“Pyotr Petrovitch,” she cried, “protect me... you at least! Make this foolish woman understand that she can’t behave like this to a lady in misfortune... that there is a law for such things.... I’ll go to the governor-general himself.... She shall answer for it.... Remembering my father’s hospitality protect these orphans.”
— Петр Петрович! — закричала она, — защитите хоть вы! Внушите этой глупой твари, что не смеет она так обращаться с благородной дамой в несчастии, что на это есть суд… я к самому генерал-губернатору… Она ответит… Помня хлеб-соль моего отца, защитите сирот.
“Allow me, madam.... Allow me.” Pyotr Petrovitch waved her off. “Your papa as you are well aware I had not the honour of knowing” (someone laughed aloud) “and I do not intend to take part in your everlasting squabbles with Amalia Ivanovna.... I have come here to speak of my own affairs... and I want to have a word with your stepdaughter, Sofya... Ivanovna, I think it is? Allow me to pass.”
— Позвольте, сударыня… Позвольте, позвольте, сударыня, — отмахивался Петр Петрович, — папеньки вашего, как и известно вам, я совсем не имел чести знать… позвольте, сударыня! (кто-то громко захохотал), а в ваших беспрерывных распрях с Амалией Ивановной я участвовать не намерен-с… Я по своей надобности… и желаю объясниться, немедленно, с падчерицей вашей, Софьей… Ивановной… Кажется, так-с? Позвольте пройти-с…
Pyotr Petrovitch, edging by her, went to the opposite corner where Sonia was.
И Петр Петрович, обойдя бочком Катерину Ивановну, направился в противоположный угол, где находилась Соня.
Katerina Ivanovna remained standing where she was, as though thunderstruck. She could not understand how Pyotr Petrovitch could deny having enjoyed her father’s hospitality. Though she had invented it herself, she believed in it firmly by this time. She was struck too by the businesslike, dry and even contemptuous menacing tone of Pyotr Petrovitch. All the clamour gradually died away at his entrance. Not only was this “serious business man” strikingly incongruous with the rest of the party, but it was evident, too, that he had come upon some matter of consequence, that some exceptional cause must have brought him and that therefore something was going to happen. Raskolnikov, standing beside Sonia, moved aside to let him pass; Pyotr Petrovitch did not seem to notice him. A minute later Lebeziatnikov, too, appeared in the doorway; he did not come in, but stood still, listening with marked interest, almost wonder, and seemed for a time perplexed.
Катерина Ивановна как стояла на месте, так и осталась, точно громом пораженная. Она понять не могла, как мог Петр Петрович отречься от хлеба-соли ее папеньки. Выдумав раз эту хлеб-соль, она уже ей свято верила. Поразил ее и деловой, сухой, полный даже какой-то презрительной угрозы тон Петра Петровича. Да и все как-то притихли мало-помалу при его появлении. Кроме того, что этот «деловой и серьезный» человек слишком уж резко не гармонировал со всею компанией, кроме того видно было, что он за чем-то важным пришел, что, вероятно, какая-нибудь необыкновенная причина могла привлечь его в такую компанию и что, стало быть, сейчас что-то случится, что-то будет. Раскольников, стоявший подле Сони, посторонился пропустить его; Петр Петрович, казалось, совсем его не заметил. Через минуту на пороге показался и Лебезятников; в комнату он не вошел, но остановился тоже с каким-то особенным любопытством, почти с удивлением; прислушивался, но, казалось, долго чего-то понять не мог.
“Excuse me for possibly interrupting you, but it’s a matter of some importance,” Pyotr Petrovitch observed, addressing the company generally. “I am glad indeed to find other persons present. Amalia Ivanovna, I humbly beg you as mistress of the house to pay careful attention to what I have to say to Sofya Ivanovna. Sofya Ivanovna,” he went on, addressing Sonia, who was very much surprised and already alarmed, “immediately after your visit I found that a hundred-rouble note was missing from my table, in the room of my friend Mr. Lebeziatnikov. If in any way whatever you know and will tell us where it is now, I assure you on my word of honour and call all present to witness that the matter shall end there. In the opposite case I shall be compelled to have recourse to very serious measures and then... you must blame yourself.”
— Извините, что я, может быть, прерываю, но дело довольно важное-с, - заметил Петр Петрович как-то вообще не обращаясь ни к кому в особенности, - я даже и рад при публике. Амалия Ивановна, прошу вас покорнейше, в качестве хозяйки квартиры, обратить внимание на мой последующий разговор с Софьей Ивановной. Софья Ивановна, — продолжал он, обращаясь прямо к чрезвычайно удивленной и уже заранее испуганной Соне, — со стола моего, в комнате друга моего, Андрея Семеновича Лебезятникова, тотчас же вслед за посещением вашим, исчез принадлежавший мне государственный кредитный билет сторублевого достоинства. Если каким бы то ни было образом вы знаете и укажете нам, где он теперь находится, то, уверяю вас честным словом, и беру всех в свидетели, что дело тем только и кончится. В противном же случае принужден буду обратиться к мерам весьма серьезным, тогда… пеняйте уже на себя-с!
Complete silence reigned in the room. Even the crying children were still. Sonia stood deadly pale, staring at Luzhin and unable to say a word. She seemed not to understand. Some seconds passed.
Совершенное молчание воцарилось в комнате. Даже плакавшие дети затихли. Соня стояла мертво-бледная, смотрела на Лужина и ничего не могла отвечать. Она как будто еще и не понимала. Прошло несколько секунд.
“Well, how is it to be then?” asked Luzhin, looking intently at her.
— Ну-с, так как же-с? — спросил Лужин, пристально смотря на нее.
“I don’t know.... I know nothing about it,” Sonia articulated faintly at last.
— Я не знаю… Я ничего не знаю… — слабым голосом проговорила наконец Соня.
