий, бросаясь к дверям.
“But he...” began the same voice, and suddenly ceased.
— Да он… — начал было опять тот же голос и вдруг осекся.
Two seconds, not more, were spent in actual struggle, then someone gave a violent shove, and then a man, very pale, strode into the room.
Секунды две не более происходила настоящая борьба; потом вдруг как бы кто-то кого-то с силою оттолкнул, и вслед за тем какой-то очень бледный человек шагнул прямо в кабинет Порфирия Петровича.
This man’s appearance was at first sight very strange. He stared straight before him, as though seeing nothing. There was a determined gleam in his eyes; at the same time there was a deathly pallor in his face, as though he were being led to the scaffold. His white lips were faintly twitching.
Вид этого человека с первого взгляда был очень странный. Он глядел прямо перед собою, но как бы никого не видя. В глазах его сверкала решимость, но в то же время смертная бледность покрывала лицо его, точно его привели на казнь. Совсем побелевшие губы его слегка вздрагивали.
He was dressed like a workman and was of medium height, very young, slim, his hair cut in round crop, with thin spare features. The man whom he had thrust back followed him into the room and succeeded in seizing him by the shoulder; he was a warder; but Nikolay pulled his arm away.
Он был еще очень молод, одет как простолюдин, роста среднего, худощавый, с волосами, обстриженными в кружок, с тонкими, как бы сухими чертами лица. Неожиданно оттолкнутый им человек первый бросился было за ним в комнату и успел схватить его за плечо: это был конвойный; но Николай дернул руку и вырвался от него еще раз.
Several persons crowded inquisitively into the doorway. Some of them tried to get in. All this took place almost instantaneously.
В дверях затолпилось несколько любопытных. Иные из них порывались войти. Все описанное произошло почти в одно мгновение.
“Go away, it’s too soon! Wait till you are sent for!... Why have you brought him so soon?” Porfiry Petrovitch muttered, extremely annoyed, and as it were thrown out of his reckoning. But Nikolay suddenly knelt down.
— Прочь, рано еще! Подожди, пока позовут!.. Зачем его раньше привели? - бормотал в крайней досаде, как бы сбитый с толку Порфирий Петрович. Но Николай вдруг стал на колени.
“What’s the matter?” cried Porfiry, surprised.
— Чего ты? — крикнул Порфирий в изумлении.
“I am guilty! Mine is the sin! I am the murderer,” Nikolay articulated suddenly, rather breathless, but speaking fairly loudly.
— Виноват! Мой грех! Я убивец! — вдруг произнес Николай, как будто несколько задыхаясь, но довольно громким голосом.
For ten seconds there was silence as though all had been struck dumb; even the warder stepped back, mechanically retreated to the door, and stood immovable.
Секунд десять продолжалось молчание, точно столбняк нашел на всех; даже конвойный отшатнулся и уже не подходил к Николаю, а отретировался машинально к дверям и стал неподвижно.
“What is it?” cried Porfiry Petrovitch, recovering from his momentary stupefaction.
— Что такое? — вскричал Порфирий Петрович, выходя из мгновенного оцепенения.
“I... am the murderer,” repeated Nikolay, after a brief pause.
— Я… убивец… — повторил Николай, помолчав капельку.
“What... you... what... whom did you kill?” Porfiry Petrovitch was obviously bewildered.
— Как… ты… Как… Кого ты убил? Порфирий Петрович, видимо, потерялся.
Nikolay again was silent for a moment.
Николай опять помолчал капельку.
“Alyona Ivanovna and her sister Lizaveta Ivanovna, I... killed... with an axe. Darkness came over me,” he added suddenly, and was again silent. He still remained on his knees. Porfiry Petrovitch stood for some moments as though meditating, but suddenly roused himself and waved back the uninvited spectators. They instantly vanished and closed the door. Then he looked towards Raskolnikov, who was standing in the corner, staring wildly at Nikolay and moved towards him, but stopped short, looked from Nikolay to Raskolnikov and then again at Nikolay, and seeming unable to restrain himself darted at the latter.
