It would be difficult to explain exactly what could have originated the idea of that senseless dinner in Katerina Ivanovna’s disordered brain. Nearly ten of the twenty roubles, given by Raskolnikov for Marmeladov’s funeral, were wasted upon it. Possibly Katerina Ivanovna felt obliged to honour the memory of the deceased “suitably,” that all the lodgers, and still more Amalia Ivanovna, might know “that he was in no way their inferior, and perhaps very much their superior,” and that no one had the right “to turn up his nose at him.” Perhaps the chief element was that peculiar “poor man’s pride,” which compels many poor people to spend their last savings on some traditional social ceremony, simply in order to do “like other people,” and not to “be looked down upon.” It is very probable, too, that Katerina Ivanovna longed on this occasion, at the moment when she seemed to be abandoned by everyone, to show those “wretched contemptible lodgers” that she knew “how to do things, how to entertain” and that she had been brought up “in a genteel, she might almost say aristocratic colonel’s family” and had not been meant for sweeping floors and washing the children’s rags at night. Even the poorest and most broken-spirited people are sometimes liable to these paroxysms of pride and vanity which take the form of an irresistible nervous craving. And Katerina Ivanovna was not broken-spirited; she might have been killed by circumstance, but her spirit could not have been broken, that is, she could not have been intimidated, her will could not be crushed. Moreover Sonia had said with good reason that her mind was unhinged. She could not be said to be insane, but for a year past she had been so harassed that her mind might well be overstrained. The later stages of consumption are apt, doctors tell us, to affect the intellect.
Трудно было бы в точности обозначить причины, вследствие которых в расстроенной голове Катерины Ивановны зародилась идея этих бестолковых поминок. Действительно, на них ухлопаны были чуть ли не десять рублей из двадцати с лишком, полученных от Раскольникова собственно на похороны Мармеладова. Может быть, Катерина Ивановна считала себя обязанною перед покойником почтить его память «как следует», чтобы знали все жильцы и Амалия Ивановна в особенности, что он был «не только их совсем не хуже, а, может быть, еще и гораздо получше-с» и что никто из них не имеет права перед ним «свой нос задирать». Может быть, тут всего более имела влияния та особенная гордость бедных, вследствие которой, при некоторых общественных обрядах, обязательных в нашем быту для всех и каждого, многие бедняки таращатся из последних сил и тратят последние сбереженные копейки, чтобы только быть «не хуже других» и чтобы «не осудили» их как-нибудь те другие. Весьма вероятно и то, что Катерине Ивановне захотелось, именно при этом случае, именно в ту минуту, когда она, казалось бы, всеми на свете оставлена, показать всем этим «ничтожным и скверным жильцам», что она не только «умеет жить и умеет принять», но что совсем даже не для такой доли и была воспитана, а воспитана была в «благородном, можно даже сказать, в аристократическом полковничьем доме», и уж вовсе не для того готовилась, чтобы самой мести пол и мыть по ночам детские тряпки. Эти пароксизмы гордости и тщеславия посещают иногда самых бедных и забитых людей и, по временам, обращаются у них в раздражительную, неудержимую потребность. А Катерина Ивановна была сверх того и не из забитых: ее можно было совсем убить обстоятельствами, но забить ее нравственно, то есть запугать и подчинить себе ее волю, нельзя было. Сверх того, Сонечка весьма основательно про нее говорила, что у ней ум мешается. Положительно и окончательно этого еще, правда, нельзя было сказать, но действительно в последнее время, во весь последний год, ее бедная голова слишком измучилась, чтобы хоть отчасти не повредиться. Сильное развитие чахотки, как говорят медики, тоже способствует помешательству умственных способностей.
There was no great variety of wines, nor was there Madeira; but wine there was. There was vodka, rum and Lisbon wine, all of the poorest quality but in sufficient quantity. Besides the traditional rice and honey, there were three or four dishes, one of which consisted of pancakes, all prepared in Amalia Ivanovna’s kitchen. Two samovars were boiling, that tea and punch might be offered after dinner. Katerina Ivanovna had herself seen to purchasing the provisions, with the help of one of the lodgers, an unfortunate little Pole who had somehow been stranded at Madame Lippevechsel’s. He promptly put himself at Katerina Ivanovna’s disposal and had been all that morning and all the day before running about as fast as his legs could carry him, and very anxious that everyone should be aware of it. For every trifle he ran to Katerina Ivanovna, even hunting her out at the bazaar, at every instant called her “Pani.” She was heartily sick of him before the end, though she had declared at first that she could not have got on without this “serviceable and magnanimous man.” It was one of Katerina Ivanovna’s characteristics to paint everyone she met in the most glowing colours. Her praises were so exaggerated as sometimes to be embarrassing; she would invent various circumstances to the credit of her new acquaintance and quite genuinely believe in their reality. Then all of a sudden she would be disillusioned and would rudely and contemptuously repulse the person she had only a few hours before been literally adoring. She was naturally of a gay, lively and peace-loving disposition, but from continual failures and misfortunes she had come to desire so keenly that all should live in peace and joy and should not dare to break the peace, that the slightest jar, the smallest disaster reduced her almost to frenzy, and she would pass in an instant from the brightest hopes and fancies to cursing her fate and raving, and knocking her head against the wall. Amalia Ivanovna, too, suddenly acquired extraordinary importance in Katerina Ivanovna’s eyes and was treated by her with extraordinary respect, probably only because Amalia Ivanovna had thrown herself heart and soul into the preparations. She had undertaken to lay the table, to provide the linen, crockery, etc., and to cook the dishes in her kitchen, and Katerina Ivanovna had left it all in her hands and gone herself to the cemetery. Everything had been well done. Even the table-cloth was nearly clean; the crockery, knives, forks and glasses were, of course, of all shapes and patterns, lent by different lodgers, but the table was properly laid at the time fixed, and Amalia Ivanovna, feeling she had done her work well, had put on a black silk dress and a cap with new mourning ribbons and met the returning party with some pride. This pride, though justifiable, displeased Katerina Ivanovna for some reason: “as though the table could not have been laid except by Amalia Ivanovna!” She disliked the cap with new ribbons, too. “Could she be stuck up, the stupid German, because she was mistress of the house, and had consented as a favour to help her poor lodgers! As a favour! Fancy that! Katerina Ivanovna’s father who had been a colonel and almost a governor had sometimes had the table set for forty persons, and then anyone like Amalia Ivanovna, or rather Ludwigovna, would not have been allowed into the kitchen.” Katerina Ivanovna, however, put off expressing her feelings