“No, you know nothing?” Luzhin repeated and again he paused for some seconds. “Think a moment, mademoiselle,” he began severely, but still, as it were, admonishing her. “Reflect, I am prepared to give you time for consideration. Kindly observe this: if I were not so entirely convinced I should not, you may be sure, with my experience venture to accuse you so directly. Seeing that for such direct accusation before witnesses, if false or even mistaken, I should myself in a certain sense be made responsible, I am aware of that. This morning I changed for my own purposes several five-per-cent securities for the sum of approximately three thousand roubles. The account is noted down in my pocket-book. On my return home I proceeded to count the money--as Mr. Lebeziatnikov will bear witness--and after counting two thousand three hundred roubles I put the rest in my pocket-book in my coat pocket. About five hundred roubles remained on the table and among them three notes of a hundred roubles each. At that moment you entered (at my invitation)--and all the time you were present you were exceedingly embarrassed; so that three times you jumped up in the middle of the conversation and tried to make off. Mr. Lebeziatnikov can bear witness to this. You yourself, mademoiselle, probably will not refuse to confirm my statement that I invited you through Mr. Lebeziatnikov, solely in order to discuss with you the hopeless and destitute position of your relative, Katerina Ivanovna (whose dinner I was unable to attend), and the advisability of getting up something of the nature of a subscription, lottery or the like, for her benefit. You thanked me and even shed tears. I describe all this as it took place, primarily to recall it to your mind and secondly to show you that not the slightest detail has escaped my recollection. Then I took a ten-rouble note from the table and handed it to you by way of first instalment on my part for the benefit of your relative. Mr. Lebeziatnikov saw all this. Then I accompanied you to the door--you being still in the same state of embarrassment--after which, being left alone with Mr. Lebeziatnikov I talked to him for ten minutes--then Mr. Lebeziatnikov went out and I returned to the table with the money lying on it, intending to count it and to put it aside, as I proposed doing before. To my surprise one hundred-rouble note had disappeared. Kindly consider the position. Mr. Lebeziatnikov I cannot suspect. I am ashamed to allude to such a supposition. I cannot have made a mistake in my reckoning, for the minute before your entrance I had finished my accounts and found the total correct. You will admit that recollecting your embarrassment, your eagerness to get away and the fact that you kept your hands for some time on the table, and taking into consideration your social position and the habits associated with it, I was, so to say, with horror and positively against my will, compelled to entertain a suspicion--a cruel, but justifiable suspicion! I will add further and repeat that in spite of my positive conviction, I realise that I run a certain risk in making this accusation, but as you see, I could not let it pass. I have taken action and I will tell you why: solely, madam, solely owing to your black ingratitude! Why! I invite you for the benefit of your destitute relative, I present you with my donation of ten roubles and you, on the spot, repay me for all that with such an action. It is too bad! You need a lesson. Reflect! Moreover, like a true friend I beg you--and you could have no better friend at this moment--think what you are doing, otherwise I shall be immovable! Well, what do you say?” “I have taken nothing,” Sonia whispered in terror, “you gave me ten roubles, here it is, take it.” Sonia pulled her handkerchief out of her pocket, untied a corner of it, took out the ten-rouble note and gave it to Luzhin.
— Нет? Не знаете? — переспросил Лужин и еще несколько секунд помолчал. — Подумайте, мадемуазель, — начал он строго, но все еще как будто увещевая, — обсудите, я согласен вам дать еще время на размышление. Извольте видеть-с: если б я не был так уверен, то уж, разумеется, при моей опытности, не рискнул бы так прямо вас обвинить; ибо за подобное, прямое и гласное, но ложное или даже только ошибочное обвинение я, в некотором смысле, сам отвечаю. Я это знаю-с. Утром сегодня я разменял, для своих надобностей, несколько пятипроцентных билетов на сумму, номинально, в три тысячи рублей. Расчет у меня записан в бумажнике. Придя домой, я — свидетель тому Андрей Семенович — стал считать деньги и, сосчитав две тысячи триста рублей, спрятал их в бумажник, а бумажник в боковой карман сюртука. На столе оставалось около пятисот рублей, кредитными билетами, и между ними три билета, во сто рублей каждый. В эту минуту прибыли вы (по моему зову) — и все время у меня пребывали потом в чрезвычайном смущении, так что даже три раза, среди разговора, вставали и спешили почему-то уйти, хотя разговор наш еще не был окончен. Андрей Семенович может все это засвидетельствовать. Вероятно, вы сами, мадемуазель, не откажитесь подтвердить и заявить, что призывал я вас, через Андрея Семеновича, единственно для того только, чтобы переговорить с вами о сиротском и беспомощном положении вашей родственницы, Катерины Ивановны (к которой я не мог прийти на поминки), и о том, как бы полезно было устроить в ее пользу что-нибудь вроде подписки, лотереи или подобного. Вы меня благодарили и даже прослезились (я рассказываю все так, как было, чтобы, во-первых, напомнить вам, а вовторых, показать вам, что из памяти моей не изгладилась ни малейшая черта). Затем я взял со стола десятирублевый кредитный билет и подал вам, от своего имени, для интересов вашей родственницы и в видах первого вспоможения. Все это видел Андрей Семенович. Затем я вас проводил до дверей, — все в том же, с вашей стороны, смущении, — после чего, оставшись наедине с Андреем Семеновичем и переговорив с ним минут около десяти, Андрей Семенович вышел, я же снова обратился к столу, с лежавшими на нем деньгами, с целью, сосчитав их, отложить, как и предполагал я прежде, особо. К удивлению моему, одного сторублевого билета, в числе прочих, не оказалось. Извольте же рассудить: заподозрить Андрея Семеновича я уж никак не могу-с; даже предположения стыжусь. Ошибиться в счете я тоже не мог, потому что, за минуту перед вашим приходом, окончив все счеты, я нашел итог верным. Согласитесь сами, что припоминая ваше смущение, торопливость уйти и то, что вы держали руки, некоторое время, на столе; взяв, наконец, в соображение общественное положение ваше и сопряженные с ним привычки, я, так сказать, с ужасом, и даже против воли моей, принужден был остановиться на подозрении, — конечно, жестоком, но — справедливом-с! Прибавлю еще и повторю, что, несмотря на всю мою очевидную уверенность, понимаю, что все-таки, в теперешнем обвинении моем, присутствует некоторый для меня риск. Но, как видите, я не оставил втуне; я восстал и скажу вам отчего: единственно, сударыня, единственно по причине чернейшей неблагодарности вашей! Как? Я же вас приглашаю в интересах беднейшей родственницы вашей, я же предоставляю вам посильное подаяние мое в десять рублей, и вы же, тут же, сейчас же, платите мне за все это подобным поступком! Нет-с, это уж нехорошо-с! Необходим урок-с. Рассудите же; мало того, как истинный друг ваш, прошу вас (ибо лучшего друга не может быть у вас в эту минуту), опомнитесь! Иначе, буду неумолим! Ну-с, итак? — Я ничего не брала у вас, — прошептала в ужасе Соня, — вы дали мне десять рублей, вот возьмите их. — Соня вынула из кармана платок, отыскала узелок, развязала его, вынула десятирублевую бумажку и протянула руку Лужину.
“And the hundred roubles you do not confess to taking?” he insisted reproachfully, not taking the note.
— А в остальных ста рублях вы так и не признаетесь? — укоризненно и настойчиво произнес он, не принимая билета.
Sonia looked about her. All were looking at her with such awful, stern, ironical, hostile eyes. She looked at Raskolnikov... he stood against the wall, with his arms crossed, looking at her with glowing eyes.
Соня осмотрелась кругом. Все глядели на нее с такими ужасными, строгими, насмешливыми, ненавистными лицами. Она взглянула на Раскольникова… тот стоял у стены, сложив накрест руки, и огненным взглядом смотрел на нее.
“Good God!” broke from Sonia.
— О господи! — вырвалось у Сони.
“Amalia Ivanovna, we shall have to send word to the police and therefore I humbly beg you meanwhile to send for the house porter,” Luzhin said softly and even kindly.
— Амалия Ивановна, надо будет дать знать в полицию, а потому покорнейше прошу вас, пошлите покамест за дворником, — тихо и даже ласково проговорил Лужин.
“Gott der Barmherzige! I knew she was the thief,” cried Amalia Ivanovna, throwing up her hands.
— Гот дер бармгерциге! Я так и зналь, что она вороваль! — всплеснула руками Амалия Ивановна.
