Part V · Chapter I

The morning that followed the fateful interview with Dounia and her mother brought sobering influences to bear on Pyotr Petrovitch. Intensely unpleasant as it was, he was forced little by little to accept as a fact beyond recall what had seemed to him only the day before fantastic and incredible. The black snake of wounded vanity had been gnawing at his heart all night. When he got out of bed, Pyotr Petrovitch immediately looked in the looking-glass. He was afraid that he had jaundice. However his health seemed unimpaired so far, and looking at his noble, clear-skinned countenance which had grown fattish of late, Pyotr Petrovitch for an instant was positively comforted in the conviction that he would find another bride and, perhaps, even a better one. But coming back to the sense of his present position, he turned aside and spat vigorously, which excited a sarcastic smile in Andrey Semyonovitch Lebeziatnikov, the young friend with whom he was staying. That smile Pyotr Petrovitch noticed, and at once set it down against his young friend’s account. He had set down a good many points against him of late. His anger was redoubled when he reflected that he ought not to have told Andrey Semyonovitch about the result of yesterday’s interview. That was the second mistake he had made in temper, through impulsiveness and irritability.... Moreover, all that morning one unpleasantness followed another. He even found a hitch awaiting him in his legal case in the senate. He was particularly irritated by the owner of the flat which had been taken in view of his approaching marriage and was being redecorated at his own expense; the owner, a rich German tradesman, would not entertain the idea of breaking the contract which had just been signed and insisted on the full forfeit money, though Pyotr Petrovitch would be giving him back the flat practically redecorated. In the same way the upholsterers refused to return a single rouble of the instalment paid for the furniture purchased but not yet removed to the flat. “Am I to get married simply for the sake of the furniture?” Pyotr Petrovitch ground his teeth and at the same time once more he had a gleam of desperate hope. “Can all that be really so irrevocably over? Is it no use to make another effort?” The thought of Dounia sent a voluptuous pang through his heart. He endured anguish at that moment, and if it had been possible to slay Raskolnikov instantly by wishing it, Pyotr Petrovitch would promptly have uttered the wish.

Утро, последовавшее за роковым для Петра Петровича объяснением с Дунечкой и с Пульхерией Александровной, принесло свое отрезвляющее действие и на Петра Петровича. Он, к величайшей своей неприятности, принужден был мало-помалу принять за факт, совершившийся и невозвратимый, то, что вчера еще казалось ему происшествием почти фантастическим и хотя и сбывшимся, но все-таки как будто еще невозможным. Черный змей ужаленного самолюбия всю ночь сосал его сердце. Встав с постели, Петр Петрович тотчас же посмотрелся в зеркало. Он опасался, не разлилась ли в нем за ночь желчь? Однако с этой стороны все было покамест благополучно, и, посмотрев на свой благородный, белый и немного ожиревший в последнее время облик, Петр Петрович даже на мгновение утешился, в полнейшем убеждении сыскать себе невесту где-нибудь в другом месте, да, пожалуй, еще и почище; но тотчас же опомнился и энергически плюнул в сторону, чем вызвал молчаливую, но саркастическую улыбку в молодом своем друге и сожителе Андрее Семеновиче Лебезятникове. Улыбку эту Петр Петрович заметил и про себя тотчас же поставил ее молодому своему другу на счет. Он уже много успел поставить ему в последнее время на счет. Злоба его удвоилась, когда он вдруг сообразил, что не следовало бы сообщать вчера о вчерашних результатах Андрею Семеновичу. Это была вторая вчерашняя ошибка, сделанная им сгоряча, от излишней экспансивности, в раздражении… Затем, во все это утро, как нарочно, следовала неприятность за неприятностию. Даже в сенате ждала его какая-то неудача по делу, о котором он там хлопотал. Особенно же раздражил его хозяин квартиры, нанятой им в видах скорой женитьбы и отделываемой на собственный счет: этот хозяин, какой-то разбогатевший немецкий ремесленник, ни за что не соглашался нарушить только что совершенный контракт и требовал полной прописанной в контракте неустойки, несмотря на то что Петр Петрович возвращал ему квартиру почти заново отделанную. Точно также и в мебельном магазине ни за что не хотели возвратить ни одного рубля из задатка за купленную, но еще не перевезенную в квартиру мебель. «Не нарочно же мне жениться для мебели!» - скрежетал про себя Петр Петрович, и в то же время еще раз мелькнула в нем отчаянная надежда: «Да неужели же в самом деле все это так безвозвратно пропало и кончилось? Неужели нельзя еще раз попытаться?» Мысль о Дунечке еще раз соблазнительно занозила его сердце. С мучением перенес он эту минуту, и уж, конечно, если бы можно было сейчас, одним только желанием, умертвить Раскольникова, то Петр Петрович немедленно произнес бы это желание.

“It was my mistake, too, not to have given them money,” he thought, as he returned dejectedly to Lebeziatnikov’s room, “and why on earth was I such a Jew? It was false economy! I meant to keep them without a penny so that they should turn to me as their providence, and look at them! foo! If I’d spent some fifteen hundred roubles on them for the trousseau and presents, on knick-knacks, dressing-cases, jewellery, materials, and all that sort of trash from Knopp’s and the English shop, my position would have been better and... stronger! They could not have refused me so easily! They are the sort of people that would feel bound to return money and presents if they broke it off; and they would find it hard to do it! And their conscience would prick them: how can we dismiss a man who has hitherto been so generous and delicate?.... H’m! I’ve made a blunder.” And grinding his teeth again, Pyotr Petrovitch called himself a fool--but not aloud, of course.

«Ошибка была еще, кроме того, и в том, что я им денег совсем не давал, — думал он, грустно возвращаясь в каморку Лебезятникова, — и с чего, черт возьми, я так ожидовел? Тут даже и расчета никакого не было! Я думал их в черном теле попридержать и довести их, чтоб они на меня как на провидение смотрели, а они вон!.. Тьфу!.. Нет, если б я выдал им за все это время, например, тысячи полторы на приданое, да на подарки, на коробочки там разные, несессеры, сердолики, материи и на всю эту дрянь от Кнопа да из английского магазина, так было бы дело почище и… покрепче! Не так бы легко мне теперь отказали! Это народ такого склада, что непременно почли бы за обязанность возвратить в случае отказа и подарки, и деньги; а возвращать-то было бы тяжеленько и жалко! Да и совесть бы щекотала: как, дескать, так вдруг прогнать человека, который до сих пор был так щедр и довольно деликатен?.. Гм! Дал маху!» И, заскрежетав еще раз, Петр Петрович тут же назвал себя дураком — про себя, разумеется.

He returned home, twice as irritated and angry as before. The preparations for the funeral dinner at Katerina Ivanovna’s excited his curiosity as he passed. He had heard about it the day before; he fancied, indeed, that he had been invited, but absorbed in his own cares he had paid no attention. Inquiring of Madame Lippevechsel who was busy laying the table while Katerina Ivanovna was away at the cemetery, he heard that the entertainment was to be a great affair, that all the lodgers had been invited, among them some who had not known the dead man, that even Andrey Semyonovitch Lebeziatnikov was invited in spite of his previous quarrel with Katerina Ivanovna, that he, Pyotr Petrovitch, was not only invited, but was eagerly expected as he was the most important of the lodgers. Amalia Ivanovna herself had been invited with great ceremony in spite of the recent unpleasantness, and so she was very busy with preparations and was taking a positive pleasure in them; she was moreover dressed up to the nines, all in new black silk, and she was proud of it. All this suggested an idea to Pyotr Petrovitch and he went into his room, or rather Lebeziatnikov’s, somewhat thoughtful. He had learnt that Raskolnikov was to be one of the guests.

Придя к этому заключению, он вернулся домой вдвое злее и раздражительнее, чем вышел. Приготовления к поминкам в комнате Катерины Ивановны завлекли отчасти его любопытство. Он кой-что и вчера еще слышал об этих поминках; даже помнилось, как будто и его приглашали; но за собственными хлопотами он все это остальное пропустил без внимания. Поспешив осведомиться у госпожи Липпевехзель, хлопотавшей в отсутствие Катерины Ивановны (находившейся на кладбище) около накрывавшегося стола, он узнал, что поминки будут торжественные, что приглашены почти все жильцы, из них даже и незнакомые покойному, что приглашен даже Андрей Семенович Лебезятников, несмотря на бывшую его ссору с Катериной Ивановной, и, наконец, он сам, Петр Петрович, не только приглашен, но даже с большим нетерпением ожидается, так как он почти самый важный гость из всех жильцов. Сама Амалия Ивановна приглашена была тоже с большим почетом, несмотря на все бывшие неприятности, а потому хозяйничала и хлопотала теперь, почти чувствуя от этого наслаждение, а сверх того была вся разодета хоть и в траур, но во все новое, в шелковое, в пух и прах, и гордилась этим. Все эти факты и сведения подали Петру Петровичу некоторую мысль и он прошел в свою комнату, то есть в комнату Андрея Семеновича Лебезятникова, в некоторой задумчивости. Дело в том, что он узнал тоже, что в числе приглашенных находится и Раскольников.