for the time and contented herself with treating her coldly, though she decided inwardly that she would certainly have to put Amalia Ivanovna down and set her in her proper place, for goodness only knew what she was fancying herself. Katerina Ivanovna was irritated too by the fact that hardly any of the lodgers invited had come to the funeral, except the Pole who had just managed to run into the cemetery, while to the memorial dinner the poorest and most insignificant of them had turned up, the wretched creatures, many of them not quite sober. The older and more respectable of them all, as if by common consent, stayed away. Pyotr Petrovitch Luzhin, for instance, who might be said to be the most respectable of all the lodgers, did not appear, though Katerina Ivanovna had the evening before told all the world, that is Amalia Ivanovna, Polenka, Sonia and the Pole, that he was the most generous, noble-hearted man with a large property and vast connections, who had been a friend of her first husband’s, and a guest in her father’s house, and that he had promised to use all his influence to secure her a considerable pension. It must be noted that when Katerina Ivanovna exalted anyone’s connections and fortune, it was without any ulterior motive, quite disinterestedly, for the mere pleasure of adding to the consequence of the person praised. Probably “taking his cue” from Luzhin, “that contemptible wretch Lebeziatnikov had not turned up either. What did he fancy himself? He was only asked out of kindness and because he was sharing the same room with Pyotr Petrovitch and was a friend of his, so that it would have been awkward not to invite him.” Among those who failed to appear were “the genteel lady and her old-maidish daughter,” who had only been lodgers in the house for the last fortnight, but had several times complained of the noise and uproar in Katerina Ivanovna’s room, especially when Marmeladov had come back drunk. Katerina Ivanovna heard this from Amalia Ivanovna who, quarrelling with Katerina Ivanovna, and threatening to turn the whole family out of doors, had shouted at her that they “were not worth the foot” of the honourable lodgers whom they were disturbing. Katerina Ivanovna determined now to invite this lady and her daughter, “whose foot she was not worth,” and who had turned away haughtily when she casually met them, so that they might know that “she was more noble in her thoughts and feelings and did not harbour malice,” and might see that she was not accustomed to her way of living. She had proposed to make this clear to them at dinner with allusions to her late father’s governorship, and also at the same time to hint that it was exceedingly stupid of them to turn away on meeting her. The fat colonel-major (he was really a discharged officer of low rank) was also absent, but it appeared that he had been “not himself” for the last two days. The party consisted of the Pole, a wretched looking clerk with a spotty face and a greasy coat, who had not a word to say for himself, and smelt abominably, a deaf and almost blind old man who had once been in the post office and who had been from immemorial ages maintained by someone at Amalia Ivanovna’s. A retired clerk of the commissariat department came, too; he was drunk, had a loud and most unseemly laugh and only fancy--was without a waistcoat! One of the visitors sat straight down to the table without even greeting Katerina Ivanovna. Finally one person having no suit appeared in his dressing-gown, but this was too much, and the efforts of Amalia Ivanovna and the Pole succeeded in removing him. The Pole brought with him, however, two other Poles who did not live at Amalia Ivanovna’s and whom no one had seen here before. All this irritated Katerina Ivanovna intensely. “For whom had they made all these preparations then?” To make room for the visitors the children had not even been laid for at the table; but the two little ones were sitting on a bench in the furthest corner with their dinner laid on a box, while Polenka as a big girl had to look after them, feed them, and keep their noses wiped like well-bred children’s. Katerina Ivanovna, in fact, could hardly help meeting her guests with increased dignity, and even haughtiness. She stared at some of them with special severity, and loftily invited them to take their seats. Rushing to the conclusion that Amalia Ivanovna must be responsible for those who were absent, she began treating her with extreme nonchalance, which the latter promptly observed and resented. Such a beginning was no good omen for the end. All were seated at last.
Вин во множественном числе и многоразличных сортов не было, мадеры тоже: это было преувеличено, но вино было. Были водка, ром и лиссабонское, все сквернейшего качества, но всего в достаточном количестве. Из яств, кроме кутьи, было три-четыре блюда (между прочим, и блины), все с кухни Амалии Ивановны, да сверх того ставились разом два самовара для предполагавшихся после обеда чаю и пуншу. Закупками распорядилась сама Катерина Ивановна, с помощию одного жильца, какого-то жалкого полячка, бог знает для чего проживавшего у госпожи Липпевехзель, который тотчас же прикомандировался на посылки к Катерине Ивановне и бегал весь вчерашний день и все это утро сломя голову и высунув язык, кажется особенно стараясь, чтобы заметно было это последнее обстоятельство. За каждыми пустяками он поминутно прибегал к самой Катерине Ивановне, бегал даже отыскивать ее в Гостиный двор, называл ее беспрестанно: «пани хорунжина», и надоел ей, наконец, как редька, хотя сначала она и говорила, что без этого «услужливого и великодушного» человека она бы совсем пропала. В свойстве характера Катерины Ивановны было поскорее нарядить первого встречного и поперечного в самые лучшие и яркие краски, захвалить его так, что иному становилось даже совестно, придумать в его хвалу разные обстоятельства, которые совсем и не существовали, совершенно искренно и чистосердечно поверить самой в их действительность и потом вдруг, разом, разочароваться, оборвать, оплевать и выгнать в толчки человека, которому она, только еще несколько часов назад, буквально поклонялась. От природы была она характера смешливого, веселого и миролюбивого, но от беспрерывных несчастий и неудач она до того яростно стала желать и требовать, чтобы все жили в мире и радости и не смели жить иначе, что самый легкий диссонанс в жизни, самая малейшая неудача стали приводить ее тотчас же чуть не в исступление, и она в один миг, после самых ярких надежд и фантазий, начинала клясть судьбу, рвать и метать все, что ни попадало под руку, и колотиться головой об стену. Амалия Ивановна тоже вдруг приобрела почему-то необыкновенное значение и необыкновенное уважение от Катерины Ивановны, единственно потому, может быть, что затеялись эти поминки и что Амалия Ивановна всем сердцем решилась участвовать во всех хлопотах: она взялась накрыть стол, доставить белье, посуду и проч. и приготовить на своей кухне кушанье. Ее уполномочила во всем и оставила по себе Катерина Ивановна, сама отправляясь на кладбище. Действительно, все было приготовлено на славу: стол был накрыт даже довольно чисто, посуда, вилки, ножи, рюмки, стаканы, чашки — все это, конечно, было сборное, разнофасонное и разнокалиберное, от разных жильцов, но все было к известному часу на своем месте, и Амалия Ивановна, чувствуя, что отлично исполнила дело, встретила возвратившихся даже с некоторою