“You knew it?” Luzhin caught her up, “then I suppose you had some reason before this for thinking so. I beg you, worthy Amalia Ivanovna, to remember your words which have been uttered before witnesses.”
— Вы так и знали? — подхватил Лужин, — стало быть, уже и прежде имели хотя бы некоторые основания так заключать. Прошу вас, почтеннейшая Амалия Ивановна, запомнить слова ваши, произнесенные, впрочем, при свидетелях.
There was a buzz of loud conversation on all sides. All were in movement.
Со всех сторон поднялся вдруг громкий говор. Все зашевелились.
“What!” cried Katerina Ivanovna, suddenly realising the position, and she rushed at Luzhin. “What! You accuse her of stealing? Sonia? Ah, the wretches, the wretches!” And running to Sonia she flung her wasted arms round her and held her as in a vise.
— Ка-а-к! — вскрикнула вдруг, опомнившись, Катерина Ивановна и — точно сорвалась — бросилась к Лужину, — как! Вы ее в покраже обвиняете? Это Соню-то? Ах, подлецы, подлецы! — И бросившись к Соне, она, как в тисках, обняла ее иссохшими руками.
“Sonia! how dared you take ten roubles from him? Foolish girl! Give it to me! Give me the ten roubles at once--here!”
— Соня! Как ты смела брать от него десять рублей! О, глупая! Подай сюда! Подай сейчас эти десять рублей — вот!
And snatching the note from Sonia, Katerina Ivanovna crumpled it up and flung it straight into Luzhin’s face. It hit him in the eye and fell on the ground. Amalia Ivanovna hastened to pick it up. Pyotr Petrovitch lost his temper.
И, выхватив у Сони бумажку, Катерина Ивановна скомкала ее в руках и бросила наотмашь прямо в лицо Лужина. Катышек попал в глаз и отскочил на пол. Амалия Ивановна бросилась поднимать деньги. Петр Петрович рассердился.
“Hold that mad woman!” he shouted.
— Удержите эту сумасшедшую! — закричал он.
At that moment several other persons, besides Lebeziatnikov, appeared in the doorway, among them the two ladies.
В дверях, в эту минуту, рядом с Лебезятниковым показалось и еще несколько лиц, между которыми выглядывали и обе приезжие дамы.
“What! Mad? Am I mad? Idiot!” shrieked Katerina Ivanovna. “You are an idiot yourself, pettifogging lawyer, base man! Sonia, Sonia take his money! Sonia a thief! Why, she’d give away her last penny!” and Katerina Ivanovna broke into hysterical laughter. “Did you ever see such an idiot?” she turned from side to side. “And you too?” she suddenly saw the landlady, “and you too, sausage eater, you declare that she is a thief, you trashy Prussian hen’s leg in a crinoline! She hasn’t been out of this room: she came straight from you, you wretch, and sat down beside me, everyone saw her. She sat here, by Rodion Romanovitch. Search her! Since she’s not left the room, the money would have to be on her! Search her, search her! But if you don’t find it, then excuse me, my dear fellow, you’ll answer for it! I’ll go to our Sovereign, to our Sovereign, to our gracious Tsar himself, and throw myself at his feet, to-day, this minute! I am alone in the world! They would let me in! Do you think they wouldn’t? You’re wrong, I will get in! I will get in! You reckoned on her meekness! You relied upon that! But I am not so submissive, let me tell you! You’ve gone too far yourself. Search her, search her!”
— Как! Сумасшедшую? Это я-то сумасшедшая? Дуррак! — взвизгнула Катерина Ивановна. — Сам ты дурак, крючок судейский, низкий человек! Соня, Соня возьмет у него деньги! Это Соня-то воровка! Да она еще тебе даст, дурак! — И Катерина Ивановна истерически захохотала. — Видали ль вы дурака? — бросалась она во все стороны, показывая всем на Лужина. — Как! И ты тоже? — увидала она хозяйку, — и ты туда же, колбасница, подтверждаешь, что она «вороваль», подлая ты прусская куриная нога в кринолине! Ах вы! Ах вы! Да она и из комнаты-то не выходила и, как пришла от тебя, подлеца, тут же рядом подле Родиона Романовича и села!.. Обыщите ее! Коль она никуда не выходила, стало быть, деньги должны быть при ней! Ищи же, ищи, ищи! Только если ты не найдешь, то уж извини, голубчик, ответишь! К государю, к государю, к самому царю побегу, милосердному, в ноги брошусь, сейчас же, сегодня же! я - сирота! Меня пустят! Ты думаешь, не пустят? Врешь, дойду! Дойду-у! Это ты на то, что она кроткая, рассчитывал? Ты на это понадеялся? Да я, брат, зато бойкая! Оборвешься! Ищи же! Ищи, ищи, ну, ищи!!
And Katerina Ivanovna in a frenzy shook Luzhin and dragged him towards Sonia.
И Катерина Ивановна, в исступлении, теребила Лужина, таща его к Соне.
“I am ready, I’ll be responsible... but calm yourself, madam, calm yourself. I see that you are not so submissive!... Well, well, but as to that...” Luzhin muttered, “that ought to be before the police... though indeed there are witnesses enough as it is.... I am ready.... But in any case it’s difficult for a man... on account of her sex.... But with the help of Amalia Ivanovna... though, of course, it’s not the way to do things.... How is it to be done?”
— Я готов-с и отвечаю… но уймитесь, сударыня, уймитесь! Я слишком вижу, что вы бойкая!.. Это… это… это как же-с? — бормотал Лужин, — это следует при полиции-с… хотя, впрочем, и теперь свидетелей слишком достаточно… Я готов-с… Но во всяком случае затруднительно мужчине… по причине пола… Если бы с помощью Амалии Ивановны… хотя, впрочем, так дело не делается… Это как же-с?
“As you will! Let anyone who likes search her!” cried Katerina Ivanovna. “Sonia, turn out your pockets! See! Look, monster, the pocket is empty, here was her handkerchief! Here is the other pocket, look! D’you see, d’you see?”
— Кого хотите! Пусть, кто хочет, тот и обыскивает! — кричала Катерина Ивановна, — Соня, вывороти им карманы! Вот, вот! Смотри, изверг, вот пустой, здесь платок лежал, карман пустой, видишь! Вот другой карман, вот, вот! Видишь, видишь!
And Katerina Ivanovna turned--or rather snatched--both pockets inside out. But from the right pocket a piece of paper flew out and describing a parabola in the air fell at Luzhin’s feet. Everyone saw it, several cried out. Pyotr Petrovitch stooped down, picked up the paper in two fingers, lifted it where all could see it and opened it. It was a hundred-rouble note folded in eight. Pyotr Petrovitch held up the note showing it to everyone.
И Катерина Ивановна не то что вывернула, а так и выхватила оба кармана, один за другим наружу. Но из второго, правого, кармана вдруг выскочила бумажка и, описав в воздухе параболу, упала к ногам Лужина. Это все видели; многие вскрикнули. Петр Петрович нагнулся, взял бумажку двумя пальцами с пола, поднял всем на вид и развернул. Это был сторублевый кредитный билет, сложенный в восьмую долю. Петр Петрович обвел кругом свою руку, показывая всем билет.
“Thief! Out of my lodging. Police, police!” yelled Amalia Ivanovna. “They must to Siberia be sent! Away!”