— Алену Ивановну и сестрицу ихнюю, Лизавету Ивановну, я… убил… топором. Омрачение нашло… — прибавил он вдруг и опять замолчал. Он все стоял на коленях. Порфирий Петрович несколько мгновений стоял, как бы вдумываясь, но вдруг опять вспорхнулся и замахал руками на непрошеных свидетелей. Те мигом скрылись, и дверь притворилась. Затем он поглядел на стоявшего в углу Раскольникова, дико смотревшего на Николая, и направился было к нему, но вдруг остановился, посмотрел на него, перевел тотчас же свой взгляд на Николая, потом опять на Раскольникова, потом опять на Николая и вдруг, как бы увлеченный, опять набросился на Николая.
“You’re in too great a hurry,” he shouted at him, almost angrily. “I didn’t ask you what came over you.... Speak, did you kill them?”
— Ты мне что с своим омрачением-то вперед забегаешь? — крикнул он на него почти со злобой. — Я тебя еще не спрашивал: находило или нет на тебя омрачение… говори: ты убил?
“I am the murderer.... I want to give evidence,” Nikolay pronounced.
— Я убивец… показание сдаю… — произнес Николай.
“Ach! What did you kill them with?”
— Э-эх! Чем ты убил?
“An axe. I had it ready.”
— Топором. Припас.
“Ach, he is in a hurry! Alone?”
— Эх, спешит! Один?
Nikolay did not understand the question.
Николай не понял вопроса.
“Did you do it alone?”
— Один убил?
“Yes, alone. And Mitka is not guilty and had no share in it.”
— Один. А Митька неповинен и всему тому непричастен.
“Don’t be in a hurry about Mitka! A-ach! How was it you ran downstairs like that at the time? The porters met you both!”
— Да не спеши с Митькой-то! Э-эх! — Как же ты, ну, как же ты с лестницы-то тогда сбежал? Ведь дворники вас обоих встретили?
“It was to put them off the scent... I ran after Mitka,” Nikolay replied hurriedly, as though he had prepared the answer.
— Это я для отводу… тогда… бежал с Митькой, — как бы заторопясь и заранее приготовившись, ответил Николай.
“I knew it!” cried Porfiry, with vexation. “It’s not his own tale he is telling,” he muttered as though to himself, and suddenly his eyes rested on Raskolnikov again.
— Ну, так и есть! — злобно вскрикнул Порфирий, — не свои слова говорит! — пробормотал он как бы про себя и вдруг опять увидал Раскольникова.
He was apparently so taken up with Nikolay that for a moment he had forgotten Raskolnikov. He was a little taken aback.
Он, видимо, до того увлекся с Николаем, что на одно мгновение даже забыл о Раскольникове. Теперь он вдруг опомнился, даже смутился…
“My dear Rodion Romanovitch, excuse me!” he flew up to him, “this won’t do; I’m afraid you must go... it’s no good your staying... I will... you see, what a surprise!... Good-bye!”
— Родион Романович, батюшка! Извините-с, — кинулся он к нему, — этак нельзя-с; пожалуйте-с… вам тут нечего… я и сам… видите, какие сюрпризы!.. пожалуйте-с!..
And taking him by the arm, he showed him to the door.
И, взяв его за руку, он показал ему на дверь.
“I suppose you didn’t expect it?” said Raskolnikov who, though he had not yet fully grasped the situation, had regained his courage.
— Вы, кажется, этого не ожидали? — проговорил Раскольников, конечно, ничего еще не понимавший ясно, но уже успевший сильно ободриться.
“You did not expect it either, my friend. See how your hand is trembling! He-he!”
— Да и вы, батюшка, не ожидали. Ишь ручка-то как дрожит! хе-хе!
“You’re trembling, too, Porfiry Petrovitch!”
— Да и вы дрожите, Порфирий Петрович.
“Yes, I am; I didn’t expect it.”
— И я дрожу-с; не ожидал-с!..
They were already at the door; Porfiry was impatient for Raskolnikov to be gone.
Они уже стояли в дверях. Порфирий нетерпеливо ждал, чтобы прошел Раскольников.
“And your little surprise, aren’t you going to show it to me?” Raskolnikov said, sarcastically.
— А сюрпризик-то так и не покажете? — проговорил вдруг Раскольников.