Andrey Semyonovitch had been at home all the morning. The attitude of Pyotr Petrovitch to this gentleman was strange, though perhaps natural. Pyotr Petrovitch had despised and hated him from the day he came to stay with him and at the same time he seemed somewhat afraid of him. He had not come to stay with him on his arrival in Petersburg simply from parsimony, though that had been perhaps his chief object. He had heard of Andrey Semyonovitch, who had once been his ward, as a leading young progressive who was taking an important part in certain interesting circles, the doings of which were a legend in the provinces. It had impressed Pyotr Petrovitch. These powerful omniscient circles who despised everyone and showed everyone up had long inspired in him a peculiar but quite vague alarm. He had not, of course, been able to form even an approximate notion of what they meant. He, like everyone, had heard that there were, especially in Petersburg, progressives of some sort, nihilists and so on, and, like many people, he exaggerated and distorted the significance of those words to an absurd degree. What for many years past he had feared more than anything was being shown up and this was the chief ground for his continual uneasiness at the thought of transferring his business to Petersburg. He was afraid of this as little children are sometimes panic-stricken. Some years before, when he was just entering on his own career, he had come upon two cases in which rather important personages in the province, patrons of his, had been cruelly shown up. One instance had ended in great scandal for the person attacked and the other had very nearly ended in serious trouble. For this reason Pyotr Petrovitch intended to go into the subject as soon as he reached Petersburg and, if necessary, to anticipate contingencies by seeking the favour of “our younger generation.” He relied on Andrey Semyonovitch for this and before his visit to Raskolnikov he had succeeded in picking up some current phrases. He soon discovered that Andrey Semyonovitch was a commonplace simpleton, but that by no means reassured Pyotr Petrovitch. Even if he had been certain that all the progressives were fools like him, it would not have allayed his uneasiness. All the doctrines, the ideas, the systems, with which Andrey Semyonovitch pestered him had no interest for him. He had his own object--he simply wanted to find out at once what was happening here. Had these people any power or not? Had he anything to fear from them? Would they expose any enterprise of his? And what precisely was now the object of their attacks? Could he somehow make up to them and get round them if they really were powerful? Was this the thing to do or not? Couldn’t he gain something through them? In fact hundreds of questions presented themselves.

Андрей Семенович сидел почему-то все это утро дома. С этим господином у Петра Петровича установились какие-то странные, впрочем, отчасти и естественные отношения: Петр Петрович презирал и ненавидел его даже сверх меры, почти с того самого дня, как у него поселился, но в то же время как будто несколько опасался его. Он остановился у него по приезде в Петербург не из одной только скаредной экономии, хотя это и было почти главною причиной, но была тут и другая причина. Еще в провинции слышал он об Андрее Семеновиче, своем бывшем питомце, как об одном из самых передовых молодых прогрессистов и даже как об играющем значительную роль в иных любопытных и баснословных кружках. Это поразило Петра Петровича. Вот эти-то мощные, всезнающие, всех презирающие и всех обличающие кружки уже давно пугали Петра Петровича какимто особенным страхом, совершенно, впрочем, неопределенным. Уж конечно, сам он, да еще в провинции, не мог ни о чем в этом роде составить себе, хотя приблизительно, точное понятие. Слышал он, как и все, что существуют, особенно в Петербурге, какие-то прогрессисты, нигилисты, обличители и проч., и проч., но, подобно многим, преувеличивал и искажал смысл и значение этих названий до нелепого. Пуще всего боялся он, вот уже несколько лет, обличения, и это было главнейшим основанием его постоянного, преувеличенного беспокойства, особенно при мечтах о перенесении деятельности своей в Петербург. В этом отношении он был, как говорится, испуган, как бывают иногда испуганы маленькие дети. Несколько лет тому назад в провинции, еще начиная только устраивать свою карьеру, он встретил два случая, жестоко обличенных губернских довольно значительных лиц, за которых он дотоле цеплялся и которые ему покровительствовали. Один случай кончился для обличенного лица как-то особенно скандально, а другой чуть-чуть было не кончился даже и весьма хлопотливо. Вот почему Петр Петрович положил, по приезде в Петербург, немедленно разузнать, в чем дело, и если надо, то на всякий случай забежать вперед и заискать у «молодых поколений наших». В этом случае надеялся он на Андрея Семеновича и при посещении, например, Раскольникова уже научился кое-как округлять известные фразы с чужого голоса… Конечно, он быстро успел разглядеть в Андрее Семеновиче чрезвычайно пошленького и простоватого человечка. Но это нисколько не разуверило и не ободрило Петра Петровича. Если бы даже он уверился, что и все прогрессисты такие же дурачки, то и тогда бы не утихло его беспокойство. Собственно до всех этих учений, мыслей, систем (с которыми Андрей Семенович так на него и накинулся) ему никакого не было дела. У него была своя собственная цель. Ему надо было только поскорей и немедленно разузнать: что и как тут случилось? В силе эти люди или не в силе? Есть ли чего бояться собственно ему, или нет? Обличат его, если он вот то-то предпримет, или не обличат? А если обличат, то за что именно, и за что собственно теперь обличают? Мало того: нельзя ли как-нибудь к ним подделаться и тут же их поднадуть, если они и в самом деле сильны? Надо или не надо это? Нельзя ли, например, что-нибудь подустроить в своей карьере именно через их же посредство? Одним словом, предстояли сотни вопросов.

Andrey Semyonovitch was an anæmic, scrofulous little man, with strangely flaxen mutton-chop whiskers of which he was very proud. He was a clerk and had almost always something wrong with his eyes. He was rather soft-hearted, but self-confident and sometimes extremely conceited in speech, which had an absurd effect, incongruous with his little figure. He was one of the lodgers most respected by Amalia Ivanovna, for he did not get drunk and paid regularly for his lodgings. Andrey Semyonovitch really was rather stupid; he attached himself to the cause of progress and “our younger generation” from enthusiasm. He was one of the numerous and varied legion of dullards, of half-animate abortions, conceited, half-educated coxcombs, who attach themselves to the idea most in fashion only to vulgarise it and who caricature every cause they serve, however sincerely.

Этот Андрей Семенович был худосочный и золотушный человечек малого роста, где-то служивший и до странности белокурый, с бакенбардами, в виде котлет, которыми он очень гордился. Сверх того, у него почти постоянно болели глаза. Сердце у него было довольно мягкое, но речь весьма самоуверенная, а иной раз чрезвычайно даже заносчивая, — что, в сравнении с фигуркой его, почти всегда выходило смешно. У Амалии Ивановны он считался, впрочем, в числе довольно почетных жильцов, то есть не пьянствовал и за квартиру платил исправно. Несмотря на все эти качества, Андрей Семенович действительно был глуповат. Прикомандировался же он к прогрессу и к «молодым поколения нашим» — по страсти. Это был один из того бесчисленного и разноличного легиона пошляков, дохленьких недоносков и всему недоучившихся самодуров, которые мигом пристают непременно к самой модной ходячей идее, чтобы тотчас же опошлить ее, чтобы мигом окарикатурить все, чему они же иногда самым искренним образом служат.

Though Lebeziatnikov was so good-natured, he, too, was beginning to dislike Pyotr Petrovitch. This happened on both sides unconsciously. However simple Andrey Semyonovitch might be, he began to see that Pyotr Petrovitch was duping him and secretly despising him, and that “he was not the right sort of man.” He had tried expounding to him the system of Fourier and the Darwinian theory, but of late Pyotr Petrovitch began to listen too sarcastically and even to be rude. The fact was he had begun instinctively to guess that Lebeziatnikov was not merely a commonplace simpleton, but, perhaps, a liar, too, and that he had no connections of any consequence even in his own circle, but had simply picked things up third-hand; and that very likely he did not even know much about his own work of propaganda, for he was in too great a muddle. A fine person he would be to show anyone up! It must be noted, by the way, that Pyotr Petrovitch had during those ten days eagerly accepted the strangest praise from Andrey Semyonovitch; he had not protested, for instance, when Andrey Semyonovitch belauded him for being ready to contribute to the establishment of the new “commune,” or to abstain from christening his future children, or to acquiesce if Dounia were to take a lover a month after marriage, and so on. Pyotr Petrovitch so enjoyed hearing his own praises that he did not disdain even such virtues when they were attributed to him.