— Воровка! Вон с квартир! Полис, полис! — завопила Амалия Ивановна, - их надо Сибирь прогналь! Вон!
Exclamations arose on all sides. Raskolnikov was silent, keeping his eyes fixed on Sonia, except for an occasional rapid glance at Luzhin. Sonia stood still, as though unconscious. She was hardly able to feel surprise. Suddenly the colour rushed to her cheeks; she uttered a cry and hid her face in her hands.
Со всех сторон полетели восклицания. Раскольников молчал, не спуская глаз с Сони, изредка, но быстро переводя их на Лужина. Соня стояла на том же месте, как без памяти: она почти даже не была и удивлена. Вдруг краска залила ей все лицо; она вскрикнула и закрылась руками.
“No, it wasn’t I! I didn’t take it! I know nothing about it,” she cried with a heartrending wail, and she ran to Katerina Ivanovna, who clasped her tightly in her arms, as though she would shelter her from all the world.
— Нет, это не я! Я не брала! Я не знаю! — закричала она, разрывающим сердце воплем, и бросилась к Катерине Ивановне. Та схватила ее и крепко прижала к себе, как будто грудью желая защитить ее ото всех.
“Sonia! Sonia! I don’t believe it! You see, I don’t believe it!” she cried in the face of the obvious fact, swaying her to and fro in her arms like a baby, kissing her face continually, then snatching at her hands and kissing them, too, “you took it! How stupid these people are! Oh dear! You are fools, fools,” she cried, addressing the whole room, “you don’t know, you don’t know what a heart she has, what a girl she is! She take it, she? She’d sell her last rag, she’d go barefoot to help you if you needed it, that’s what she is! She has the yellow passport because my children were starving, she sold herself for us! Ah, husband, husband! Do you see? Do you see? What a memorial dinner for you! Merciful heavens! Defend her, why are you all standing still? Rodion Romanovitch, why don’t you stand up for her? Do you believe it, too? You are not worth her little finger, all of you together! Good God! Defend her now, at least!”
— Соня! Соня! Я не верю! Видишь, я не верю! — кричала (несмотря на всю очевидность) Катерина Ивановна, сотрясая ее в руках своих, как ребенка, целуя ее бессчетно, ловя ее руки и, так и впиваясь, целуя их. — Чтоб ты взяла! Да что это за глупые люди! О господи! Глупые вы, глупые, — кричала она, обращаясь ко всем, — да вы еще не знаете, не знаете, какое это сердце, какая это девушка! Она возьмет, она! Да она свое последнее платье скинет, продаст, босая пойдет, а вам отдаст, коль вам надо будет, вот она какая! Она и желтый-то билет получила, потому что мои же дети с голоду пропадали, себя за нас продала!.. Ах, покойник, покойник! Ах, покойник, покойник! Видишь? Видишь? Вот тебе поминки! Господи! Да защитите же ее, что ж вы стоите все! Родион Романович! Вы-то чего ж не заступитесь? Вы тоже, что ль верите? Мизинца вы ее не стоите, все, все, все, все! Господи! Да защити ж, наконец!
The wail of the poor, consumptive, helpless woman seemed to produce a great effect on her audience. The agonised, wasted, consumptive face, the parched blood-stained lips, the hoarse voice, the tears unrestrained as a child’s, the trustful, childish and yet despairing prayer for help were so piteous that everyone seemed to feel for her. Pyotr Petrovitch at any rate was at once moved to compassion.
Плач бедной, чахоточной, сиротливой Катерины Ивановны произвел, казалось, сильный эффект на публику. Тут было столько жалкого, столько страдающего в этом искривленном болью, высохшем чахоточном лице, в этих иссохших, запекшихся кровью губах, в этом хрипло кричащем голосе, в этом плаче навзрыд, подобном детскому плачу, в этой доверчивой, детской и вместе с тем отчаянной мольбе защитить, что, казалось, все пожалели несчастную. По крайней мере, Петр Петрович тотчас же пожалел.
“Madam, madam, this incident does not reflect upon you!” he cried impressively, “no one would take upon himself to accuse you of being an instigator or even an accomplice in it, especially as you have proved her guilt by turning out her pockets, showing that you had no previous idea of it. I am most ready, most ready to show compassion, if poverty, so to speak, drove Sofya Semyonovna to it, but why did you refuse to confess, mademoiselle? Were you afraid of the disgrace? The first step? You lost your head, perhaps? One can quite understand it.... But how could you have lowered yourself to such an action? Gentlemen,” he addressed the whole company, “gentlemen! Compassionate and, so to say, commiserating these people, I am ready to overlook it even now in spite of the personal insult lavished upon me! And may this disgrace be a lesson to you for the future,” he said, addressing Sonia, “and I will carry the matter no further. Enough!”
— Сударыня! Сударыня! — восклицал он внушительным голосом, — до вас этот факт не касается! Никто не решится вас обвинить в умысле или в соглашении, тем паче что вы же и обнаружили, выворотив карман: стало быть, ничего не предполагали. Весьма и весьма готов сожалеть, если, так сказать, нищета подвигла и Софью Семеновну, но для чего же, мадемуазель, вы не хотели сознаться? Позора убоялись? Первый шаг? Потерялись, может быть? Дело понятное-с; очень понятное-с… Но, однако, для чего же было пускаться в такие качества! Господа! — обратился он ко всем присутствующим, — господа! Сожалея и, так сказать, соболезнуя, я, пожалуй, готов простить, даже теперь, несмотря на полученные личные оскорбления. Да послужит же, мадемуазель, теперешний стыд вам уроком на будущее, — обратился он к Соне, — а я дальнейшее оставлю втуне и, так и быть, прекращаю. Довольно!
Pyotr Petrovitch stole a glance at Raskolnikov. Their eyes met, and the fire in Raskolnikov’s seemed ready to reduce him to ashes. Meanwhile Katerina Ivanovna apparently heard nothing. She was kissing and hugging Sonia like a madwoman. The children, too, were embracing Sonia on all sides, and Polenka--though she did not fully understand what was wrong--was drowned in tears and shaking with sobs, as she hid her pretty little face, swollen with weeping, on Sonia’s shoulder.
Петр Петрович искоса посмотрел на Раскольникова. Взгляды их встретились. Горящий взгляд Раскольникова готов был испепелить его. Между тем Катерина Ивановна, казалось, ничего больше и не слыхала: она обнимала и целовала Соню, как безумная. Дети тоже обхватили со всех сторон Соню своими ручонками, а Полечка, — не совсем понимавшая, впрочем, в чем дело, - казалось, вся так и утопала в слезах, надрываясь от рыданий и спрятав свое распухшее от плача хорошенькое личико на плече Сони.
“How vile!” a loud voice cried suddenly in the doorway.
— Как это низко! — раздался вдруг громкий голос в дверях.
Pyotr Petrovitch looked round quickly.
Петр Петрович быстро оглянулся.
“What vileness!” Lebeziatnikov repeated, staring him straight in the face.
— Какая низость! — повторил Лебезятников, пристально смотря ему в глаза.
Pyotr Petrovitch gave a positive start--all noticed it and recalled it afterwards. Lebeziatnikov strode into the room.