гордостию, вся разодетая, в чепце с новыми траурными лентами и в черном платье. Эта гордость, хотя и заслуженная, не понравилась почему-то Катерине Ивановне: «в самом деле, точно без Амалии Ивановны и стола бы не сумели накрыть!» Не понравился ей тоже и чепец с новыми лентами: «уж не гордится ли, чего доброго, эта глупая немка тем, что она хозяйка и из милости согласилась помочь бедным жильцам? Из милости! Прошу покорно! У папеньки Катерины Ивановны, который был полковник и чуть-чуть не губернатор, стол накрывался иной раз на сорок персон, так что какую-нибудь Амалию Ивановну, или лучше сказать Людвиговну, туда и на кухню бы не пустили…» Впрочем, Катерина Ивановна положила до времени не высказывать своих чувств, хотя и решила в своем сердце, что Амалию Ивановну непременно надо будет сегодня же осадить и напомнить ей ее настоящее место, а то она бог знает что об себе замечтает, покамест же обошлась с ней только холодно. Другая неприятность тоже отчасти способствовала раздражению Катерины Ивановны: на похоронах из жильцов, званых на похороны, кроме полячка́, который успел-таки забежать и на кладбище, никто почти не был; к поминкам же, то есть к закуске, явились из них все самые незначительные и бедные, многие из них не в своем даже виде, так, дрянь какая-то. Которые же из постарше и посолиднее, те все, как нарочно, будто сговорившись, манкировали. Петр Петрович Лужин, например, самый, можно сказать, солиднейший из всех жильцов, не явился, а между тем еще вчера же вечером Катерина Ивановна уже успела наговорить всем на свете, то есть Амалии Ивановне, Полечке, Соне и полячку́, что это благороднейший, великодушнейший человек, с огромнейшими связями и с состоянием, бывший друг ее первого мужа, принятый в доме ее отца и который обещал употребить все средства, чтобы выхлопотать ей значительный пенсион. Заметим здесь, что если Катерина Ивановна и хвалилась чьими-нибудь связями и состоянием, то это без всякого интереса, безо всякого личного расчета, совершенно бескорыстно, так сказать, от полноты сердца, из одного только удовольствия восхвалить и придать еще более цены хвалимому. За Лужиным, и, вероятно, «беря с него пример», не явился и «этот скверный мерзавец Лебезятников». «Уж этот-то что об себе думает? Его только из милости пригласили, и то потому, что он с Петром Петровичем в одной комнате стоит и знакомый его, так неловко было не пригласить». Не явилась тоже и одна тонная дама с своею «перезрелою девой», дочерью, которые хотя и проживали всего только недели с две в нумерах у Амалии Ивановны, но несколько уж раз жаловались на шум и крик, подымавшийся из комнаты Мармеладовых, особенно когда покойник возвращался пьяный домой, о чем, конечно, стало уже известно Катерине Ивановне через Амалию же Ивановну, когда та, бранясь с Катериной Ивановной и грозясь прогнать всю семью, кричала во все горло, что они беспокоят «благородных жильцов, которых ноги не сто́ят». Катерина Ивановна нарочно положила теперь пригласить эту даму и ее дочь, которых «ноги она будто бы не стоила», тем более что до сих пор, при случайных встречах, то высокомерно отвертывалась, — так вот чтобы знала же она, что здесь «благороднее мыслят и чувствуют, и приглашают, не помня зла», и чтобы видели они, что Катерина Ивановна и не в такой доле привыкла жить. Об этом непременно предполагалось им объяснить за столом, равно как и о губернаторстве покойного папеньки, а вместе с тем косвенно заметить, что нечего было при встречах отворачиваться и что это было чрезвычайно глупо. Не пришел тоже и толстый подполковник (в сущности, отставной штабс-капитан), но оказалось, что он «без задних ног» еще со вчерашнего утра. Одним словом, явились только: полячок, потом один плюгавенький канцелярист без речей, в засаленном фраке, в угрях и с противным запахом; потом еще один глухой и почти совсем слепой старичок, когда-то служивший в каком-то почтамте и которого кто-то, с незапамятных времен и неизвестно для чего, содержал у Амалии Ивановны. Явился тоже один пьяный отставной поручик, в сущности провиантский чиновник, с самым неприличным и громким хохотом и, «представьте себе», без жилета! Один какой-то сел прямо за стол, даже не поклонившись Катерине Ивановне, и, наконец, одна личность, за неимением платья, явилась было в халате, но уж это было до такой степени неприлично, что стараниями Амалии Ивановны и полячка́ успели-таки его вывести. Полячок, впрочем, привел с собою еще каких-то двух других полячков, которые вовсе никогда и не жили у Амалии Ивановны и которых никто до сих пор в нумерах не видал. Все это чрезвычайно неприятно раздражило Катерину Ивановну. «Для кого же после этого делались все приготовления?» Даже детей, чтобы выгадать место, посадили не за стол, и без того занявший всю комнату, а накрыли им в заднем углу на сундуке, причем обеих маленьких усадили на скамейку, а Полечка, как большая, должна была за ними присматривать, кормить их и утирать им, «как благородным детям», носики. Одним словом, Катерина Ивановна поневоле должна была встретить всех с удвоенною важностию и даже с высокомерием. Особенно строго оглядела она некоторых и свысока пригласила сесть за стол. Считая почему-то, что за всех неявившихся должна быть в ответе Амалия Ивановна, она вдруг стала обращаться с ней до крайности небрежно, что та немедленно заметила и до крайности была этим пикирована. Такое начало не предвещало хорошего конца. Наконец уселись.
Raskolnikov came in almost at the moment of their return from the cemetery. Katerina Ivanovna was greatly delighted to see him, in the first place, because he was the one “educated visitor, and, as everyone knew, was in two years to take a professorship in the university,” and secondly because he immediately and respectfully apologised for having been unable to be at the funeral. She positively pounced upon him, and made him sit on her left hand (Amalia Ivanovna was on her right). In spite of her continual anxiety that the dishes should be passed round correctly and that everyone should taste them, in spite of the agonising cough which interrupted her every minute and seemed to have grown worse during the last few days, she hastened to pour out in a half whisper to Raskolnikov all her suppressed feelings and her just indignation at the failure of the dinner, interspersing her remarks with lively and uncontrollable laughter at the expense of her visitors and especially of her landlady.
Раскольников вошел почти в ту самую минуту, как воротились с кладбища. Катерина Ивановна ужасно обрадовалась ему, во-первых, потому, что он был единственный «образованный гость» из всех гостей и, «как известно, через два года готовился занять в здешнем университете профессорскую кафедру», а во-вторых, потому, что он немедленно и почтительно извинился перед нею, что, несмотря на все желание, не мог быть на похоронах. Она так на него и накинулась, посадила его за столом подле себя по левую руку (по правую села Амалия Ивановна) и, несмотря на беспрерывную суету и хлопоты о том, чтобы правильно разносилось кушанье и всем доставалось, несмотря на мучительный кашель, который поминутно прерывал и душил ее и, кажется, особенно укоренился в эти последние два дня, беспрерывно обращалась к Раскольникову и полушепотом спешила излить перед ним все накопившиеся в ней чувства и все справедливое негодование свое на неудавшиеся поминки; причем негодование сменялось часто самым веселым, самым неудержимым смехом над собравшимися гостями, но преимущественно над самою хозяйкой.