“Why, his teeth are chattering as he asks, he-he! You are an ironical person! Come, till we meet!”
— Говорит, а у самого еще зубки во рту один о другой колотятся, хе-хе! Иронический вы человек! Ну-с, до свидания-с.
“I believe we can say good-bye!”
— По-моему, так прощайте!
“That’s in God’s hands,” muttered Porfiry, with an unnatural smile.
— Как бог приведет-с, как бог приведет-с! — пробормотал Порфирий с искривившеюся как-то улыбкой.
As he walked through the office, Raskolnikov noticed that many people were looking at him. Among them he saw the two porters from the house, whom he had invited that night to the police station. They stood there waiting. But he was no sooner on the stairs than he heard the voice of Porfiry Petrovitch behind him. Turning round, he saw the latter running after him, out of breath.
Проходя канцелярию, Раскольников заметил, что многие на него пристально посмотрели. В прихожей, в толпе, он успел разглядеть обоих дворников из того дома, которых он подзывал тогда ночью к квартальному. Они стояли и чего-то ждали. Но только что он вышел на лестницу, вдруг услышал за собой опять голос Порфирия Петровича. Обернувшись, он увидел, что тот догонял его, весь запыхавшись.
“One word, Rodion Romanovitch; as to all the rest, it’s in God’s hands, but as a matter of form there are some questions I shall have to ask you... so we shall meet again, shan’t we?”
— Одно словцо-с, Родион Романович; там насчет всего этого прочего, как бог приведет, а все-таки по форме кой о чем придется спросить-с… так мы еще увидимся, так-с.
And Porfiry stood still, facing him with a smile.
И Порфирий остановился перед ним с улыбкой.
“Shan’t we?” he added again.
— Так-с, — прибавил он еще раз.
He seemed to want to say something more, but could not speak out.
Можно было предположить, что ему еще что-то хотелось сказать, но как-то не выговаривалось.
“You must forgive me, Porfiry Petrovitch, for what has just passed... I lost my temper,” began Raskolnikov, who had so far regained his courage that he felt irresistibly inclined to display his coolness.
— А вы меня, Порфирий Петрович, извините насчет давешнего… я погорячился, — начал было совершенно уже ободрившийся, до неотразимого желания пофорсить, Раскольников.
“Don’t mention it, don’t mention it,” Porfiry replied, almost gleefully. “I myself, too... I have a wicked temper, I admit it! But we shall meet again. If it’s God’s will, we may see a great deal of one another.”
— Ничего-с, ничего-с… — почти радостно подхватил Порфирий. — Я и сам-то-с… Ядовитый характер у меня, каюсь, каюсь! Да вот мы увидимся-с. Если бог приведет, так и очень, и очень увидимся-с!..
“And will get to know each other through and through?” added Raskolnikov.
— И окончательно познаем друг друга? — подхватил Раскольников.
“Yes; know each other through and through,” assented Porfiry Petrovitch, and he screwed up his eyes, looking earnestly at Raskolnikov. “Now you’re going to a birthday party?”
— И окончательно познаем друг друга, — поддакнул Порфирий Петрович и, прищурившись, весьма серьезно посмотрел на него. — Теперь на именины-с?
“To a funeral.”
— На похороны-с.
“Of course, the funeral! Take care of yourself, and get well.”
— Да, бишь, на похороны! Здоровье-то свое берегите, здоровье-то-с…
“I don’t know what to wish you,” said Raskolnikov, who had begun to descend the stairs, but looked back again. “I should like to wish you success, but your office is such a comical one.”
— А уж я и не знаю, чего вам пожелать с своей стороны! — подхватил Раскольников, уже начинавший спускаться с лестницы, но вдруг опять оборачиваясь к Порфирию, — пожелал бы бо́льших успехов, да ведь видите, какая ваша должность комическая!
“Why comical?” Porfiry Petrovitch had turned to go, but he seemed to prick up his ears at this.
— Почему же комическая-с? — тотчас навострил уши Порфирий Петрович, тоже повернувшийся было уйти.