Петр Петрович даже как будто вздрогнул. Это заметили все. (Потом об этом вспоминали.) Лебезятников шагнул в комнату.
“And you dared to call me as witness?” he said, going up to Pyotr Petrovitch.
— И вы осмелились меня в свидетели поставить? — сказал он, подходя к Петру Петровичу.
“What do you mean? What are you talking about?” muttered Luzhin.
— Что это значит, Андрей Семенович? Про что такое вы говорите? - пробормотал Лужин.
“I mean that you... are a slanderer, that’s what my words mean!” Lebeziatnikov said hotly, looking sternly at him with his short-sighted eyes. He was extremely angry. Raskolnikov gazed intently at him, as though seizing and weighing each word. Again there was a silence. Pyotr Petrovitch indeed seemed almost dumbfounded for the first moment.
— То значит, что вы… клеветник, вот что значат мои слова! — горячо проговорил Лебезятников, строго смотря на него своими подслеповатыми глазками. Он был ужасно рассержен. Раскольников так и впился в него глазами, как бы подхватывая и взвешивая каждое слово. Опять снова воцарилось молчание. Петр Петрович почти даже потерялся, особенно в первое мгновение.
“If you mean that for me,...” he began, stammering. “But what’s the matter with you? Are you out of your mind?”
— Если это вы мне… — начал он, заикаясь, — да что с вами? В уме ли вы?
“I’m in my mind, but you are a scoundrel! Ah, how vile! I have heard everything. I kept waiting on purpose to understand it, for I must own even now it is not quite logical.... What you have done it all for I can’t understand.”
— Я-то в уме-с, а вот вы так… мошенник! Ах, как это низко! Я все слушал, я нарочно все ждал, чтобы все понять, потому что, признаюсь, даже до сих пор оно не совсем логично… Но для чего вы все это сделали — не понимаю.
“Why, what have I done then? Give over talking in your nonsensical riddles! Or maybe you are drunk!”
— Да что я сделал такое! Перестанете ли вы говорить вашими вздорными загадками! Или вы, может, выпивши?
“You may be a drunkard, perhaps, vile man, but I am not! I never touch vodka, for it’s against my convictions. Would you believe it, he, he himself, with his own hands gave Sofya Semyonovna that hundred-rouble note--I saw it, I was a witness, I’ll take my oath! He did it, he!” repeated Lebeziatnikov, addressing all.
— Это вы, низкий человек, может быть, пьете, а не я! Я и водки никогда не пью, потому что это не в моих убеждениях! Вообразите, он, он сам, своими собственными руками отдал этот сторублевый билет Софье Семеновне, — я видел, я свидетель, я присягу приму! Он, он! — повторял Лебезятников, обращаясь ко всем и каждому.
“Are you crazy, milksop?” squealed Luzhin. “She is herself before you--she herself here declared just now before everyone that I gave her only ten roubles. How could I have given it to her?”
— Да вы рехнулись иль нет, молокосос? — взвизгнул Лужин, — она здесь сама перед вами, налицо, — она сама здесь, сейчас, при всех подтвердила, что, кроме десяти рублей, ничего от меня не получала. Каким же образом мог я ей передать, после этого?
“I saw it, I saw it,” Lebeziatnikov repeated, “and though it is against my principles, I am ready this very minute to take any oath you like before the court, for I saw how you slipped it in her pocket. Only like a fool I thought you did it out of kindness! When you were saying good-bye to her at the door, while you held her hand in one hand, with the other, the left, you slipped the note into her pocket. I saw it, I saw it!”
— Я видел, видел! — кричал и подтверждал Лебезятников, — и хоть это против моих убеждений, но я готов сей же час принять в суде какую угодно присягу, потому что я видел, как вы ей тихонько подсунули! Только я-то, дурак, подумал, что вы из благодеяния подсунули! В дверях, прощаясь с нею, когда она повернулась и когда вы ей жали одной рукой руку, другою, левой, вы и положили ей тихонько в карман бумажку. Я видел! Видел!
Luzhin turned pale.
Лужин побледнел.
“What lies!” he cried impudently, “why, how could you, standing by the window, see the note? You fancied it with your short-sighted eyes. You are raving!”
— Что вы врете! — дерзко вскричал он, — да и как вы могли, стоя у окна, разглядеть бумажку? Вам померещилось… на подслепые глаза. Вы бредите!
“No, I didn’t fancy it. And though I was standing some way off, I saw it all. And though it certainly would be hard to distinguish a note from the window--that’s true--I knew for certain that it was a hundred-rouble note, because, when you were going to give Sofya Semyonovna ten roubles, you took up from the table a hundred-rouble note (I saw it because I was standing near then, and an idea struck me at once, so that I did not forget you had it in your hand). You folded it and kept it in your hand all the time. I didn’t think of it again until, when you were getting up, you changed it from your right hand to your left and nearly dropped it! I noticed it because the same idea struck me again, that you meant to do her a kindness without my seeing. You can fancy how I watched you and I saw how you succeeded in slipping it into her pocket. I saw it, I saw it, I’ll take my oath.”
— Нет, не померещилось! И хоть я и далеко стоял, но я все, все видел, и хоть от окна действительно трудно разглядеть бумажку, — это вы правду говорите, — но я, по особому случаю, знал наверно, что это именно сторублевый билет, потому что, когда вы стали давать Софье Семеновне десятирублевую бумажку, — я видел сам, — вы тогда же взяли со стола сторублевый билет (это я видел, потому что я тогда близко стоял, и так как у меня тотчас явилась одна мысль, то потому я и не забыл, что у вас в руках билет). Вы его сложили и держали, зажав в руке, все время. Потом я было опять забыл, но когда вы стали вставать, то из правой переложили в левую и чуть не уронили; я тут опять вспомнил, потому что мне тут опять пришла та же мысль, именно, что вы хотите, тихонько от меня, благодеяние ей сделать. Можете представить, как я стал следить, — ну и увидел, как удалось вам всунуть ей в карман. Я видел, видел, я присягу приму!
Lebeziatnikov was almost breathless. Exclamations arose on all hands chiefly expressive of wonder, but some were menacing in tone. They all crowded round Pyotr Petrovitch. Katerina Ivanovna flew to Lebeziatnikov. “I was mistaken in you! Protect her! You are the only one to take her part! She is an orphan. God has sent you!”
Лебезятников чуть не задыхался. Со всех сторон стали раздаваться разнообразные восклицания, всего больше означавшие удивление; но послышались восклицания, принимавшие и грозный тон. Все затеснились к Петру Петровичу. Катерина Ивановна кинулась к Лебезятникову. — Андрей Семенович! Я в вас ошиблась! Защитите ее! Один вы за нее! Она сирота, вас бог послал! Андрей Семенович, голубчик, батюшка!
Katerina Ivanovna, hardly knowing what she was doing, sank on her knees before him.
И Катерина Ивановна, почти не помня, что делает, бросилась перед ним на колени.
“A pack of nonsense!” yelled Luzhin, roused to fury, “it’s all nonsense you’ve been talking! ‘An idea struck you, you didn’t think, you noticed’--what does it amount to? So I gave it to her on the sly on purpose? What for? With what object? What have I to do with this...?”