“It’s all that cuckoo’s fault! You know whom I mean? Her, her!” Katerina Ivanovna nodded towards the landlady. “Look at her, she’s making round eyes, she feels that we are talking about her and can’t understand. Pfoo, the owl! Ha-ha! (Cough-cough-cough.) And what does she put on that cap for? (Cough-cough-cough.) Have you noticed that she wants everyone to consider that she is patronising me and doing me an honour by being here? I asked her like a sensible woman to invite people, especially those who knew my late husband, and look at the set of fools she has brought! The sweeps! Look at that one with the spotty face. And those wretched Poles, ha-ha-ha! (Cough-cough-cough.) Not one of them has ever poked his nose in here, I’ve never set eyes on them. What have they come here for, I ask you? There they sit in a row. Hey, pan!” she cried suddenly to one of them, “have you tasted the pancakes? Take some more! Have some beer! Won’t you have some vodka? Look, he’s jumped up and is making his bows, they must be quite starved, poor things. Never mind, let them eat! They don’t make a noise, anyway, though I’m really afraid for our landlady’s silver spoons... Amalia Ivanovna!” she addressed her suddenly, almost aloud, “if your spoons should happen to be stolen, I won’t be responsible, I warn you! Ha-ha-ha!” She laughed turning to Raskolnikov, and again nodding towards the landlady, in high glee at her sally. “She didn’t understand, she didn’t understand again! Look how she sits with her mouth open! An owl, a real owl! An owl in new ribbons, ha-ha-ha!”
— Во всем эта кукушка виновата. Вы понимаете, о ком я говорю: об ней, об ней! — и Катерина Ивановна закивала ему на хозяйку. — Смотрите на нее: вытаращила глаза, чувствует, что мы о ней говорим, да не может понять и глаза вылупила. Фу, сова! ха-ха-ха!.. Кхи-кхи-кхи! И что это она хочет показать своим чепчиком! кхи-кхи-кхи! Заметили вы, ей все хочется, чтобы все считали, что она покровительствует и мне честь делает, что присутствует. Я просила ее, как порядочную, пригласить народ получше и именно знакомых покойного, а смотрите, кого она привела: шуты какие-то! чумички! Посмотрите на этого с нечистым лицом: это какая-то сопля на двух ногах! А эти полячишки… ха-ха-ха! Кхи-кхи-кхи! Никто, никто их никогда здесь не видывал, и я никогда не видала; ну зачем они пришли, я вас спрошу? Сидят чинно рядышком. Пане, гей! — закричала она вдруг одному из них, — взяли бы блинов? Возьмите еще! Пива выпейте, пива! Водки не хотите ли? Смотрите: вскочил, раскланивается, смотрите, смотрите: должно быть, совсем голодные, бедные! Ничего, пусть поедят. Не шумят, по крайней мере, только… только, право, я боюсь за хозяйские серебряные ложки!.. Амалия Ивановна! - обратилась она вдруг к ней, почти вслух, — если на случай покрадут ваши ложки, то я вам за них не отвечаю, предупреждаю заранее! Ха-ха-ха! - залилась она, обращаясь опять к Раскольникову, опять кивая ему на хозяйку и радуясь своей выходке. — Не поняла, опять не поняла! Сидит разиня рот, смотрите: сова, сова настоящая, сычиха в новых лентах, ха-ха-ха!
Here her laugh turned again to an insufferable fit of coughing that lasted five minutes. Drops of perspiration stood out on her forehead and her handkerchief was stained with blood. She showed Raskolnikov the blood in silence, and as soon as she could get her breath began whispering to him again with extreme animation and a hectic flush on her cheeks.
Тут смех опять превратился в нестерпимый кашель, продолжавшийся пять минут. На платке осталось несколько крови, на лбу выступили капли пота. Она молча показала кровь Раскольникову и, едва отдыхнувшись, тотчас же зашептала ему опять с чрезвычайным одушевлением и с красными пятнами на щеках:
“Do you know, I gave her the most delicate instructions, so to speak, for inviting that lady and her daughter, you understand of whom I am speaking? It needed the utmost delicacy, the greatest nicety, but she has managed things so that that fool, that conceited baggage, that provincial nonentity, simply because she is the widow of a major, and has come to try and get a pension and to fray out her skirts in the government offices, because at fifty she paints her face (everybody knows it)... a creature like that did not think fit to come, and has not even answered the invitation, which the most ordinary good manners required! I can’t understand why Pyotr Petrovitch has not come? But where’s Sonia? Where has she gone? Ah, there she is at last! what is it, Sonia, where have you been? It’s odd that even at your father’s funeral you should be so unpunctual. Rodion Romanovitch, make room for her beside you. That’s your place, Sonia... take what you like. Have some of the cold entrée with jelly, that’s the best. They’ll bring the pancakes directly. Have they given the children some? Polenka, have you got everything? (Cough-cough-cough.) That’s all right. Be a good girl, Lida, and, Kolya, don’t fidget with your feet; sit like a little gentleman. What are you saying, Sonia?”
— Посмотрите, я дала ей самое тонкое, можно сказать, поручение пригласить эту даму и ее дочь, понимаете, о ком я говорю? Тут надобно вести себя самым деликатнейшим манером, действовать самым искусным образом, а она сделала так, что эта приезжая дура, эта заносчивая тварь, эта ничтожная провинциалка, потому только, что она какая-то там вдова майора и приехала хлопотать о пенсии и обивать подол по присутственным местам, что она в пятьдесят пять лет сурмится, белится и румянится (это известно)… и такая-то тварь не только не заблагорассудила явиться, но даже не прислала извиниться, коли не могла прийти, как в таких случаях самая обыкновенная вежливость требует! Понять не могу, почему не пришел тоже Петр Петрович? Но где же Соня? Куда ушла? А, вот и она наконец! Что, Соня, где была? Странно, что ты даже на похоронах отца так неаккуратна. Родион Романыч, пустите ее подле себя. Вот твое место, Сонечка… чего хочешь бери. Заливного возьми, это лучше. Сейчас блины принесут. А детям дали? Полечка, все ли у вас там есть? Кхи-кхи-кхи! Ну, хорошо. Будь умница, Леня, а ты, Коля, не болтай ножками; сиди, как благородный ребенок должен сидеть. Что ты говоришь, Сонечка?
Sonia hastened to give her Pyotr Petrovitch’s apologies, trying to speak loud enough for everyone to hear and carefully choosing the most respectful phrases which she attributed to Pyotr Petrovitch. She added that Pyotr Petrovitch had particularly told her to say that, as soon as he possibly could, he would come immediately to discuss business alone with her and to consider what could be done for her, etc., etc.
Соня поспешила тотчас же передать ей извинение Петра Петровича, стараясь говорить вслух, чтобы все могли слышать, и употребляя самые отборно почтительные выражения, нарочно даже подсочиненные от лица Петра Петровича и разукрашенные ею. Она прибавила, что Петр Петрович велел особенно передать, что он, как только ему будет возможно, немедленно прибудет, чтобы поговорить о делах наедине и условиться о том, что можно сделать и предпринять в дальнейшем, и проч., и проч.