“Why, how you must have been torturing and harassing that poor Nikolay psychologically, after your fashion, till he confessed! You must have been at him day and night, proving to him that he was the murderer, and now that he has confessed, you’ll begin vivisecting him again. ‘You are lying,’ you’ll say. ‘You are not the murderer! You can’t be! It’s not your own tale you are telling!’ You must admit it’s a comical business!”
— Да как же, вот этого бедного Миколку вы ведь как, должно быть, терзали и мучили, психологически-то, на свой манер, покамест он не сознался; день и ночь, должно быть, доказывали ему: «Ты убийца, ты убийца…» — ну а теперь, как он уж сознался, вы его опять по косточкам разминать начнете: «Врешь, дескать, не ты убийца! Не мог ты им быть! Не свои ты слова говоришь!» Ну, так как же после этого должность не комическая?
“He-he-he! You noticed then that I said to Nikolay just now that it was not his own tale he was telling?”
— Хе-хе-хе! А таки заметили, что я сказал сейчас Николаю, что он «не свои слова говорит»?
“How could I help noticing it!”
— Как не заметить?
“He-he! You are quick-witted. You notice everything! You’ve really a playful mind! And you always fasten on the comic side... he-he! They say that was the marked characteristic of Gogol, among the writers.”
— Хе-хе! Остроумны, остроумны-с. Все-то замечаете! Настоящий игривый ум-с! И самую-то комическую струну и зацепите… хе-хе! Это ведь у Гоголя, из писателей, говорят, эта черта была в высшей-то степени?
“Yes, of Gogol.”
— Да, у Гоголя.
“Yes, of Gogol.... I shall look forward to meeting you.” “So shall I.”
— Да-с, у Гоголя-с… до приятнейшего свидания-с. — До приятнейшего свидания…
Raskolnikov walked straight home. He was so muddled and bewildered that on getting home he sat for a quarter of an hour on the sofa, trying to collect his thoughts. He did not attempt to think about Nikolay; he was stupefied; he felt that his confession was something inexplicable, amazing--something beyond his understanding. But Nikolay’s confession was an actual fact. The consequences of this fact were clear to him at once, its falsehood could not fail to be discovered, and then they would be after him again. Till then, at least, he was free and must do something for himself, for the danger was imminent.
Раскольников прошел прямо домой. Он до того был сбит и спутан, что, уже придя домой и бросившись на диван, с четверть часа сидел, только отдыхая и стараясь хоть сколько-нибудь собраться с мыслями. Про Николая он и рассуждать не брался: он чувствовал, что поражен; что в признании Николая есть что-то необъяснимое, удивительное, чего теперь ему не понять ни за что. Но признание Николая был факт действительный. Последствия этого факта ему тотчас же стали ясны: ложь не могла не обнаружиться, и тогда примутся опять за него. Но, по крайней мере, до того времени он свободен и должен непременно что-нибудь для себя сделать, потому что опасность неминуемая.
But how imminent? His position gradually became clear to him. Remembering, sketchily, the main outlines of his recent scene with Porfiry, he could not help shuddering again with horror. Of course, he did not yet know all Porfiry’s aims, he could not see into all his calculations. But he had already partly shown his hand, and no one knew better than Raskolnikov how terrible Porfiry’s “lead” had been for him. A little more and he might have given himself away completely, circumstantially. Knowing his nervous temperament and from the first glance seeing through him, Porfiry, though playing a bold game, was bound to win. There’s no denying that Raskolnikov had compromised himself seriously, but no facts had come to light as yet; there was nothing positive. But was he taking a true view of the position? Wasn’t he mistaken? What had Porfiry been trying to get at? Had he really some surprise prepared for him? And what was it? Had he really been expecting something or not? How would they have parted if it had not been for the unexpected appearance of Nikolay?