— Дичь! — завопил взбешенный до ярости Лужин, — дичь вы все мелете, сударь. «Забыл, вспомнил, забыл» — что такое! Стало быть, я нарочно ей подложил? Для чего? С какою целью? Что общего у меня с этой…
“What for? That’s what I can’t understand, but that what I am telling you is the fact, that’s certain! So far from my being mistaken, you infamous criminal man, I remember how, on account of it, a question occurred to me at once, just when I was thanking you and pressing your hand. What made you put it secretly in her pocket? Why you did it secretly, I mean? Could it be simply to conceal it from me, knowing that my convictions are opposed to yours and that I do not approve of private benevolence, which effects no radical cure? Well, I decided that you really were ashamed of giving such a large sum before me. Perhaps, too, I thought, he wants to give her a surprise, when she finds a whole hundred-rouble note in her pocket. (For I know, some benevolent people are very fond of decking out their charitable actions in that way.) Then the idea struck me, too, that you wanted to test her, to see whether, when she found it, she would come to thank you. Then, too, that you wanted to avoid thanks and that, as the saying is, your right hand should not know... something of that sort, in fact. I thought of so many possibilities that I put off considering it, but still thought it indelicate to show you that I knew your secret. But another idea struck me again that Sofya Semyonovna might easily lose the money before she noticed it, that was why I decided to come in here to call her out of the room and to tell her that you put a hundred roubles in her pocket. But on my way I went first to Madame Kobilatnikov’s to take them the ‘General Treatise on the Positive Method’ and especially to recommend Piderit’s article (and also Wagner’s); then I come on here and what a state of things I find! Now could I, could I, have all these ideas and reflections if I had not seen you put the hundred-rouble note in her pocket?”
— Для чего? Вот этого-то я и сам не понимаю, а что я рассказываю истинный факт, то это верно! Я до того не ошибаюсь, мерзкий, преступный вы человек, что именно помню, как по этому поводу мне тотчас же тогда в голову вопрос пришел, именно в то время, как я вас благодарил и руку вам жал. Для чего же именно вы положили ей украдкой в карман? То есть почему именно украдкой? Неужели потому только, что хотели от меня скрыть, зная, что я противных убеждений и отрицаю частную благотворительность, ничего не исцеляющую радикально? Ну и решил, что вам действительно передо мной совестно такие куши давать, и, кроме того, может быть, подумал я, он хочет ей сюрприз сделать, удивить ее, когда она найдет у себя в кармане целых сто рублей. (Потому что иные благотворители очень любят этак размазывать свои благодеяния; я знаю.) Потом мне тоже подумалось, что вы хотите ее испытать, то есть придет ли она, найдя, благодарить? Потом, что хотите избежать благодарности и чтоб, ну, как это там говорится: чтоб правая рука, что ль, не знала… одним словом этак… Ну, да мало ль мне мыслей тогда пришло в голову, так что я положил все это обдумать потом, но все-таки почел неделикатным обнаружить перед вами, что знаю секрет. Но, однако, мне тотчас же пришел в голову опять еще вопрос: что Софья Семеновна, прежде чем заметит, пожалуй, чего доброго, потеряет деньги; вот почему я решился пойти сюда, вызвать ее и уведомить, что ей положили в карман сто рублей. Да мимоходом зашел прежде в нумер к госпожам Кобылятниковым, чтоб занести им «Общий вывод положительного метода» и особенно рекомендовать статью Пидерита (а впрочем, тоже и Вагнера); потом прихожу сюда, а тут вон какая история! Ну мог ли, мог ли я иметь все эти мысли и рассуждения, если б я действительно не видал, что вы вложили ей в карман сто рублей?
When Lebeziatnikov finished his long-winded harangue with the logical deduction at the end, he was quite tired, and the perspiration streamed from his face. He could not, alas, even express himself correctly in Russian, though he knew no other language, so that he was quite exhausted, almost emaciated after this heroic exploit. But his speech produced a powerful effect. He had spoken with such vehemence, with such conviction that everyone obviously believed him. Pyotr Petrovitch felt that things were going badly with him.
Когда Андрей Семенович кончил свои многословные рассуждения, с таким логическим выводом в заключении речи, то ужасно устал, и даже пот катился с его лица. Увы, он и по-русски-то не умел объясняться порядочно (не зная, впрочем, никакого другого языка), так что он весь, как-то разом, истощился, даже как будто похудел после своего адвокатского подвига. Тем не менее речь его произвела чрезвычайный эффект. Он говорил с таким азартом, с таким убеждением, что ему, видимо, все поверили. Петр Петрович почувствовал, что дело плохо.
“What is it to do with me if silly ideas did occur to you?” he shouted, “that’s no evidence. You may have dreamt it, that’s all! And I tell you, you are lying, sir. You are lying and slandering from some spite against me, simply from pique, because I did not agree with your free-thinking, godless, social propositions!”
— Какое мне дело, что вам в голову пришли там какие-то глупые вопросы, — вскричал он. — Это не доказательство-с! Вы могли все это сбредить во сне, вот и все-с! А я вам говорю, что вы лжете, сударь! Лжете и клевещете из какого-либо зла на меня, и именно по насердке за то, что я не соглашался на ваши вольнодумные и безбожные социальные предложения, вот что-с!
But this retort did not benefit Pyotr Petrovitch. Murmurs of disapproval were heard on all sides.
Но этот выверт не принес пользы Петру Петровичу. Напротив, послышался со всех сторон ропот.
“Ah, that’s your line now, is it!” cried Lebeziatnikov, “that’s nonsense! Call the police and I’ll take my oath! There’s only one thing I can’t understand: what made him risk such a contemptible action. Oh, pitiful, despicable man!”
— А, ты вот куда заехал! — крикнул Лебезятников. — Врешь! Зови полицию, а я присягу приму! Одного только понять не могу: для чего он рискнул на такой низкий поступок! О жалкий, подлый человек!
“I can explain why he risked such an action, and if necessary, I, too, will swear to it,” Raskolnikov said at last in a firm voice, and he stepped forward.
— Я могу объяснить, для чего он рискнул на такой поступок, и, если надо, сам присягу приму! — твердым голосом произнес, наконец, Раскольников и выступил вперед.
He appeared to be firm and composed. Everyone felt clearly, from the very look of him that he really knew about it and that the mystery would be solved.
Он был по-видимому тверд и спокоен. Всем как-то ясно стало, при одном только взгляде на него, что он действительно знает, в чем дело, и что дошло до развязки.