Sonia knew that this would comfort Katerina Ivanovna, would flatter her and gratify her pride. She sat down beside Raskolnikov; she made him a hurried bow, glancing curiously at him. But for the rest of the time she seemed to avoid looking at him or speaking to him. She seemed absent-minded, though she kept looking at Katerina Ivanovna, trying to please her. Neither she nor Katerina Ivanovna had been able to get mourning; Sonia was wearing dark brown, and Katerina Ivanovna had on her only dress, a dark striped cotton one. The message from Pyotr Petrovitch was very successful. Listening to Sonia with dignity, Katerina Ivanovna inquired with equal dignity how Pyotr Petrovitch was, then at once whispered almost aloud to Raskolnikov that it certainly would have been strange for a man of Pyotr Petrovitch’s position and standing to find himself in such “extraordinary company,” in spite of his devotion to her family and his old friendship with her father.
Соня знала, что это умирит и успокоит Катерину Ивановну, польстит ей, а главное — гордость ее будет удовлетворена. Она села подле Раскольникова, которому наскоро поклонилась, и мельком, любопытно на него поглядела. Впрочем, во все остальное время как-то избегала и смотреть на него, и говорить с ним. Она была как будто даже рассеянна, хотя так и смотрела в лицо Катерине Ивановне, чтоб угодить ей. Ни она, ни Катерина Ивановна не были в трауре, за неимением платьев; на Соне было какое-то коричневое, потемнее, а на Катерине Ивановне единственное ее платье, ситцевое, темненькое с полосками. Известие о Петре Петровиче прошло как по маслу. Выслушав важно Соню, Катерина Ивановна с той же важностию осведомилась: как здоровье Петра Петровича? Затем, немедленно и чуть не вслух, прошептала Раскольникову, что действительно странно было бы уважаемому и солидному человеку, как Петр Петрович, попасть в такую «необыкновенную компанию», несмотря даже на всю его преданность ее семейству и на старую дружбу его с ее папенькой.
“That’s why I am so grateful to you, Rodion Romanovitch, that you have not disdained my hospitality, even in such surroundings,” she added almost aloud. “But I am sure that it was only your special affection for my poor husband that has made you keep your promise.”
— Вот почему я особенно вам благодарна, Родион Романыч, что вы не погнушались моим хлебом-солью, даже и при такой обстановке, — прибавила она почти вслух, — впрочем, уверена, что только особенная дружба ваша к моему бедному покойнику побудила вас сдержать ваше слово.
Then once more with pride and dignity she scanned her visitors, and suddenly inquired aloud across the table of the deaf man: “Wouldn’t he have some more meat, and had he been given some wine?” The old man made no answer and for a long while could not understand what he was asked, though his neighbours amused themselves by poking and shaking him. He simply gazed about him with his mouth open, which only increased the general mirth.
Затем она еще раз гордо и с достоинством осмотрела своих гостей и вдруг с особенною заботливостию осведомилась громко и через стол у глухого старичка: «Не хочет ли он еще жаркого и давали ли ему лиссабонского?» Старичок не ответил и долго не мог понять, о чем его спрашивают, хотя соседи для смеху даже стали его расталкивать. Он только озирался кругом разиня рот, чем еще больше поджег общую веселость.
“What an imbecile! Look, look! Why was he brought? But as to Pyotr Petrovitch, I always had confidence in him,” Katerina Ivanovna continued, “and, of course, he is not like...” with an extremely stern face she addressed Amalia Ivanovna so sharply and loudly that the latter was quite disconcerted, “not like your dressed up draggletails whom my father would not have taken as cooks into his kitchen, and my late husband would have done them honour if he had invited them in the goodness of his heart.”
— Вот какой олух! Смотрите, смотрите! И на что его привели? Что же касается до Петра Петровича, то я всегда была в нем уверена, — продолжала Катерина Ивановна Раскольникову, — и уж, конечно, он не похож… — резко и громко и с чрезвычайно строгим видом обратилась она к Амалии Ивановне, отчего та даже оробела, — не похож на тех ваших расфуфыренных шлепохвостниц, которых у папеньки в кухарки на кухню не взяли бы, а покойник муж, уж конечно, им бы честь сделал, принимая их, и то разве только по неистощимой своей доброте.
“Yes, he was fond of drink, he was fond of it, he did drink!” cried the commissariat clerk, gulping down his twelfth glass of vodka.
— Да-с, любил-с выпить; это любили-с, пивали-с! — крикнул вдруг отставной провиантский, осушая двенадцатую рюмку водки.
“My late husband certainly had that weakness, and everyone knows it,” Katerina Ivanovna attacked him at once, “but he was a kind and honourable man, who loved and respected his family. The worst of it was his good nature made him trust all sorts of disreputable people, and he drank with fellows who were not worth the sole of his shoe. Would you believe it, Rodion Romanovitch, they found a gingerbread cock in his pocket; he was dead drunk, but he did not forget the children!”
— Покойник муж, действительно, имел эту слабость, и это всем известно, — так и вцепилась вдруг в него Катерина Ивановна, — но это был человек добрый и благородный, любивший и уважавший семью свою; одно худо, что по доброте своей слишком доверялся всяким развратным людям и уж бог знает с кем он не пил, с теми, которые даже подошвы его не стоили! Вообразите, Родион Романович, в кармане у него пряничного петушка нашли: мертво-пьяный идет, а про детей помнит.
“A cock? Did you say a cock?” shouted the commissariat clerk.
— Пе-туш-ка? Вы изволили сказать: пе-туш-ка? — крикнул провиантский господин.
Katerina Ivanovna did not vouchsafe a reply. She sighed, lost in thought.
Катерина Ивановна не удостоила его ответом. Она о чем-то задумалась и вздохнула.
“No doubt you think, like everyone, that I was too severe with him,” she went on, addressing Raskolnikov. “But that’s not so! He respected me, he respected me very much! He was a kind-hearted man! And how sorry I was for him sometimes! He would sit in a corner and look at me, I used to feel so sorry for him, I used to want to be kind to him and then would think to myself: ‘Be kind to him and he will drink again,’ it was only by severity that you could keep him within bounds.”
— Вот вы, наверно, думаете, как и все, что я с ним слишком строга была, — продолжала она, обращаясь к Раскольникову. — А ведь это не так! Он меня уважал, он меня очень, очень уважал! Доброй души был человек! И так его жалко становилось иной раз! Сидит, бывало, смотрит на меня из угла, так жалко станет его, хотелось бы приласкать, а потом и думаешь про себя: «приласкаешь, а он опять напьется», только строгостию скольконибудь и удержать можно было.
“Yes, he used to get his hair pulled pretty often,” roared the commissariat clerk again, swallowing another glass of vodka.
— Да-с, бывало-с дранье вихров-с, бывало-с неоднократно-с, — проревел опять провиантский и влил в себя еще рюмку водки.