Но, однако ж, в какой степени? Положение начало выясняться. Припоминая, вчерне, в общей связи, всю свою давешнюю сцену с Порфирием, он не мог еще раз не содрогнуться от ужаса. Конечно, он не знал еще всех целей Порфирия, не мог постигнуть всех давешних расчетов его. Но часть игры была обнаружена, и уж, конечно, никто лучше его не мог понять, как страшен был для него этот «ход» в игре Порфирия. Еще немного, и он мог выдать себя совершенно, уже фактически. Зная болезненность его характера и с первого взгляда верно схватив и проникнув его, Порфирий действовал хотя слишком решительно, но почти наверное. Спору нет, Раскольников успел уже себя и давеча слишком скомпрометировать, но до фактов все-таки еще не дошло; все еще это только относительно. Но так ли, однако же, так ли он это все теперь понимает? Не ошибается ли он? К какому именно результату клонил сегодня Порфирий? Действительно ли было у него что-нибудь приготовлено сегодня? Да и что именно? Действительно ли он ждал чего или нет? Как именно расстались бы они сегодня, если бы не подошла неожиданная катастрофа через Николая?
Porfiry had shown almost all his cards--of course, he had risked something in showing them--and if he had really had anything up his sleeve (Raskolnikov reflected), he would have shown that, too. What was that “surprise”? Was it a joke? Had it meant anything? Could it have concealed anything like a fact, a piece of positive evidence? His yesterday’s visitor? What had become of him? Where was he to-day? If Porfiry really had any evidence, it must be connected with him....
Порфирий почти всю игру свою показал; конечно, рискнул, но показал, и (все казалось Раскольникову) если бы действительно у Порфирия было что-нибудь более, то он показал бы и то. Что такое этот «сюрприз»? Насмешка, что ли? Значило это что-нибудь или нет? Могло ли под этим скрываться хоть что-нибудь похожее на факт, на положительное обвинение? Вчерашний человек? Куда же он провалился? Где он был сегодня? Ведь если только есть что-нибудь у Порфирия положительного, то уж, конечно, оно в связи со вчерашним человеком…
He sat on the sofa with his elbows on his knees and his face hidden in his hands. He was still shivering nervously. At last he got up, took his cap, thought a minute, and went to the door.
Он сидел на диване, свесив вниз голову, облокотясь на колени и закрыв руками лицо. Нервная дрожь продолжалась еще во всем его теле. Наконец он встал, взял фуражку, подумал и направился к дверям.
He had a sort of presentiment that for to-day, at least, he might consider himself out of danger. He had a sudden sense almost of joy; he wanted to make haste to Katerina Ivanovna’s. He would be too late for the funeral, of course, but he would be in time for the memorial dinner, and there at once he would see Sonia.
Ему как-то предчувствовалось, что, по крайней мере на сегодняшний день, он почти наверное может считать себя безопасным. Вдруг в сердце своем он ощутил почти радость: ему захотелось поскорее к Катерине Ивановне. На похороны он, разумеется, опоздал, но на поминки поспеет, и там, сейчас, он увидит Соню.
He stood still, thought a moment, and a suffering smile came for a moment on to his lips.
Он остановился, подумал, и болезненная улыбка выдавилась на губах его.
“To-day! To-day,” he repeated to himself. “Yes, to-day! So it must be....”
— Сегодня! Сегодня! — повторял он про себя, — да, сегодня же! Так должно…
But as he was about to open the door, it began opening of itself. He started and moved back. The door opened gently and slowly, and there suddenly appeared a figure--yesterday’s visitor from underground.
Только что он хотел отворить дверь, как вдруг она стала отворяться сама. Он задрожал и отскочил назад. Дверь отворялась медленно и тихо, и вдруг показалась фигура — вчерашнего человека из-под земли.
The man stood in the doorway, looked at Raskolnikov without speaking, and took a step forward into the room. He was exactly the same as yesterday; the same figure, the same dress, but there was a great change in his face; he looked dejected and sighed deeply. If he had only put his hand up to his cheek and leaned his head on one side he would have looked exactly like a peasant woman.
Человек остановился на пороге, посмотрел молча на Раскольникова и ступил шаг в комнату. Он был точь-в-точь как и вчера, такая же фигура, так же одет, но в лице и во взгляде его произошло сильное изменение: он смотрел теперь как-то пригорюнившись и, постояв немного, глубоко вздохнул. Недоставало только, чтоб он приложил при этом ладонь к щеке, а голову скривил на сторону, чтоб уж совершенно походить на бабу.
“What do you want?” asked Raskolnikov, numb with terror. The man was still silent, but suddenly he bowed down almost to the ground, touching it with his finger.