“Now I can explain it all to myself,” said Raskolnikov, addressing Lebeziatnikov. “From the very beginning of the business, I suspected that there was some scoundrelly intrigue at the bottom of it. I began to suspect it from some special circumstances known to me only, which I will explain at once to everyone: they account for everything. Your valuable evidence has finally made everything clear to me. I beg all, all to listen. This gentleman (he pointed to Luzhin) was recently engaged to be married to a young lady--my sister, Avdotya Romanovna Raskolnikov. But coming to Petersburg he quarrelled with me, the day before yesterday, at our first meeting and I drove him out of my room--I have two witnesses to prove it. He is a very spiteful man.... The day before yesterday I did not know that he was staying here, in your room, and that consequently on the very day we quarrelled--the day before yesterday--he saw me give Katerina Ivanovna some money for the funeral, as a friend of the late Mr. Marmeladov. He at once wrote a note to my mother and informed her that I had given away all my money, not to Katerina Ivanovna but to Sofya Semyonovna, and referred in a most contemptible way to the... character of Sofya Semyonovna, that is, hinted at the character of my attitude to Sofya Semyonovna. All this you understand was with the object of dividing me from my mother and sister, by insinuating that I was squandering on unworthy objects the money which they had sent me and which was all they had. Yesterday evening, before my mother and sister and in his presence, I declared that I had given the money to Katerina Ivanovna for the funeral and not to Sofya Semyonovna and that I had no acquaintance with Sofya Semyonovna and had never seen her before, indeed. At the same time I added that he, Pyotr Petrovitch Luzhin, with all his virtues, was not worth Sofya Semyonovna’s little finger, though he spoke so ill of her. To his question--would I let Sofya Semyonovna sit down beside my sister, I answered that I had already done so that day. Irritated that my mother and sister were unwilling to quarrel with me at his insinuations, he gradually began being unpardonably rude to them. A final rupture took place and he was turned out of the house. All this happened yesterday evening. Now I beg your special attention: consider: if he had now succeeded in proving that Sofya Semyonovna was a thief, he would have shown to my mother and sister that he was almost right in his suspicions, that he had reason to be angry at my putting my sister on a level with Sofya Semyonovna, that, in attacking me, he was protecting and preserving the honour of my sister, his betrothed. In fact he might even, through all this, have been able to estrange me from my family, and no doubt he hoped to be restored to favour with them; to say nothing of revenging himself on me personally, for he has grounds for supposing that the honour and happiness of Sofya Semyonovna are very precious to me. That was what he was working for! That’s how I understand it. That’s the whole reason for it and there can be no other!”
— Теперь я совершенно все себе уяснил, — продолжал Раскольников, обращаясь прямо к Лебезятникову. — С самого начала истории я уже стал подозревать, что тут какой-то мерзкий подвох; я стал подозревать вследствие некоторых особых обстоятельств, только мне одному известных, которые я сейчас и объясню всем: в них все дело! Вы же, Андрей Семенович, вашим драгоценным показанием окончательно уяснили мне все. Прошу всех, всех прислушать: этот господин (он указал на Лужина) сватался недавно к одной девице, и именно к моей сестре, Авдотье Романовне Раскольниковой. Но, приехав в Петербург, он, третьего дня, при первом нашем свидании, со мной поссорился, и я выгнал его от себя, чему есть два свидетеля. Этот человек очень зол… Третьего дня я еще и не знал, что он здесь стоит в нумерах, у вас, Андрей Семенович, и что, стало быть, в тот же самый день, как мы поссорились, то есть третьего же дня, он был свидетелем того, как я передал, в качестве приятеля покойного господина Мармеладова, супруге его Катерине Ивановне несколько денег на похороны. Он тотчас же написал моей матери записку и уведомил ее, что я отдал все деньги не Катерине Ивановне, а Софье Семеновне, и при этом в самых подлых выражениях упомянул о… о характере Софьи Семеновны, то есть намекнул на характер отношений моих к Софье Семеновне. Все это, как вы понимаете, с целью поссорить меня с матерью и сестрой, внушив им, что я расточаю, с неблагородными целями, их последние деньги, которыми они мне помогают. Вчера вечером, при матери и сестре, и в его присутствии, я восстановил истину, доказав, что передал деньги Катерине Ивановне на похороны, а не Софье Семеновне, и что с Софьей Семеновной третьего дня я еще и знаком даже не был и даже в лицо еще ее не видал. При этом я прибавил, что он, Петр Петрович Лужин, со всеми своими достоинствами, не стоит одного мизинца Софьи Семеновны, о которой он так дурно отзывается. На его вопрос: посадил ли бы я Софью Семеновну рядом с моей сестрой? — я ответил, что я уже это и сделал, того же дня. Разозлившись на то, что мать и сестра не хотят, по его наветам, со мною рассориться, он, слово за слово, начал говорить им непростительные дерзости. Произошел окончательный разрыв, и его выгнали из дому. Все это происходило вчера вечером. Теперь прошу особенного внимания: представьте себе, что если б ему удалось теперь доказать, что Софья Семеновна — воровка, то, во-первых, он доказал бы моей сестре и матери, что был почти прав в своих подозрениях; что он справедливо рассердился за то, что я поставил на одну доску мою сестру и Софью Семеновну; что, нападая на меня, он защищал, стало быть, и предохранял честь моей сестры, а своей невесты. Одним словом, через все это он даже мог вновь поссорить меня с родными и, уж конечно, надеялся опять войти у них в милость. Не говорю уже о том, что он мстил лично мне, потому что имеет основание предполагать, что честь и счастие Софьи Семеновны очень для меня дороги. Вот весь его расчет! Вот как я понимаю это дело! Вот вся причина, и другой быть не может!
It was like this, or somewhat like this, that Raskolnikov wound up his speech which was followed very attentively, though often interrupted by exclamations from his audience. But in spite of interruptions he spoke clearly, calmly, exactly, firmly. His decisive voice, his tone of conviction and his stern face made a great impression on everyone.
Так или почти так окончил Раскольников свою речь, часто прерывающуюся восклицаниями публики, слушавшей, впрочем, очень внимательно. Но, несмотря на все перерывы, он проговорил резко, спокойно, точно, ясно, твердо. Его резкий голос, его убежденный тон и строгое лицо произвели на всех чрезвычайный эффект.
“Yes, yes, that’s it,” Lebeziatnikov assented gleefully, “that must be it, for he asked me, as soon as Sofya Semyonovna came into our room, whether you were here, whether I had seen you among Katerina Ivanovna’s guests. He called me aside to the window and asked me in secret. It was essential for him that you should be here! That’s it, that’s it!”
— Так, так, это так! — в восторге подтверждал Лебезятников. — Это должно быть так, потому что он именно спрашивал меня, как только вошла к нам в комнату Софья Семеновна, «тут ли вы? Не видал ли я вас в числе гостей Катерины Ивановны?» Он отозвал меня для этого к окну и там потихоньку спросил. Стало быть, ему непременно надо было, чтобы тут были вы! Это так, это все так!