Впрочем, Лебезятников, несмотря даже на то, что был очень добренький, тоже начинал отчасти не терпеть своего сожителя и бывшего опекуна Петра Петровича. Сделалось это с обеих сторон как-то невзначай и взаимно. Как ни был простоват Андрей Семенович, но все-таки начал понемногу разглядывать, что Петр Петрович его надувает и втайне презирает и что «не такой совсем этот человек». Он было попробовал ему излагать систему Фурье и теорию Дарвина, но Петр Петрович, особенно в последнее время, начал слушать както уж слишком саркастически, а в самое последнее время — так даже стал браниться. Дело в том, что он, по инстинкту, начинал проникать, что Лебезятников не только пошленький и глуповатый человечек, но, может быть, и лгунишка, и что никаких вовсе не имеет он связей позначительнее даже в своем кружке, а только слышал что-нибудь с третьего голоса; мало того: и дела-то своего, пропагандного, может, не знает порядочно, потому что-то уж слишком сбивается, и что уж куда ему быть обличителем! Кстати заметим мимоходом, что Петр Петрович, в эти полторы недели, охотно принимал (особенно вначале) от Андрея Семеновича даже весьма странные похвалы, то есть не возражал, например, и промалчивал, если Андрей Семенович приписывал ему готовность способствовать будущему и скорому устройству новой «коммуны» где-нибудь в Мещанской улице; или, например, не мешать Дунечке, если той, с первым же месяцем брака, вздумается завести любовника; или не крестить своих будущих детей и проч., и проч. — все в этом роде. Петр Петрович, по обыкновению своему, не возражал на такие приписываемые ему качества и допускал хвалить себя даже этак — до того приятна была ему всякая похвала.

Pyotr Petrovitch had had occasion that morning to realise some five-per-cent bonds and now he sat down to the table and counted over bundles of notes. Andrey Semyonovitch who hardly ever had any money walked about the room pretending to himself to look at all those bank notes with indifference and even contempt. Nothing would have convinced Pyotr Petrovitch that Andrey Semyonovitch could really look on the money unmoved, and the latter, on his side, kept thinking bitterly that Pyotr Petrovitch was capable of entertaining such an idea about him and was, perhaps, glad of the opportunity of teasing his young friend by reminding him of his inferiority and the great difference between them.

Петр Петрович, разменявший для каких-то причин в это утро несколько пятипроцентных билетов, сидел за столом и пересчитывал пачки кредиток и серий. Андрей Семенович, у которого никогда почти не бывало денег, ходил по комнате и делал сам себе вид, что смотрит на все эти пачки равнодушно и даже с пренебрежением. Петр Петрович ни за что бы, например, не поверил, что и действительно Андрей Семенович может смотреть на такие деньги равнодушно; Андрей же Семенович, в свою очередь, с горечью подумывал, что ведь и в самом деле Петр Петрович может быть способен про него так думать, да еще и рад, пожалуй, случаю пощекотать и подразнить своего молодого друга разложенными пачками кредиток, напомнив ему его ничтожество и всю существующую, будто бы, между ними обоими разницу.

He found him incredibly inattentive and irritable, though he, Andrey Semyonovitch, began enlarging on his favourite subject, the foundation of a new special “commune.” The brief remarks that dropped from Pyotr Petrovitch between the clicking of the beads on the reckoning frame betrayed unmistakable and discourteous irony. But the “humane” Andrey Semyonovitch ascribed Pyotr Petrovitch’s ill-humour to his recent breach with Dounia and he was burning with impatience to discourse on that theme. He had something progressive to say on the subject which might console his worthy friend and “could not fail” to promote his development.

Он находил его в этот раз до небывалого раздражительным и невнимательным, несмотря на то, что он, Андрей Семенович, пустился было развивать перед ним свою любимую тему о заведении новой, особой «коммуны». Краткие возражения и замечания, вырывавшиеся у Петра Петровича в промежутках между чиканием костяшек на счетах, дышали самою явною и с намерением невежливою насмешкой. Но «гуманный» Андрей Семенович приписывал расположение духа Петра Петровича впечатлению вчерашнего разрыва с Дунечкой и горел желанием поскорее заговорить на эту тему: у него было кой-что сказать на этот счет прогрессивного и пропагандного, что могло бы утешить его почтенного друга и «несомненно» принести пользу его дальнейшему развитию.

“There is some sort of festivity being prepared at that... at the widow’s, isn’t there?” Pyotr Petrovitch asked suddenly, interrupting Andrey Semyonovitch at the most interesting passage.

— Какие это там поминки устраиваются у этой… у вдовы-то? — спросил вдруг Петр Петрович, перерывая Андрея Семеновича на самом интереснейшем месте.

“Why, don’t you know? Why, I was telling you last night what I think about all such ceremonies. And she invited you too, I heard. You were talking to her yesterday...”

— Будто не знаете; я ведь вчера же говорил с вами на эту же тему и развивал мысль обо всех этих обрядах… Да она ведь и вас тоже пригласила, я слышал. Вы сами с ней вчера говорили…

“I should never have expected that beggarly fool would have spent on this feast all the money she got from that other fool, Raskolnikov. I was surprised just now as I came through at the preparations there, the wines! Several people are invited. It’s beyond everything!” continued Pyotr Petrovitch, who seemed to have some object in pursuing the conversation. “What? You say I am asked too? When was that? I don’t remember. But I shan’t go. Why should I? I only said a word to her in passing yesterday of the possibility of her obtaining a year’s salary as a destitute widow of a government clerk. I suppose she has invited me on that account, hasn’t she? He-he-he!”

— Я никак не ждал, что эта нищая дура усадит на поминки все деньги, которые получила от этого другого дурака… Раскольникова. Даже подивился сейчас, проходя: такие там приготовления, вина!.. Позвано несколько человек — черт знает что такое! — продолжал Петр Петрович, расспрашивая и наводя на этот разговор как бы с какою-то целию. — Что? Вы говорите, что и меня приглашали? — вдруг прибавил он, поднимая голову. — Когда же это? Не помню-с. Впрочем, я не пойду. Что я там? Я вчера говорил только с нею, мимоходом, о возможности ей получить как нищей вдове чиновника, годовой оклад, в виде единовременного пособия. Так уж не за это ли она меня приглашает? Хе-хе!

“I don’t intend to go either,” said Lebeziatnikov.

— Я тоже не намерен идти, — сказал Лебезятников.

“I should think not, after giving her a thrashing! You might well hesitate, he-he!”

— Еще бы! Собственноручно отколотили. Понятно, что совестно, хе-хе-хе!

“Who thrashed? Whom?” cried Lebeziatnikov, flustered and blushing.

— Кто отколотил? Кого? — вдруг всполошился и даже покраснел Лебезятников.

“Why, you thrashed Katerina Ivanovna a month ago. I heard so yesterday... so that’s what your convictions amount to... and the woman question, too, wasn’t quite sound, he-he-he!” and Pyotr Petrovitch, as though comforted, went back to clicking his beads.

— Да вы-то, Катерину-то Ивановну, с месяц назад, что ли! Я ведь слышал-с, вчера-с… То-то вот они убеждениято!.. Да и женский вопрос подгулял. Хе-хе-хе! И Петр Петрович, как бы утешенный, принялся опять щелкать на счетах.

“It’s all slander and nonsense!” cried Lebeziatnikov, who was always afraid of allusions to the subject. “It was not like that at all, it was quite different. You’ve heard it wrong; it’s a libel. I was simply defending myself. She rushed at me first with her nails, she pulled out all my whiskers.... It’s permissable for anyone, I should hope, to defend himself and I never allow anyone to use violence to me on principle, for it’s an act of despotism. What was I to do? I simply pushed her back.”

— Это все вздор и клевета! — вспыхнул Лебезятников, который постоянно трусил напоминания об этой истории, — и совсем это не так было! Это было другое… Вы не так слышали; сплетня! Я просто тогда защищался. Она сама первая бросилась на меня с когтями… Она мне весь бакенбард выщипала… Всякому человеку позволительно, надеюсь, защищать свою личность. К тому же я никому не позволю с собой насилия… По принципу. Потому это уж почти деспотизм. Что ж мне было: так и стоять перед ней? Я ее только отпихнул.