— Что вам? — спросил помертвевший Раскольников. Человек помолчал и вдруг глубоко, чуть не до земли, поклонился ему. По крайней мере тронул землю перстом правой руки.
“What is it?” cried Raskolnikov.
— Что вы? — вскричал Раскольников.
“I have sinned,” the man articulated softly.
— Виноват, — тихо произнес человек.
“By evil thoughts.”
— В злобных мыслях.
They looked at one another.
Оба смотрели друг на друга.
“I was vexed. When you came, perhaps in drink, and bade the porters go to the police station and asked about the blood, I was vexed that they let you go and took you for drunken. I was so vexed that I lost my sleep. And remembering the address we came here yesterday and asked for you....”
— Обидно стало. Как вы изволили тогда приходить, может во хмелю, и дворников в квартал звали и про кровь спрашивали, обидно мне стало, что втуне оставили и за пьяного вас почли. И так обидно, что сна решился. А запомнивши адрес, мы вчера сюда приходили и спрашивали…
“Who came?” Raskolnikov interrupted, instantly beginning to recollect.
— Кто приходил? — перебил Раскольников, мгновенно начиная припоминать.
“I did, I’ve wronged you.”
— Я, то есть, вас обидел.
“Then you come from that house?”
— Так вы из того дома?
“I was standing at the gate with them... don’t you remember? We have carried on our trade in that house for years past. We cure and prepare hides, we take work home... most of all I was vexed....”
— Да я там же, тогда же в воротах с ними стоял, али запамятовали? Мы и рукомесло свое там имеем, искони. Скорняки мы, мещане, на дом работу берем… а паче всего обидно стало…
And the whole scene of the day before yesterday in the gateway came clearly before Raskolnikov’s mind; he recollected that there had been several people there besides the porters, women among them. He remembered one voice had suggested taking him straight to the police-station. He could not recall the face of the speaker, and even now he did not recognise it, but he remembered that he had turned round and made him some answer....
И вдруг Раскольникову ясно припомнилась вся сцена третьего дня под воротами; он сообразил, что кроме дворников там стояло тогда еще несколько человек, стояли и женщины. Он припомнил один голос, предлагавший вести его прямо в квартал. Лицо говорившего не мог вспомнить и даже теперь не признавал, но ему памятно было, что он даже что-то ответил ему тогда, обернулся к нему…
So this was the solution of yesterday’s horror. The most awful thought was that he had been actually almost lost, had almost done for himself on account of such a trivial circumstance. So this man could tell nothing except his asking about the flat and the blood stains. So Porfiry, too, had nothing but that delirium, no facts but this psychology which cuts both ways, nothing positive. So if no more facts come to light (and they must not, they must not!) then... then what can they do to him? How can they convict him, even if they arrest him? And Porfiry then had only just heard about the flat and had not known about it before.
Так вот, стало быть, чем разрешился весь этот вчерашний ужас. Всего ужаснее было думать, что он действительно чуть не погиб, чуть не погубил себя из-за такого ничтожного обстоятельства. Стало быть, кроме найма квартиры и разговоров о крови, этот человек ничего не может рассказать. Стало быть, и у Порфирия тоже нет ничего, кроме этого бреда, никаких фактов, кроме психологии, которая о двух концах, ничего положительного. Стало быть, если не явится никаких больше фактов (а они не должны уже более явиться, не должны, не должны!), то… то что же могут с ним сделать? Чем же могут его обличить окончательно, хоть и арестуют? И, стало быть, Порфирий только теперь, только сейчас узнал о квартире, а до сих пор и не знал.
“Was it you who told Porfiry... that I’d been there?” he cried, struck by a sudden idea.
— Это вы сказали сегодня Порфирию… о том, что я приходил? — вскричал он, пораженный внезапною идеей.
“What Porfiry?”
— Какому Порфирию?
“The head of the detective department?”
— Приставу следственных дел.
“Yes. The porters did not go there, but I went.”
— Я сказал. Дворники не пошли тогда, я и пошел.
“I got there two minutes before you. And I heard, I heard it all, how he worried you.”
— Перед вами за минуточку был. И все слышал, все, как он вас истязал.