“Some fools would be the better for a good drubbing, as well as having their hair pulled. I am not talking of my late husband now!” Katerina Ivanovna snapped at him.
— Не только драньем вихров, но даже и помелом было бы полезно обойтись с иными дураками. Я не о покойнике теперь говорю! — отрезала Катерина Ивановна провиантскому.
The flush on her cheeks grew more and more marked, her chest heaved. In another minute she would have been ready to make a scene. Many of the visitors were sniggering, evidently delighted. They began poking the commissariat clerk and whispering something to him. They were evidently trying to egg him on.
Красные пятна на щеках ее рдели все сильнее и сильнее, грудь ее колыхалась. Еще минута, и она уже готова была начать историю. Многие хихикали, многим, видимо, было это приятно. Провиантского стали подталкивать и что-то шептать ему. Их, очевидно, хотели стравить.
“Allow me to ask what are you alluding to,” began the clerk, “that is to say, whose... about whom... did you say just now... But I don’t care! That’s nonsense! Widow! I forgive you.... Pass!” And he took another drink of vodka.
— А па-а-азвольте спросить, это вы насчет чего-с, — начал провиантский, — то есть на чей… благородный счет… вы изволили сейчас… А впрочем, не надо! Вздор! Вдова! Вдовица! Прощаю… Пас! — и он стукнул опять водки.
Raskolnikov sat in silence, listening with disgust. He only ate from politeness, just tasting the food that Katerina Ivanovna was continually putting on his plate, to avoid hurting her feelings. He watched Sonia intently. But Sonia became more and more anxious and distressed; she, too, foresaw that the dinner would not end peaceably, and saw with terror Katerina Ivanovna’s growing irritation. She knew that she, Sonia, was the chief reason for the ‘genteel’ ladies’ contemptuous treatment of Katerina Ivanovna’s invitation. She had heard from Amalia Ivanovna that the mother was positively offended at the invitation and had asked the question: “How could she let her daughter sit down beside that young person?” Sonia had a feeling that Katerina Ivanovna had already heard this and an insult to Sonia meant more to Katerina Ivanovna than an insult to herself, her children, or her father. Sonia knew that Katerina Ivanovna would not be satisfied now, “till she had shown those draggletails that they were both...” To make matters worse someone passed Sonia, from the other end of the table, a plate with two hearts pierced with an arrow, cut out of black bread. Katerina Ivanovna flushed crimson and at once said aloud across the table that the man who sent it was “a drunken ass!” Amalia Ivanovna was foreseeing something amiss, and at the same time deeply wounded by Katerina Ivanovna’s haughtiness, and to restore the good-humour of the company and raise herself in their esteem she began, apropos of nothing, telling a story about an acquaintance of hers “Karl from the chemist’s,” who was driving one night in a cab, and that “the cabman wanted him to kill, and Karl very much begged him not to kill, and wept and clasped hands, and frightened and from fear pierced his heart.” Though Katerina Ivanovna smiled, she observed at once that Amalia Ivanovna ought not to tell anecdotes in Russian; the latter was still more offended, and she retorted that her “Vater aus Berlin was a very important man, and always went with his hands in pockets.” Katerina Ivanovna could not restrain herself and laughed so much that Amalia Ivanovna lost patience and could scarcely control herself.
Раскольников сидел и слушал молча и с отвращением. Ел же он, только разве из учтивости прикасаясь к кускам, которые поминутно накладывала на его тарелку Катерина Ивановна, и то только, чтоб ее не обидеть. Он пристально приглядывался к Соне. Но Соня становилась все тревожнее и озабоченнее; она тоже предчувствовала, что поминки мирно не кончатся, и со страхом следила за возраставшим раздражением Катерины Ивановны. Ей, между прочим, было известно, что главною причиной, по которой обе приезжие дамы так презрительно обошлись с приглашением Катерины Ивановны, была она, Соня. Она слышала от самой Амалии Ивановны, что мать даже обиделась приглашением и предложила вопрос: «Каким образом она могла бы посадить рядом с этой девицей свою дочь?» Соня предчувствовала, что Катерине Ивановне как-нибудь уже это известно, а обида ей, Соне, значила для Катерины Ивановны более, чем обида ей лично, ее детям, ее папеньке, одним словом, была обидой смертельною, и Соня знала, что уж Катерина Ивановна теперь не успокоится, «пока не докажет этим шлепохвосткам, что они обе», и т. д., и т. д. Как нарочно, кто-то переслал с другого конца стола Соне тарелку, с вылепленными на ей, из черного хлеба, двумя сердцами, пронзенными стрелой. Катерина Ивановна вспыхнула и тотчас же громко заметила, через стол, что переславший, конечно, «пьяный осел». Амалия Ивановна, тоже предчувствовавшая что-то недоброе, а вместе с тем оскорбленная до глубины души высокомерием Катерины Ивановны, чтобы отвлечь неприятное настроение общества в другую сторону и, кстати, уж чтоб поднять себя в общем мнении, начала вдруг, ни с того ни с сего, рассказывать, что какой-то знакомый ее, «Карль из аптеки», ездил ночью на извозчике и что «извозчик хотель его убиваль и что Карль его ошень, ошень просиль, чтоб он его не убиваль, и плакаль, и руки сложиль, и испугаль, и от страх ему сердце пронзиль». Катерина Ивановна хоть и улыбнулась, но тотчас же заметила, что Амалии Ивановне не следует порусски анекдоты рассказывать. Та еще больше обиделась и возразила, что ее «фатер аус Берлин буль ошень, ошень важны шеловек и все руки по карман ходиль». Смешливая Катерина Ивановна не вытерпела и ужасно расхохоталась, так что Амалия Ивановна стала уже терять последнее терпение и едва крепилась.
“Listen to the owl!” Katerina Ivanovna whispered at once, her good-humour almost restored, “she meant to say he kept his hands in his pockets, but she said he put his hands in people’s pockets. (Cough-cough.) And have you noticed, Rodion Romanovitch, that all these Petersburg foreigners, the Germans especially, are all stupider than we! Can you fancy anyone of us telling how ‘Karl from the chemist’s’ ‘pierced his heart from fear’ and that the idiot, instead of punishing the cabman, ‘clasped his hands and wept, and much begged.’ Ah, the fool! And you know she fancies it’s very touching and does not suspect how stupid she is! To my thinking that drunken commissariat clerk is a great deal cleverer, anyway one can see that he has addled his brains with drink, but you know, these foreigners are always so well behaved and serious.... Look how she sits glaring! She is angry, ha-ha! (Cough-cough-cough.)”