“He-he-he!” Luzhin went on laughing maliciously.

— Хе-хе-хе! — продолжал злобно посмеиваться Лужин.

“You keep on like that because you are out of humour yourself.... But that’s nonsense and it has nothing, nothing whatever to do with the woman question! You don’t understand; I used to think, indeed, that if women are equal to men in all respects, even in strength (as is maintained now) there ought to be equality in that, too. Of course, I reflected afterwards that such a question ought not really to arise, for there ought not to be fighting and in the future society fighting is unthinkable... and that it would be a queer thing to seek for equality in fighting. I am not so stupid... though, of course, there is fighting... there won’t be later, but at present there is... confound it! How muddled one gets with you! It’s not on that account that I am not going. I am not going on principle, not to take part in the revolting convention of memorial dinners, that’s why! Though, of course, one might go to laugh at it.... I am sorry there won’t be any priests at it. I should certainly go if there were.”

— Это вы потому задираете, что сами рассержены и злитесь… А это вздор и совсем, совсем не касается женского вопроса! Вы не так понимаете; я даже думал, что если уж принято, что женщина равна мужчине во всем, даже в силе (что уже утверждают), то, стало быть, и тут должно быть равенство. Конечно, я рассудил потом, что такого вопроса, в сущности, быть не должно, потому что драки и быть не должно, и что случаи драки в будущем обществе немыслимы… и что странно, конечно, искать равенства в драке. Я не так глуп… хотя драка, впрочем, и есть… то есть после не будет, а теперь-то вот еще есть… тьфу! черт! С вами собьешься! Я не потому не пойду на поминки, что была эта неприятность. Я просто по принципу не пойду, чтобы не участвовать в гнусном предрассудке поминок, вот что! Впрочем, оно и можно бы было пойти, так только, чтобы посмеяться… Но жаль, что попов не будет. А то бы непременно пошел.

“Then you would sit down at another man’s table and insult it and those who invited you. Eh?”

— То есть сесть за чужую хлеб-соль и тут же наплевать на нее, равномерно и на тех, которые вас пригласили. Так, что ли?

“Certainly not insult, but protest. I should do it with a good object. I might indirectly assist the cause of enlightenment and propaganda. It’s a duty of every man to work for enlightenment and propaganda and the more harshly, perhaps, the better. I might drop a seed, an idea.... And something might grow up from that seed. How should I be insulting them? They might be offended at first, but afterwards they’d see I’d done them a service. You know, Terebyeva (who is in the community now) was blamed because when she left her family and... devoted... herself, she wrote to her father and mother that she wouldn’t go on living conventionally and was entering on a free marriage and it was said that that was too harsh, that she might have spared them and have written more kindly. I think that’s all nonsense and there’s no need of softness; on the contrary, what’s wanted is protest. Varents had been married seven years, she abandoned her two children, she told her husband straight out in a letter: ‘I have realised that I cannot be happy with you. I can never forgive you that you have deceived me by concealing from me that there is another organisation of society by means of the communities. I have only lately learned it from a great-hearted man to whom I have given myself and with whom I am establishing a community. I speak plainly because I consider it dishonest to deceive you. Do as you think best. Do not hope to get me back, you are too late. I hope you will be happy.’ That’s how letters like that ought to be written!”

— Совсем не наплевать, а протестовать. Я с полезною целью. Я могу косвенно способствовать развитию и пропаганде. Всякий человек обязан развивать и пропагандировать и, может быть, чем резче, тем лучше. Я могу закинуть идею, зерно… Из этого зерна вырастет факт. Чем я их обижаю? Сперва обидятся, а потом сами увидят, что я им пользу принес. Вон у нас обвиняли было Теребьеву (вот что теперь в коммуне), что когда она вышла из семьи и… отдалась, то написала матери и отцу, что не хочет жить среди предрассудков и вступает в гражданский брак, и что будто бы это было слишком грубо, с отцами-то, что можно было бы их пощадить, написать мягче. По-моему, все это вздор, и совсем не нужно мягче, напротив, напротив, тут-то и протестовать. Вон Варенц семь лет с мужем прожила, двух детей бросила, разом отрезала мужу в письме: «Я сознала, что с вами не могу быть счастлива. Никогда не прощу вам, что вы меня обманывали, скрыв от меня, что существует другое устройство общества, посредством коммун. Я недавно все это узнала от одного великодушного человека, которому и отдалась, и вместе с ним завожу коммуну. Говорю прямо, потому что считаю бесчестным вас обманывать. Оставайтесь как вам угодно. Не надейтесь вернуть меня, вы слишком опоздали. Желаю быть счастливым». Вот как пишутся подобного рода письма!

“Is that Terebyeva the one you said had made a third free marriage?”

— А эта Теребьева, ведь это та самая, про которую вы тогда говорили, что в третьем гражданском браке состоит?

“No, it’s only the second, really! But what if it were the fourth, what if it were the fifteenth, that’s all nonsense! And if ever I regretted the death of my father and mother, it is now, and I sometimes think if my parents were living what a protest I would have aimed at them! I would have done something on purpose... I would have shown them! I would have astonished them! I am really sorry there is no one!”

— Всего только во втором, если судить по-настоящему! Да хоть бы и в четвертом, хоть бы в пятнадцатом, все это вздор! И если я когда сожалел, что у меня отец и мать умерли, то уж, конечно, теперь. Я несколько раз мечтал даже о том, что если б они еще были живы, как бы я их огрел протестом! Нарочно подвел бы так… Это что, какой-нибудь там «отрезанный ломоть», тьфу! Я бы им показал! Я бы их удивил! Право, жаль, что нет никого!

“To surprise! He-he! Well, be that as you will,” Pyotr Petrovitch interrupted, “but tell me this; do you know the dead man’s daughter, the delicate-looking little thing? It’s true what they say about her, isn’t it?”

— Чтоб удивить-то? Хе-хе! Ну, это пускай будет как вам угодно, - перебил Петр Петрович, — а вот что скажите-ка: ведь вы знаете эту дочь покойника-то, щупленькая такая! Ведь это правда совершенная, что про нее говорят, а?

“What of it? I think, that is, it is my own personal conviction that this is the normal condition of women. Why not? I mean, distinguons. In our present society it is not altogether normal, because it is compulsory, but in the future society it will be perfectly normal, because it will be voluntary. Even as it is, she was quite right: she was suffering and that was her asset, so to speak, her capital which she had a perfect right to dispose of. Of course, in the future society there will be no need of assets, but her part will have another significance, rational and in harmony with her environment. As to Sofya Semyonovna personally, I regard her action as a vigorous protest against the organisation of society, and I respect her deeply for it; I rejoice indeed when I look at her!”

— Что ж такое? По-моему, то есть по моему личному убеждению, это самое нормальное состояние женщины и есть. Почему же нет? То есть distinguons. В нынешнем обществе оно, конечно, не совсем нормально, потому что вынужденное, а в будущем совершенно нормально, потому что свободное. Да и теперь она имела право: она страдала, а это был ее фонд, так сказать капитал, которым она имела полное право располагать. Разумеется, в будущем обществе фондов не надо будет; но ее роль будет обозначена в другом значении, обусловлена стройно и рационально. Что же касается до Софьи Семеновны лично, то в настоящее время я смотрю на ее действия как на энергический и олицетворенный протест против устройства общества и глубоко уважаю ее за это; даже радуюсь на нее глядя!

“I was told that you got her turned out of these lodgings.”

— А мне же рассказывали, что вы-то и выжили ее отсюда из нумеров!

Lebeziatnikov was enraged.

Лебезятников даже рассвирепел.

“That’s another slander,” he yelled. “It was not so at all! That was all Katerina Ivanovna’s invention, for she did not understand! And I never made love to Sofya Semyonovna! I was simply developing her, entirely disinterestedly, trying to rouse her to protest.... All I wanted was her protest and Sofya Semyonovna could not have remained here anyway!”

— Это другая сплетня! — завопил он. — Совсем, совсем не так дело было! Вот уж это-то не так! Это все Катерина Ивановна тогда наврала, потому что ничего не поняла! И совсем я не подбивался к Софье Семеновне! Я простозапросто развивал ее, совершенно бескорыстно, стараясь возбудить в ней протест… Мне только протест и был нужен, да и сама по себе Софья Семеновна уже не могла оставаться здесь в нумерах!

“Have you asked her to join your community?”

— В коммуну, что ль, звали?