“Where? What? When?”
— Где? Что? Когда?
“Why, in the next room. I was sitting there all the time.”
— Да тут же, у него за перегородкой, все время просидел.
“What? Why, then you were the surprise? But how could it happen? Upon my word!”
— Как? Так это вы-то были сюрприз? Да как же это могло случиться? Помилуйте!
“I saw that the porters did not want to do what I said,” began the man; “for it’s too late, said they, and maybe he’ll be angry that we did not come at the time. I was vexed and I lost my sleep, and I began making inquiries. And finding out yesterday where to go, I went to-day. The first time I went he wasn’t there, when I came an hour later he couldn’t see me. I went the third time, and they showed me in. I informed him of everything, just as it happened, and he began skipping about the room and punching himself on the chest. ‘What do you scoundrels mean by it? If I’d known about it I should have arrested him!’ Then he ran out, called somebody and began talking to him in the corner, then he turned to me, scolding and questioning me. He scolded me a great deal; and I told him everything, and I told him that you didn’t dare to say a word in answer to me yesterday and that you didn’t recognise me. And he fell to running about again and kept hitting himself on the chest, and getting angry and running about, and when you were announced he told me to go into the next room. ‘Sit there a bit,’ he said. ‘Don’t move, whatever you may hear.’ And he set a chair there for me and locked me in. ‘Perhaps,’ he said, ‘I may call you.’ And when Nikolay’d been brought he let me out as soon as you were gone. ‘I shall send for you again and question you,’ he said.”
— Видемши я, — начал мещанин, — что дворники с моих слов идти не хотят, потому, говорят, уже поздно, а пожалуй, еще осерчает, что тем часом не пришли, стало мне обидно, и сна решился, и стал узнавать. А разузнамши вчера, сегодня пошел. Впервой пришел — его не было. Часом помедля пришел - не приняли, в третий пришел — допустили. Стал я ему докладывать все, как было, и стал он по комнате сигать и себя в грудь кулаком бил: «Что вы, говорит, со мной, разбойники, делаете? Знал бы я этакое дело, я б его с конвоем потребовал!» Потом выбежал, какого-то позвал и стал с ним в углу говорить, а потом опять ко мне — и стал спрашивать и ругать. И много попрекал; а донес я ему обо всем и говорил, что с моих вчерашних слов ничего вы не посмели мне отвечать и что вы меня не признали. И стал он тут опять бегать, и все бил себя в грудь, и серчал, и бегал, а как об вас доложили, - ну, говорит, полезай за перегородку, сиди пока, не шевелись, что бы ты ни услышал, и стул мне туда сам принес и меня запер; может, говорит, я тебя и спрошу. А как привели Николая, тут он меня, после вас, и вывел: я тебя еще, говорит, потребую и еще спрашивать буду…
“And did he question Nikolay while you were there?”
— А Николая при тебе спрашивал?
“He got rid of me as he did of you, before he spoke to Nikolay.”
— Как вас вывел, и меня тотчас вывел, а Николая допрашивать начал.
The man stood still, and again suddenly bowed down, touching the ground with his finger.
Мещанин остановился и вдруг опять положил поклон, коснувшись перстом пола.
“Forgive me for my evil thoughts, and my slander.”
— За оговор и за злобу мою простите.
“May God forgive you,” answered Raskolnikov. And as he said this, the man bowed down again, but not to the ground, turned slowly and went out of the room. “It all cuts both ways, now it all cuts both ways,” repeated Raskolnikov, and he went out more confident than ever.
— Бог простит, — ответил Раскольников, и как только произнес это, мещанин поклонился ему, но уже не земно, а в пояс, медленно повернулся и вышел из комнаты. «Все о двух концах, теперь все о двух концах», — твердил Раскольников и более чем когда-нибудь бодро вышел из комнаты.
“Now we’ll make a fight for it,” he said, with a malicious smile, as he went down the stairs. His malice was aimed at himself; with shame and contempt he recollected his “cowardice.”
«Теперь мы еще поборемся», — с злобною усмешкой проговорил он, сходя в лестницы. Злоба же относилась к нему самому: он с презрением и стыдом вспоминал о своем «малодушии».