— Вот сычиха-то! — зашептала тотчас же опять Катерина Ивановна Раскольникову, почти развеселившись, — хотела сказать: носил руки в карманах, а вышло, что он по карманам лазил, кхи-кхи! И заметили ль вы, Родион Романович, раз навсегда, что все эти петербургские иностранцы, то есть, главное, немцы, которые к нам откудова-то приезжают, все глупее нас! Ну согласитесь ну можно ли рассказывать о том, что «Карль из аптеки страхом сердце пронзиль» и что он (сопляк!), вместо того чтобы связать извозчика, «руки сложиль и плакаль, и ошень просиль». Ах, дурында! И ведь думает, что это очень трогательно, и не подозревает, как она глупа! По-моему, этот пьяный провиантский гораздо ее умнее; по крайней мере уж видно, что забулдыга, последний ум пропил, а ведь эти все такие чинные, серьезные… Ишь сидит, глаза вылупила. Сердится! Сердится! Ха-ха-ха! Кхи-кхи-кхи!
Regaining her good-humour, Katerina Ivanovna began at once telling Raskolnikov that when she had obtained her pension, she intended to open a school for the daughters of gentlemen in her native town T----. This was the first time she had spoken to him of the project, and she launched out into the most alluring details. It suddenly appeared that Katerina Ivanovna had in her hands the very certificate of honour of which Marmeladov had spoken to Raskolnikov in the tavern, when he told him that Katerina Ivanovna, his wife, had danced the shawl dance before the governor and other great personages on leaving school. This certificate of honour was obviously intended now to prove Katerina Ivanovna’s right to open a boarding-school; but she had armed herself with it chiefly with the object of overwhelming “those two stuck-up draggletails” if they came to the dinner, and proving incontestably that Katerina Ivanovna was of the most noble, “she might even say aristocratic family, a colonel’s daughter and was far superior to certain adventuresses who have been so much to the fore of late.” The certificate of honour immediately passed into the hands of the drunken guests, and Katerina Ivanovna did not try to retain it, for it actually contained the statement en toutes lettres, that her father was of the rank of a major, and also a companion of an order, so that she really was almost the daughter of a colonel. Warming up, Katerina Ivanovna proceeded to enlarge on the peaceful and happy life they would lead in T----, on the gymnasium teachers whom she would engage to give lessons in her boarding-school, one a most respectable old Frenchman, one Mangot, who had taught Katerina Ivanovna herself in old days and was still living in T----, and would no doubt teach in her school on moderate terms. Next she spoke of Sonia who would go with her to T---- and help her in all her plans. At this someone at the further end of the table gave a sudden guffaw. Though Katerina Ivanovna tried to appear to be disdainfully unaware of it, she raised her voice and began at once speaking with conviction of Sonia’s undoubted ability to assist her, of “her gentleness, patience, devotion, generosity and good education,” tapping Sonia on the cheek and kissing her warmly twice. Sonia flushed crimson, and Katerina Ivanovna suddenly burst into tears, immediately observing that she was “nervous and silly, that she was too much upset, that it was time to finish, and as the dinner was over, it was time to hand round the tea.” At that moment, Amalia Ivanovna, deeply aggrieved at taking no part in the conversation, and not being listened to, made one last effort, and with secret misgivings ventured on an exceedingly deep and weighty observation, that “in the future boarding-school she would have to pay particular attention to die Wäsche, and that there certainly must be a good dame to look after the linen, and secondly that the young ladies must not novels at night read.” Katerina Ivanovna, who certainly was upset and very tired, as well as heartily sick of the dinner, at once cut short Amalia Ivanovna, saying “she knew nothing about it and was talking nonsense, that it was the business of the laundry maid, and not of the directress of a high-class boarding-school to look after die Wäsche, and as for novel-reading, that was simply rudeness, and she begged her to be silent.” Amalia Ivanovna fired up and getting angry observed that she only “meant her good,” and that “she had meant her very good,” and that “it was long since she had paid her gold for the lodgings.” Katerina Ivanovna at once “set her down,” saying that it was a lie to say she wished her good, because only yesterday when her dead husband was lying on the table, she had worried her about the lodgings. To this Amalia Ivanovna very appropriately observed that she had invited those ladies, but “those ladies had not come, because those ladies are ladies and cannot come to a lady who is not a lady.” Katerina Ivanovna at once pointed out to her, that as she was a slut she could not judge what made one really a lady. Amalia Ivanovna at once declared that her “Vater aus Berlin was a very, very important man, and both hands in pockets went, and always used to say: ‘Poof! poof!’” and she leapt up from the table to represent her father, sticking her hands in her pockets, puffing her cheeks, and uttering vague sounds resembling “poof! poof!” amid loud laughter from all the lodgers, who purposely encouraged Amalia Ivanovna, hoping for a fight. But this was too much for Katerina Ivanovna, and she at once declared, so that all could hear, that Amalia Ivanovna probably never had a father, but was simply a drunken Petersburg Finn, and had certainly once been a cook and probably something worse. Amalia Ivanovna turned as red as a lobster and squealed that perhaps Katerina Ivanovna never had a father, “but she had a Vater aus Berlin and that he wore a long coat and always said poof-poof-poof!” Katerina Ivanovna observed contemptuously that all knew what her family was and that on that very certificate of honour it was stated in print that her father was a colonel, while Amalia Ivanovna’s father--if she really had one--was probably some Finnish milkman, but that probably she never had a father at all, since it was still uncertain whether her name was Amalia Ivanovna or Amalia Ludwigovna. At this Amalia Ivanovna, lashed to fury, struck the table with her fist, and shrieked that she was Amalia Ivanovna, and not Ludwigovna, “that her Vater was named Johann and that he was a burgomeister, and that Katerina Ivanovna’s Vater was quite never a burgomeister.” Katerina Ivanovna rose from her chair, and with a stern and apparently calm voice (though she was pale and her chest was heaving) observed that “if she dared for one moment to set her contemptible wretch of a father on a level with her papa, she, Katerina Ivanovna, would tear her cap off her head and trample it under foot.” Amalia Ivanovna ran about the room, shouting at the top of her voice, that she was mistress of the house and that Katerina Ivanovna should leave the lodgings that minute; then she rushed for some reason to collect the silver spoons from the table. There was a great outcry and uproar, the children began crying. Sonia ran to restrain Katerina Ivanovna, but when Amalia Ivanovna shouted something about “the yellow ticket,” Katerina Ivanovna pushed Sonia away, and rushed at the landlady to carry out her threat. At that minute the door opened, and Pyotr Petrovitch Luzhin appeared on the threshold. He stood scanning the party with severe and vigilant eyes. Katerina Ivanovna rushed to him.