“You keep on laughing and very inappropriately, allow me to tell you. You don’t understand! There is no such rôle in a community. The community is established that there should be no such rôles. In a community, such a rôle is essentially transformed and what is stupid here is sensible there, what, under present conditions, is unnatural becomes perfectly natural in the community. It all depends on the environment. It’s all the environment and man himself is nothing. And I am on good terms with Sofya Semyonovna to this day, which is a proof that she never regarded me as having wronged her. I am trying now to attract her to the community, but on quite, quite a different footing. What are you laughing at? We are trying to establish a community of our own, a special one, on a broader basis. We have gone further in our convictions. We reject more! And meanwhile I’m still developing Sofya Semyonovna. She has a beautiful, beautiful character!”

— Вы все смеетесь и очень неудачно, позвольте вам это заменить. Вы ничего не понимаете! В коммуне таких ролей нет. Коммуна и устраивается для того, чтобы таких ролей не было. В коммуне эта роль изменит всю теперешнюю свою сущность, и что здесь глупо, то там станет умно, что здесь, при теперешних обстоятельств неестественно, то там станет совершенно естественно. Все зависит, в какой обстановке и в какой среде человек. Все от среды, а сам человек есть ничто. А с Софьей Семеновной я в ладах и теперь, что может вам послужить доказательством, что никогда она не считала меня своим врагом и обидчиком. Да! Я соблазняю ее теперь в коммуну, но только совсем, совсем, совсем на других основаниях! Чего вам смешно? Мы хотим завести свою коммуну, особенную, но только на более широких основаниях, чем прежние. Мы пошли дальше в своих убеждениях. Мы больше отрицаем! Если бы встал из гроба Добролюбов, я бы с ним поспорил. А уж Белинского закатал бы! А покамест я продолжаю развивать Софью Семеновну. Это прекрасная, прекрасная натура!

“And you take advantage of her fine character, eh? He-he!”

— Ну, а прекрасною-то натурой и пользуетесь, а? Хе-хе!

“No, no! Oh, no! On the contrary.”

— Нет, нет! О нет! Напротив!

“Oh, on the contrary! He-he-he! A queer thing to say!”

— Ну, уж и напротив! Хе-хе-хе! Эк сказал!

“Believe me! Why should I disguise it? In fact, I feel it strange myself how timid, chaste and modern she is with me!”

— Да поверьте же! Да из-за каких причин я бы стал скрывать перед вами, скажите пожалуйста? Напротив, мне даже самому это странно: со мной она как-то усиленно, как-то боязливо целомудренна и стыдлива!

“And you, of course, are developing her... he-he! trying to prove to her that all that modesty is nonsense?”

— И вы, разумеется, развиваете… хе-хе! доказываете ей, что все эти стыдливости вздор?..

“Not at all, not at all! How coarsely, how stupidly--excuse me saying so--you misunderstand the word development! Good heavens, how... crude you still are! We are striving for the freedom of women and you have only one idea in your head.... Setting aside the general question of chastity and feminine modesty as useless in themselves and indeed prejudices, I fully accept her chastity with me, because that’s for her to decide. Of course if she were to tell me herself that she wanted me, I should think myself very lucky, because I like the girl very much; but as it is, no one has ever treated her more courteously than I, with more respect for her dignity... I wait in hopes, that’s all!”

— Совсем нет! Совсем нет! О, как вы грубо, как даже глупо — простите меня — понимаете слово: развитие! Нничего-то вы не понимаете! О боже, как вы еще… не готовы! Мы ищем свободы женщины, а у вас одно на уме… Обходя совершенно вопрос о целомудрии и о женской стыдливости, как о вещах самих по себе бесполезных и даже предрассудочных, я вполне, вполне допускаю ее целомудренность со мною, потому что в этом — вся ее воля, все ее право. Разумеется, если б она мне сама сказала: «Я хочу тебя иметь», то я бы почел себя в большей удаче, потому что девушка мне очень нравится; но теперь, теперь по крайней мере, уж конечно, никто и никогда не обращался с ней более вежливо и учтиво, чем я, более с уважением к ее достоинству… я жду и надеюсь — и только!

“You had much better make her a present of something. I bet you never thought of that.”

— А вы подарите-ка ей лучше что-нибудь. Бьюсь об заклад, что об этом-то вот вы и не подумали.

“You don’t understand, as I’ve told you already! Of course, she is in such a position, but it’s another question. Quite another question! You simply despise her. Seeing a fact which you mistakenly consider deserving of contempt, you refuse to take a humane view of a fellow creature. You don’t know what a character she is! I am only sorry that of late she has quite given up reading and borrowing books. I used to lend them to her. I am sorry, too, that with all the energy and resolution in protesting--which she has already shown once--she has little self-reliance, little, so to say, independence, so as to break free from certain prejudices and certain foolish ideas. Yet she thoroughly understands some questions, for instance about kissing of hands, that is, that it’s an insult to a woman for a man to kiss her hand, because it’s a sign of inequality. We had a debate about it and I described it to her. She listened attentively to an account of the workmen’s associations in France, too. Now I am explaining the question of coming into the room in the future society.”

— Н-ничего-то вы не понимаете, я вам сказал! Оно конечно, таково ее положение, но тут другой вопрос! совсем другой! Вы просто ее презираете. Видя факт, который по ошибке считаете достойным презрения, вы уже отказываете человеческому существу в гуманном на него взгляде. Вы еще не знаете, какая это натура! Мне только очень досадно, что она в последнее время как-то совсем перестала читать и уже не берет у меня больше книг. А прежде брала. Жаль тоже, что при всей своей энергии и решимости протестовать, — которую она уже раз доказала, — у ней все еще как будто мало самостоятельности, так сказать, независимости, мало отрицания, чтобы совершенно оторваться от иных предрассудков и… глупостей. Несмотря на то, она отлично понимает иные вопросы. Она великолепно, например, поняла вопрос о целовании рук, то есть что мужчина оскорбляет женщину неравенством, если целует у ней руку. Этот вопрос был у нас дебатирован, и я тотчас же ей передал. Об ассоциациях рабочих во Франции она тоже слушала внимательно. Теперь я толкую ей вопрос свободного входа в комнаты в будущем обществе.

“And what’s that, pray?”

— Это еще что такое?

“We had a debate lately on the question: Has a member of the community the right to enter another member’s room, whether man or woman, at any time... and we decided that he has!”

— Дебатирован был в последнее время вопрос: имеет ли право член коммуны входить к другому члену в комнату, к мужчине или женщине, во всякое время… ну и решено, что имеет…

“It might be at an inconvenient moment, he-he!”

— Ну а как тот или та заняты в ту минуту необходимыми потребностями, хе-хе!

Lebeziatnikov was really angry.

Андрей Семенович даже рассердился.

“You are always thinking of something unpleasant,” he cried with aversion. “Tfoo! How vexed I am that when I was expounding our system, I referred prematurely to the question of personal privacy! It’s always a stumbling-block to people like you, they turn it into ridicule before they understand it. And how proud they are of it, too! Tfoo! I’ve often maintained that that question should not be approached by a novice till he has a firm faith in the system. And tell me, please, what do you find so shameful even in cesspools? I should be the first to be ready to clean out any cesspool you like. And it’s not a question of self-sacrifice, it’s simply work, honourable, useful work which is as good as any other and much better than the work of a Raphael and a Pushkin, because it is more useful.”

— А вы все об этом, об этих проклятых «потребностях»! — вскричал он с ненавистью, — тьфу, как я злюсь и досадую, что, излагая систему, упомянул вам тогда преждевременно об этих проклятых потребностях! Черт возьми! Это камень преткновения для всех вам подобных, а пуще всего — поднимают на зубок, прежде чем узнают, в чем дело! И точно ведь правы! Точно ведь гордятся чем-то! Тьфу! Я несколько раз утверждал, что весь этот вопрос возможно излагать новичкам не иначе как в самом конце, когда уж он убежден в системе, когда уже развит и направлен человек. Да и что, скажите пожалуйста, что вы находите такого постыдного и презренного хоть бы в помойных ямах? Я первый, я, готов вычистить какие хотите помойные ямы! Тут даже нет никакого самопожертвования! Тут просто работа, благородная, полезная обществу деятельность, которая стоит всякой другой, и уже гораздо выше, например, деятельности какого-нибудь Рафаэля или Пушкина, потому что полезнее!

“And more honourable, more honourable, he-he-he!”

— И благороднее, благороднее, — хе-хе-хе!

“What do you mean by ‘more honourable’? I don’t understand such expressions to describe human activity. ‘More honourable,’ ‘nobler’--all those are old-fashioned prejudices which I reject. Everything which is of use to mankind is honourable. I only understand one word: useful! You can snigger as much as you like, but that’s so!”

— Что такое «благороднее»? Я не понимаю таких выражений в смысле определения человеческой деятельности. «Благороднее», «великодушнее» — все это вздор, нелепости, старые предрассудочные слова, которые я отрицаю! Все, что полезно человечеству, то и благородно! Я понимаю только одно слово: полезное! Хихикайте как вам угодно, а это так!

Pyotr Petrovitch laughed heartily. He had finished counting the money and was putting it away. But some of the notes he left on the table. The “cesspool question” had already been a subject of dispute between them. What was absurd was that it made Lebeziatnikov really angry, while it amused Luzhin and at that moment he particularly wanted to anger his young friend.

Петр Петрович очень смеялся. Он уже кончил считать и припрятал деньги. Впрочем, часть их зачем-то все еще оставалась на столе. Этот «вопрос о помойных ямах» служил уже несколько раз, несмотря на всю свою пошлость, поводом к разрыву и несогласию между Петром Петровичем и молодым его другом. Вся глупость состояла в том, что Андрей Семенович действительно сердился. Лужин же отводил на этом душу, а в настоящую минуту ему особенно хотелось позлить Лебезятникова.

“It’s your ill-luck yesterday that makes you so ill-humoured and annoying,” blurted out Lebeziatnikov, who in spite of his “independence” and his “protests” did not venture to oppose Pyotr Petrovitch and still behaved to him with some of the respect habitual in earlier years.

— Это вы от вчерашней вашей неудачи так злы и привязываетесь, - прорвался наконец Лебезятников, который, вообще говоря, несмотря на всю свою «независимость» и на все «протесты», как-то не смел оппонировать Петру Петровичу и вообще все еще наблюдал перед ним какую-то привычную, с прежних лет, почтительность.

“You’d better tell me this,” Pyotr Petrovitch interrupted with haughty displeasure, “can you... or rather are you really friendly enough with that young person to ask her to step in here for a minute? I think they’ve all come back from the cemetery... I heard the sound of steps... I want to see her, that young person.”

— А вы лучше вот что скажите-ка, — высокомерно и с досадой прервал Петр Петрович, — вы можете ли-с… или лучше сказать: действительно ли и на столько ли вы коротки с вышеупомянутою молодою особой, чтобы попросить ее теперь же, на минуту, сюда, в эту комнату? Кажется, они все уж там воротились, с кладбища-то… Я слышу, поднялась ходьба… Мне бы надо ее повидать-с, особу-то-с.

“What for?” Lebeziatnikov asked with surprise.

— Да вам зачем? — с удивлением спросил Лебезятников.

“Oh, I want to. I am leaving here to-day or to-morrow and therefore I wanted to speak to her about... However, you may be present during the interview. It’s better you should be, indeed. For there’s no knowing what you might imagine.”

— А так-с, надо-с. Сегодня-завтра я отсюда съеду, а потому желал бы ей сообщить… Впрочем, будьте, пожалуй, и здесь, во время объяснения. Тем даже лучше. А то вы, пожалуй, и бог знает что подумаете.

“I shan’t imagine anything. I only asked and, if you’ve anything to say to her, nothing is easier than to call her in. I’ll go directly and you may be sure I won’t be in your way.”

— Я ровно ничего не подумаю… Я только так спросил, и если у вас есть дело, то нет ничего легче, как ее вызвать. Сейчас схожу. А сам, будьте уверены, вам мешать не стану.

Five minutes later Lebeziatnikov came in with Sonia. She came in very much surprised and overcome with shyness as usual. She was always shy in such circumstances and was always afraid of new people, she had been as a child and was even more so now.... Pyotr Petrovitch met her “politely and affably,” but with a certain shade of bantering familiarity which in his opinion was suitable for a man of his respectability and weight in dealing with a creature so young and so interesting as she. He hastened to “reassure” her and made her sit down facing him at the table. Sonia sat down, looked about her--at Lebeziatnikov, at the notes lying on the table and then again at Pyotr Petrovitch and her eyes remained riveted on him. Lebeziatnikov was moving to the door. Pyotr Petrovitch signed to Sonia to remain seated and stopped Lebeziatnikov.

Действительно, минут через пять Лебезятников возвратился с Сонечкой. Та вошла в чрезвычайном удивлении и, по обыкновению своему, робея. Она всегда робела в подобных случаях и очень боялась новых лиц и новых знакомств, боялась и прежде, еще с детства, а теперь тем более… Петр Петрович встретил ее «ласково и вежливо», впрочем, с некоторым оттенком какой-то веселой фамильярности, приличной, впрочем, по мнению Петра Петровича, такому почтенному и солидному человеку, как он, в отношении такого юного и в некотором смысле интересного существа. Он поспешил ее «ободрить» и посадил за стол напротив себя. Соня села, посмотрела кругом — на Лебезятникова, на деньги, лежавшие на столе, и потом вдруг опять на Петра Петровича, и уже не отрывала более от него глаз, точно приковалась к нему. Лебезятников направился было к двери. Петр Петрович встал, знаком пригласил Соню сидеть и остановил Лебезятникова в дверях.

“Is Raskolnikov in there? Has he come?” he asked him in a whisper.

— Этот Раскольников там? Пришел он? — спросил он его шепотом.

“Raskolnikov? Yes. Why? Yes, he is there. I saw him just come in.... Why?”

— Раскольников? Там. А что? Да, там… Сейчас только вошел, я видел… А что?

“Well, I particularly beg you to remain here with us and not to leave me alone with this... young woman. I only want a few words with her, but God knows what they may make of it. I shouldn’t like Raskolnikov to repeat anything.... You understand what I mean?”

— Ну, так я вас особенно попрошу остаться здесь, с нами, и не оставлять меня наедине с этой… девицей. Дело пустяшное, а выведут бог знает что. Я не хочу, чтобы Раскольников там передал… Понимаете, про что я говорю?

“I understand!” Lebeziatnikov saw the point. “Yes, you are right.... Of course, I am convinced personally that you have no reason to be uneasy, but... still, you are right. Certainly I’ll stay. I’ll stand here at the window and not be in your way... I think you are right...”

— А, понимаю, понимаю! — вдруг догадался Лебезятников. — Да, вы имеете право… Оно, конечно, по моему личному убеждению, вы далеко хватаете в ваших опасениях, но… вы все-таки имеете право. Извольте, я остаюсь. Я стану здесь у окна и не буду вам мешать… По-моему, вы имеете право…

Pyotr Petrovitch returned to the sofa, sat down opposite Sonia, looked attentively at her and assumed an extremely dignified, even severe expression, as much as to say, “don’t you make any mistake, madam.” Sonia was overwhelmed with embarrassment.

Петр Петрович воротился на диван, уселся напротив Сони, внимательно посмотрел на нее и вдруг принял чрезвычайно солидный, даже несколько строгий вид: «Дескать, ты-то сама чего не подумай, сударыня». Соня смутилась окончательно.

“In the first place, Sofya Semyonovna, will you make my excuses to your respected mamma.... That’s right, isn’t it? Katerina Ivanovna stands in the place of a mother to you?” Pyotr Petrovitch began with great dignity, though affably. It was evident that his intentions were friendly.

— Во-первых, вы, пожалуйста, извините меня, Софья Семеновна, перед многоуважаемой вашей мамашей… Так ведь, кажется? Заместо матери приходится вам Катерина-то Ивановна? — начал Петр Петрович весьма солидно, но, впрочем, довольно ласково. Видно было, что он имеет самые дружественные намерения.

“Quite so, yes; the place of a mother,” Sonia answered, timidly and hurriedly.

— Так точно-с, так-с; заместо матери-с, — торопливо и пугливо ответила Соня.

“Then will you make my apologies to her? Through inevitable circumstances I am forced to be absent and shall not be at the dinner in spite of your mamma’s kind invitation.” “Yes... I’ll tell her... at once.”

— Ну-с, так вот и извините меня перед нею, что я, по обстоятельствам независящим, принужден манкировать и не буду у вас на блинах… то есть на поминках, несмотря на милый зов вашей мамаши.

And Sonia hastily jumped up from her seat. “Wait, that’s not all,” Pyotr Petrovitch detained her, smiling at her simplicity and ignorance of good manners, “and you know me little, my dear Sofya Semyonovna, if you suppose I would have ventured to trouble a person like you for a matter of so little consequence affecting myself only. I have another object.”