Развеселившись, Катерина Ивановна тотчас же увлеклась в разные подробности и вдруг заговорила о том, как при помощи выхлопотанной пенсии она непременно заведет в своем родном городе Т… пансион для благородных девиц. Об этом еще не было сообщено Раскольникову самою Катериной Ивановной, и она тотчас же увлеклась в самые соблазнительные подробности. Неизвестно каким образом вдруг очутился в ее руках тот самый «похвальный лист», о котором уведомлял Раскольникова еще покойник Мармеладов, объясняя ему в распивочной, что Катерина Ивановна, супруга его, при выпуске из института, танцевала с шалью «при губернаторе и при прочих лицах». Похвальный лист этот, очевидно, должен был теперь послужить свидетельством о праве Катерины Ивановны самой завести пансион; но главное, был припасен с тою целью, чтоб окончательно срезать "обеих расфуфыренных шлепохвостниц!, на случай если б они пришли на поминки, и ясно доказать им, что Катерина Ивановна из самого благородного, «можно даже сказать, аристократического дома, полковничья дочь и уж наверно получше иных искательниц приключений, которых так много расплодилось в последнее время». Похвальный лист тотчас же пошел по рукам пьяных гостей, чему Катерина Ивановна не препятствовала, потому что в нем действительно было обозначено, en toutes lettres, что она дочь надворного советника и кавалера, а следовательно, и в самом деле почти полковничья дочь. Воспламенившись, Катерина Ивановна немедленно распространилась о всех подробностях будущего прекрасного и спокойного житья-бытья в Т…; об учителях гимназии, которых она пригласит для уроков в свой пансион; об одном почтенном старичке, француза Манго, который учил по-французски еще самое Катерину Ивановну в институте и который еще и теперь доживает свой век в Т… и, наверно, пойдет к ней за самую сходную плату. Дошло, наконец, дело и до Сони, «которая отправится в Т… вместе с Катериной Ивановной и будет ей там во всем помогать». Но тут вдруг кто-то фыркнул в конце стола. Катерина Ивановна хоть и постаралась тотчас же сделать вид, что с пренебрежением не замечает возникшего в конце стола смех, но тотчас же, нарочно возвысив голос, стала с одушевлением говорить о несомненных способностях Софьи Семеновны служить ей помощницей, «о ее кротости, терпении, самоотвержении, благородстве и образовании», причем потрепала Соню по щечке и, привстав, горячо два раза ее поцеловала. Соня вспыхнула, а Катерина Ивановна вдруг расплакалась, тут же заметив про самое себя, что «она слабонервная дура и что уж слишком расстроена, что пора кончать, и так как закуска уж кончена, то разносить бы чай». В эту самую минуту Амалия Ивановна, уже окончательно обиженная тем, что во всем разговоре она не принимала ни малейшего участия и что ее даже совсем не слушают, вдруг рискнула на последнюю попытку и, с потаенною тоской, осмелилась сообщить Катерине Ивановне одно чрезвычайно дельное и глубокомысленное замечание о том, что в будущем пансионе надо обращать особенное внимание на чистое белье девиц (ди ве́ше) и что «непремен должен буль одна такая хороши дам (ди даме), чтоб карашо про белье смотрель», и второе, «чтоб все молоды девиц тихонько по ночам никакой роман не читаль». Катерина Ивановна, которая действительно была расстроена и очень устала и которой уже совсем надоели поминки, тотчас же «отрезала» Амалии Ивановне, что та «мелет вздор» и ничего не понимает; что заботы об ди веше дело кастелянши, а не директрисы благородного пансиона; а что касается до чтения романов, так уж это просто даже неприличности, и что она просит ее замолчать. Амалия Ивановна вспыхнула и, озлобившись, заметила, что она только «добра желаль» и что она «много ошень добра желаль», а что ей «за квартир давно уж гельд не платиль». Катерина Ивановна тотчас же «осадила» ее, сказав, что она лжет, говоря, что «добра желаль», потому что еще вчера, когда покойник еще на столе лежал, она ее за квартиру мучила. На это Амалия Ивановна весьма последовательно заметила, что она «тех дам приглашаль, но что те дам не пришоль, потому что те дам благородный дам и не могут пришоль к неблагородный дам». Катерина Ивановна тотчас же «подчеркнула» ей, что так как она чумичка, то и не может судить о том, что такое истинное благородство. Амалия Ивановна не снесла и тотчас же заявила, что ее «фатер аус Берлин буль ошень, ошень важны шеловек и обе рук по карман ходиль и все делаль этак: пуф! пуф!», и, чтобы действительнее представить своего фатера, Амалия Ивановна привскочила со стула, засунула свои обе руки в карманы, надула щеки и стала издавать какие-то неопределенные звуки ртом, похожие на пуф-пуф, при громком хохоте всех жильцов, которые нарочно поощряли Амалию Ивановну своим одобрением, предчувствуя схватку. Но этого уже не могла вытерпеть Катерина Ивановна и немедленно, во всеуслышание, «отчеканила», что у Амалии Ивановны, может, никогда и фатера-то не было, а что просто Амалия Ивановна — петербургская пьяная чухонка и, наверно, гденибудь прежде в кухарках жила, а пожалуй, и того хуже. Амалия Ивановна покраснела как рак и завизжала, что это, может быть, у Катерины Ивановны «совсем фатер не буль; а что у ней буль фатер аус Берлин, и таки длинны сюртук носиль, и все делаль: пуф, пуф, пуф!» Катерина Ивановна с презрением заметила, что ее происхождение всем известно и что в этом самом похвальном листе обозначено печатными буквами, что отец ее полковник; а что отец Амалии Ивановны (если только у ней был какой-нибудь отец), наверно, какой-нибудь петербургский чухонец, молоко продавал; а вернее всего, что и совсем отца не было, потому что еще до сих пор неизвестно, как зовут Амалию Ивановну по батюшке: Ивановна или Людвиговна? Тут Амалия Ивановна, рассвирепев окончательно и ударяя кулаком по столу, принялась визжать, что она Амаль-Иван, а не Людвиговна, что ее фатер «зваль Иоган и что он буль бурмейстер» а что фатер Катерины Ивановны «совсем никогда буль бурмейстер». Катерина Ивановна встала со стула и строго, по-видимому спокойным голосом (хотя вся бледная и с глубоко подымавшеюся грудью), заметила ей, что если она хоть только один еще раз осмелится «сопоставить на одну доску своего дрянного фатеришку с ее папенькой, то она, Катерина Ивановна, сорвет с нее чепчик и растопчет его ногами». Услышав это, Амалия Ивановна забегала по комнате, крича изо всех сил, что она хозяйка и чтоб Катерина Ивановна «в сию минуту съезжаль с квартир»; затем бросилась для чего-то обирать со стола серебряные ложки. Поднялся гам и грохот; дети заплакали. Соня бросилась было удерживать Катерину Ивановну; но когда Амалия Ивановна вдруг закричала что-то про желтый билет, Катерина Ивановна отпихнула Соню и пустилась к Амалии Ивановне, чтобы немедленно привести свою угрозу, насчет чепчика, в исполнение. В эту минуту отворилась дверь, и на пороге комнаты вдруг показался Петр Петрович Лужин. Он стоял и строгим, внимательным взглядом оглядывал всю компанию. Катерина Ивановна бросилась к нему.