— Так-с; скажу-с; сейчас-с — и Сонечка торопливо вскочила со стула. — Еще не все-с, — остановил ее Петр Петрович, улыбнувшись на ее простоватость и незнание приличий, — и мало вы меня знаете, любезнейшая Софья Семеновна, если подумали, что из-за этой маловажной, касающейся одного меня причины я бы стал беспокоить лично и призывать к себе такую особу, как вы. Цель у меня другая-с.

Sonia sat down hurriedly. Her eyes rested again for an instant on the grey-and-rainbow-coloured notes that remained on the table, but she quickly looked away and fixed her eyes on Pyotr Petrovitch. She felt it horribly indecorous, especially for her, to look at another person’s money. She stared at the gold eye-glass which Pyotr Petrovitch held in his left hand and at the massive and extremely handsome ring with a yellow stone on his middle finger. But suddenly she looked away and, not knowing where to turn, ended by staring Pyotr Petrovitch again straight in the face. After a pause of still greater dignity he continued.

Соня торопливо села. Серые и радужные кредитки, не убранные со стола, опять замелькали в ее глазах, но она быстро отвела от них лицо и подняла его на Петра Петровича: ей вдруг показалось ужасно неприличным, особенно ей, глядеть на чужие деньги, Она уставилась было взглядом на золотой лорнет Петра Петровича, который он придерживал в левой руке, а вместе с тем и на большой, массивный, чрезвычайно красивый перстень с желтым камнем, который был на среднем пальце этой руки, — но вдруг и от него отвела глаза и, не зная уж куда деваться, кончила тем, что уставилась опять прямо в глаза Петру Петровичу. Помолчав еще солиднее, чем прежде, тот продолжал:

“I chanced yesterday in passing to exchange a couple of words with Katerina Ivanovna, poor woman. That was sufficient to enable me to ascertain that she is in a position--preternatural, if one may so express it.”

— Случилось мне вчера, мимоходом, перекинуть слова два с несчастною Катериной Ивановной. Двух слов достаточно было узнать, что она находится в состоянии — противоестественном, если только можно так выразиться…

“Yes... preternatural...” Sonia hurriedly assented.

— Да-с… в противоестественном-с, — торопясь поддакивала Соня.

“Or it would be simpler and more comprehensible to say, ill.”

— Или проще и понятнее сказать — в больном.

“Yes, simpler and more comprehen... yes, ill.”

— Да-с, проще и понят… да-с, больна-с.

“Quite so. So then from a feeling of humanity and so to speak compassion, I should be glad to be of service to her in any way, foreseeing her unfortunate position. I believe the whole of this poverty-stricken family depends now entirely on you?”

— Так-с. Так вот, по чувству гуманности и-и-и, так сказать, сострадания, я бы желал быть, с своей стороны, чемнибудь полезным, предвидя неизбежно несчастную участь ее. Кажется, и все беднейшее семейство это от вас одной теперь только и зависит.

“Allow me to ask,” Sonia rose to her feet, “did you say something to her yesterday of the possibility of a pension? Because she told me you had undertaken to get her one. Was that true?”

— Позвольте спросить, — вдруг встала Соня, — вы ей что изволили говорить вчера о возможности пенсиона? Потому, она еще вчера говорила мне, что вы взялись ей пенсион выхлопотать. Правда это-с?

“Not in the slightest, and indeed it’s an absurdity! I merely hinted at her obtaining temporary assistance as the widow of an official who had died in the service--if only she has patronage... but apparently your late parent had not served his full term and had not indeed been in the service at all of late. In fact, if there could be any hope, it would be very ephemeral, because there would be no claim for assistance in that case, far from it.... And she is dreaming of a pension already, he-he-he!... A go-ahead lady!”

— Отнюдь нет-с, и даже в некотором смысле нелепость. Я только намекнул о временном вспоможении вдове умершего на службе чиновника, — если только будет протекция, — но, кажется, ваш покойный родитель не только не выслужил срока, но даже и не служил совсем в последнее время. Одним словом, надежда хоть и могла бы быть, но весьма эфемерная, потому никаких, в сущности, прав на вспоможение, в сем случае, не существует, а даже напротив… А она уже и о пенсионе задумала, хе-хе-хе! Бойкая барыня!

“Yes, she is. For she is credulous and good-hearted, and she believes everything from the goodness of her heart and... and... and she is like that... yes... You must excuse her,” said Sonia, and again she got up to go.

— Да-с, о пенсионе… Потому она легковерная и добрая, и от доброты всему верит, и… и… и… у ней такой ум… Да-с… извините-с, — сказала Соня и опять встала уходить.

“But you haven’t heard what I have to say.”

— Позвольте, вы еще не дослушали-с.

“No, I haven’t heard,” muttered Sonia.

— Да-с, не дослушала-с, — пробормотала Соня.

“Then sit down.” She was terribly confused; she sat down again a third time.

— Так сядьте же-с. Соня законфузилась ужасно и села опять, в третий раз.

“Seeing her position with her unfortunate little ones, I should be glad, as I have said before, so far as lies in my power, to be of service, that is, so far as is in my power, not more. One might for instance get up a subscription for her, or a lottery, something of the sort, such as is always arranged in such cases by friends or even outsiders desirous of assisting people. It was of that I intended to speak to you; it might be done.”

— Видя таковое ее положение, с несчастными малолетными, желал бы, — как я и сказал уже, — чем-нибудь, по мере сил, быть полезным, то есть что называется по мере сил-с, не более. Можно бы, например, устроить в ее пользу подписку, или, так сказать, лотерею… или что-нибудь в этом роде — как это и всегда в подобных случаях устраивается близкими или хотя бы и посторонними, но вообще желающими помочь людьми. Вот об этом-то я имел намерение вам сообщить. Оно бы можно-с.

“Yes, yes... God will repay you for it,” faltered Sonia, gazing intently at Pyotr Petrovitch.

— Да-с, хорошо-с… Бог вас за это-с… — лепетала Соня, пристально смотря на Петра Петровича.

“It might be, but we will talk of it later. We might begin it to-day, we will talk it over this evening and lay the foundation so to speak. Come to me at seven o’clock. Mr. Lebeziatnikov, I hope, will assist us. But there is one circumstance of which I ought to warn you beforehand and for which I venture to trouble you, Sofya Semyonovna, to come here. In my opinion money cannot be, indeed it’s unsafe to put it into Katerina Ivanovna’s own hands. The dinner to-day is a proof of that. Though she has not, so to speak, a crust of bread for to-morrow and... well, boots or shoes, or anything; she has bought to-day Jamaica rum, and even, I believe, Madeira and... and coffee. I saw it as I passed through. To-morrow it will all fall upon you again, they won’t have a crust of bread. It’s absurd, really, and so, to my thinking, a subscription ought to be raised so that the unhappy widow should not know of the money, but only you, for instance. Am I right?”

— Можно-с, но… это мы потом-с… то есть можно бы начать и сегодня. Вечером увидимся, сговоримся и положим, так сказать, основание. Зайдите ко мне сюда часов этак в семь. Андрей Семенович, надеюсь, тоже будет участвовать с нами… Но… тут есть одно обстоятельство, о котором следует предварительно и тщательно упомянуть. Для сего-то я и обеспокоил вас, Софья Семеновна, моим зовом сюда. Именно-с, мое мнение, — что деньги нельзя, да и опасно давать в руки самой Катерине Ивановне; доказательство же сему — эти самые сегодняшние поминки. Не имея, так сказать, одной корки насущной пищи на завтрашний день и… ну, и обуви, и всего, покупается сегодня ямайский ром и даже, кажется, мадера и-и-и кофе. Я видел проходя. Завтра же опять все на вас обрушится, до последнего куска хлеба; это уже нелепо-с. А потому и подписка, по моему личному взгляду, должна произойти так, чтобы несчастная вдова, так сказать, и не знала о деньгах, а знали бы, например, только вы. Так ли я говорю?

“I don’t know... this is only to-day, once in her life.... She was so anxious to do honour, to celebrate the memory.... And she is very sensible... but just as you think and I shall be very, very... they will all be... and God will reward... and the orphans...”

— Я не знаю-с. Это только она сегодня-с так… это раз в жизни… ей уж очень хотелось помянуть, честь оказать, память… а она очень умная-с. А впрочем, как вам угодно-с, и я очень, очень, очень буду… они все будут вам… и вас бог-с… и сироты-с…

Sonia burst into tears.

Соня не договорила и заплакала.

“Very well, then, keep it in mind; and now will you accept for the benefit of your relation the small sum that I am able to spare, from me personally. I am very anxious that my name should not be mentioned in connection with it. Here... having so to speak anxieties of my own, I cannot do more...”

— Так-с. Ну-с, так имейте в виду-с; а теперь благоволите принять, для интересов вашей родственницы, на первый случай, посильную сумму от меня лично. Весьма и весьма желаю, чтоб имя мое при сем не было упомянуто. Вот-с… имея, так сказать, сам заботы, более не в состоянии…

And Pyotr Petrovitch held out to Sonia a ten-rouble note carefully unfolded. Sonia took it, flushed crimson, jumped up, muttered something and began taking leave. Pyotr Petrovitch accompanied her ceremoniously to the door. She got out of the room at last, agitated and distressed, and returned to Katerina Ivanovna, overwhelmed with confusion.

И Петр Петрович протянул Соне десятирублевый кредитный билет, тщательно развернув. Соня взяла, вспыхнула, вскочила, что-то пробормотала и поскорей стала откланиваться. Петр Петрович торжественно проводил ее до дверей. Она выскочила наконец из комнаты, вся взволнованная и измученная, и воротилась к Катерине Ивановне в чрезвычайном смущении.

All this time Lebeziatnikov had stood at the window or walked about the room, anxious not to interrupt the conversation; when Sonia had gone he walked up to Pyotr Petrovitch and solemnly held out his hand.

Во все время этой сцены Андрей Семенович то стоял у окна, то ходил по комнате, не желая прерывать разговора; когда же Соня ушла, он вдруг подошел к Петру Петровичу и торжественно протянул ему руку:

“I heard and saw everything,” he said, laying stress on the last verb. “That is honourable, I mean to say, it’s humane! You wanted to avoid gratitude, I saw! And although I cannot, I confess, in principle sympathise with private charity, for it not only fails to eradicate the evil but even promotes it, yet I must admit that I saw your action with pleasure--yes, yes, I like it.”

— Я все слышал и все видел, — сказал он, особенно упирая на последнее слово. — Это благородно, то есть я хотел сказать, гуманно! Вы желали избегнуть благодарности, я видел! И хотя, признаюсь вам, я не могу сочувствовать, по принципу, частной благотворительности, потому что она не только не искореняет зла радикально, но даже питает его еще более, тем не менее не могу не признаться, что смотрел на ваш поступок с удовольствием, - да, да, мне это нравится.

“That’s all nonsense,” muttered Pyotr Petrovitch, somewhat disconcerted, looking carefully at Lebeziatnikov.

— Э, все это вздор! — бормотал Петр Петрович, несколько в волнении и как-то приглядываясь к Лебезятникову.

“No, it’s not nonsense! A man who has suffered distress and annoyance as you did yesterday and who yet can sympathise with the misery of others, such a man... even though he is making a social mistake--is still deserving of respect! I did not expect it indeed of you, Pyotr Petrovitch, especially as according to your ideas... oh, what a drawback your ideas are to you! How distressed you are for instance by your ill-luck yesterday,” cried the simple-hearted Lebeziatnikov, who felt a return of affection for Pyotr Petrovitch. “And, what do you want with marriage, with legal marriage, my dear, noble Pyotr Petrovitch? Why do you cling to this legality of marriage? Well, you may beat me if you like, but I am glad, positively glad it hasn’t come off, that you are free, that you are not quite lost for humanity.... you see, I’ve spoken my mind!”

— Нет, не вздор! Человек, оскорбленный и раздосадованный, как вы, вчерашним случаем и в то же время способный думать о несчастии других, - такой человек-с… хотя поступками своими он делает социальную ошибку, — тем не менее… достоин уважения! Я даже не ожидал от вас, Петр Петрович, тем более что по вашим понятиям, о! как еще мешают вам ваши понятия! Как волнует, например, вас эта вчерашняя неудача, — восклицал добренький Андрей Семенович, опять почувствовав усиленное расположение к Петру Петровичу, — и к чему, к чему вам непременно этот брак, этот законный брак, благороднейший, любезнейший Петр Петрович? К чему вам непременно эта законность в браке? Ну, если хотите, так бейте меня, а я рад, рад, что он не удался, что вы свободны, что вы не совсем еще погибли для человечества, рад… Видите ли: я высказался!

“Because I don’t want in your free marriage to be made a fool of and to bring up another man’s children, that’s why I want legal marriage,” Luzhin replied in order to make some answer. He seemed preoccupied by something.

— К тому-с, что в вашем гражданском браке я не хочу рогов носить и чужих детей разводить, вот к чему-с мне законный брак надобен, — чтобы что-нибудь ответить, сказал Лужин. Он был чем-то особенно занят и задумчив.

“Children? You referred to children,” Lebeziatnikov started off like a warhorse at the trumpet call. “Children are a social question and a question of first importance, I agree; but the question of children has another solution. Some refuse to have children altogether, because they suggest the institution of the family. We’ll speak of children later, but now as to the question of honour, I confess that’s my weak point. That horrid, military, Pushkin expression is unthinkable in the dictionary of the future. What does it mean indeed? It’s nonsense, there will be no deception in a free marriage! That is only the natural consequence of a legal marriage, so to say, its corrective, a protest. So that indeed it’s not humiliating... and if I ever, to suppose an absurdity, were to be legally married, I should be positively glad of it. I should say to my wife: ‘My dear, hitherto I have loved you, now I respect you, for you’ve shown you can protest!’ You laugh! That’s because you are incapable of getting away from prejudices. Confound it all! I understand now where the unpleasantness is of being deceived in a legal marriage, but it’s simply a despicable consequence of a despicable position in which both are humiliated. When the deception is open, as in a free marriage, then it does not exist, it’s unthinkable. Your wife will only prove how she respects you by considering you incapable of opposing her happiness and avenging yourself on her for her new husband. Damn it all! I sometimes dream if I were to be married, pfoo! I mean if I were to marry, legally or not, it’s just the same, I should present my wife with a lover if she had not found one for herself. ‘My dear,’ I should say, ‘I love you, but even more than that I desire you to respect me. See!’ Am I not right?”

— Детей? Вы коснулись детей? — вздрогнул Андрей Семенович, как боевой конь, заслышавший военную трубу, — дети — вопрос социальный и вопрос первой важности, я согласен; но вопрос о детях разрешится иначе. Некоторые даже совершенно отрицают детей, как всякий намек на семью. Мы поговорим о детях после, а теперь займемся рогами! Признаюсь вам, это мой слабый пункт. Это скверное, гусарское, пушкинское выражение даже немыслимо в будущем лексиконе. Да и что такое рога? О, какое заблуждение! Какие рога? Зачем рога? Какой вздор! Напротив, в гражданском-то браке их и не будет! Рога - это только естественное следствие всякого законного брака, так сказать, поправка его, протест, так что в этом смысле они даже нисколько не унизительны… И если я когда-нибудь, — предположив нелепость, — буду в законном браке, то я даже рад буду вашим растреклятым рогам; я тогда скажу жене моей: «Друг мой, до сих пор я только любил тебя, теперь же я тебя уважаю, потому что ты сумела протестовать!» Вы смеетесь? Это потому, что вы не в силах оторваться от предрассудков! Черт возьми, я ведь понимаю, в чем именно неприятность, когда надуют в законном; но ведь это только подлое следствие подлого факта, где унижены и тот и другой. Когда же рога ставятся открыто, как в гражданском браке, тогда уже их не существует, они немыслимы и теряют даже название рогов. Напротив, жена ваша докажет вам только, как она же уважает вас, считая вас неспособным воспротивиться ее счастию и настолько развитым, чтобы не мстить ей за нового мужа. Черт возьми, я иногда мечтаю, что если бы меня выдали замуж, тьфу! если б я женился (по гражданскому ли, по законному ли, все равно), я бы, кажется, сам привел к жене любовника, если б она долго его не заводила. «Друг мой, — сказал бы я ей, — я тебя люблю, но еще сверх того желаю, чтобы ты меня уважала, — вот!» Так ли, так ли я говорю?..

Pyotr Petrovitch sniggered as he listened, but without much merriment. He hardly heard it indeed. He was preoccupied with something else and even Lebeziatnikov at last noticed it. Pyotr Petrovitch seemed excited and rubbed his hands. Lebeziatnikov remembered all this and reflected upon it afterwards.

Петр Петрович хихикал слушая, но без особого увлечения. Он даже мало и слушал. Он действительно что-то обдумывал другое, и даже Лебезятников наконец это заметил. Петр Петрович был даже в волнении, потирал руки, задумывался. Все это Андрей Семенович после сообразил и припомнил…