Luzhin smiled contemptuously and did not speak. But he was very pale. He seemed to be deliberating on some means of escape. Perhaps he would have been glad to give up everything and get away, but at the moment this was scarcely possible. It would have implied admitting the truth of the accusations brought against him. Moreover, the company, which had already been excited by drink, was now too much stirred to allow it. The commissariat clerk, though indeed he had not grasped the whole position, was shouting louder than anyone and was making some suggestions very unpleasant to Luzhin. But not all those present were drunk; lodgers came in from all the rooms. The three Poles were tremendously excited and were continually shouting at him: “The pan is a lajdak!” and muttering threats in Polish. Sonia had been listening with strained attention, though she too seemed unable to grasp it all; she seemed as though she had just returned to consciousness. She did not take her eyes off Raskolnikov, feeling that all her safety lay in him. Katerina Ivanovna breathed hard and painfully and seemed fearfully exhausted. Amalia Ivanovna stood looking more stupid than anyone, with her mouth wide open, unable to make out what had happened. She only saw that Pyotr Petrovitch had somehow come to grief. Raskolnikov was attempting to speak again, but they did not let him. Everyone was crowding round Luzhin with threats and shouts of abuse. But Pyotr Petrovitch was not intimidated. Seeing that his accusation of Sonia had completely failed, he had recourse to insolence:
Лужин молчал и презрительно улыбался. Впрочем, он был очень бледен. Казалось, что он обдумывал, как бы ему вывернуться. Может быть, он бы с удовольствием бросил все и ушел, но в настоящую минуту это было почти невозможно; это значило прямо сознаться в справедливости взводимых на него обвинений и в том, что он действительно оклеветал Софью Семеновну. К тому же и публика, и без того уже подпившая, слишком волновалась. Провиантский, хотя, впрочем, и не все понимавший, кричал больше всех и предлагал некоторые весьма неприятные для Лужина меры. Но были и не пьяные; сошлись и собрались изо всех комнат. Все три полячка' ужасно горячились и кричали ему беспрестанно: «пане лайдак!», причем бормотали еще какие-то угрозы по-польски. Соня слушала с напряжением, но как будто тоже не все понимала, точно просыпалась от обморока. Она только не спускала своих глаз с Раскольникова, чувствуя, что в нем вся ее защита. Катерина Ивановна трудно и хрипло дышала и была, казалось, в страшном изнеможении. Всех глупее стояла Амалия Ивановна, разинув рот и ровно ничего не смысля. Она только видела, что Петр Петрович как-то попался. Раскольников попросил было опять говорить, но ему уже не дали докончить: все кричали и теснились около Лужина с ругательствами и угрозами. Но Петр Петрович не струсил. Видя, что уже дело по обвинению Сони вполне проиграно, он прямо прибегнул к наглости.
“Allow me, gentlemen, allow me! Don’t squeeze, let me pass!” he said, making his way through the crowd. “And no threats, if you please! I assure you it will be useless, you will gain nothing by it. On the contrary, you’ll have to answer, gentlemen, for violently obstructing the course of justice. The thief has been more than unmasked, and I shall prosecute. Our judges are not so blind and... not so drunk, and will not believe the testimony of two notorious infidels, agitators, and atheists, who accuse me from motives of personal revenge which they are foolish enough to admit.... Yes, allow me to pass!”
— Позвольте, господа, позвольте; не теснитесь, дайте пройти! — говорил он, пробираясь сквозь толпу, — и сделайте одолжение, не угрожайте; уверяю вас, что ничего не будет, ничего не сделаете, не робкого десятка-с, а напротив, вы же, господа, ответите, что насилием прикрыли уголовное дело. Воровка более нежели изобличена, и я буду преследовать-с. В суде не так слепы и… не пьяны-с, и не поверят двум отъявленным безбожникам, возмутителям и вольнодумцам, обвиняющим меня, из личной мести, в чем сами они, по глупости своей, сознаются… Да-с, позвольте-с!
“Don’t let me find a trace of you in my room! Kindly leave at once, and everything is at an end between us! When I think of the trouble I’ve been taking, the way I’ve been expounding... all this fortnight!”
— Чтобы тотчас же духу вашего не было в моей комнате; извольте съезжать, и все между нами кончено! И как подумаю, что я же из кожи выбивался, ему излагал… целые две недели!..
“I told you myself to-day that I was going, when you tried to keep me; now I will simply add that you are a fool. I advise you to see a doctor for your brains and your short sight. Let me pass, gentlemen!”
— Да ведь я вам и сам, Андрей Семенович, давеча сказал, что съезжаю, когда вы еще меня удерживали; теперь же прибавлю только, что вы дурак-с. Желаю вам вылечить ваш ум и ваши подслепые глаза. Позвольте же, господа-с!
He forced his way through. But the commissariat clerk was unwilling to let him off so easily: he picked up a glass from the table, brandished it in the air and flung it at Pyotr Petrovitch; but the glass flew straight at Amalia Ivanovna. She screamed, and the clerk, overbalancing, fell heavily under the table. Pyotr Petrovitch made his way to his room and half an hour later had left the house. Sonia, timid by nature, had felt before that day that she could be ill-treated more easily than anyone, and that she could be wronged with impunity. Yet till that moment she had fancied that she might escape misfortune by care, gentleness and submissiveness before everyone. Her disappointment was too great. She could, of course, bear with patience and almost without murmur anything, even this. But for the first minute she felt it too bitter. In spite of her triumph and her justification--when her first terror and stupefaction had passed and she could understand it all clearly--the feeling of her helplessness and of the wrong done to her made her heart throb with anguish and she was overcome with hysterical weeping. At last, unable to bear any more, she rushed out of the room and ran home, almost immediately after Luzhin’s departure. When amidst loud laughter the glass flew at Amalia Ivanovna, it was more than the landlady could endure. With a shriek she rushed like a fury at Katerina Ivanovna, considering her to blame for everything.
Он протеснился; но провиантскому не хотелось так легко его выпустить, с одними только ругательствами: он схватил со стола стакан, размахнулся и пустил его в Петра Петровича; но стакан полетел прямо в Амалию Ивановну. Она взвизгнула, а провиантский, потеряв от размаху равновесие, тяжело повалился под стол. Петр Петрович прошел в свою комнату, и через полчаса его уже не было в доме. Соня, робкая от природы, и прежде знала, что ее легче погубить, чем кого бы то ни было, а уж обидеть ее всякий мог почти безнаказанно. Но всетаки, до самой этой минуты, ей казалось, что можно как-нибудь избегнуть беды — осторожностию, кротостию, покорностию перед всем и каждым. Разочарование ее было слишком тяжело. Она, конечно, с терпением и почти безропотно могла все перенести — даже это. Но в первую, минуту уж слишком тяжело стало. Несмотря на свое торжество и на свое оправдание, — когда прошел первый испуг и первый столбняк, когда она поняла и сообразила все ясно, — чувство беспомощности и обиды мучительно стеснило ей сердце. С ней началась истерика. Наконец, не выдержав, она бросилась вон из комнаты и побежала домой. Это было почти сейчас по уходе Лужина. Амалия Ивановна, когда в нее, при громком смехе присутствовавших, попал стакан, тоже не выдержала в чужом пиру похмелья. С визгом, как бешеная, кинулась она к Катерине Ивановне, считая ее во всем виноватою:
“Out of my lodgings! At once! Quick march!” And with these words she began snatching up everything she could lay her hands on that belonged to Katerina Ivanovna, and throwing it on the floor. Katerina Ivanovna, pale, almost fainting, and gasping for breath, jumped up from the bed where she had sunk in exhaustion and darted at Amalia Ivanovna. But the battle was too unequal: the landlady waved her away like a feather.
— Долой с квартир! Сейчас! Марш! — И с этими словами начала хватать все, что ни попалось ей под руку из вещей Катерины Ивановны, и скидывать на пол. Почти и без того убитая, чуть не в обмороке, задыхавшаяся, бледная, Катерина Ивановна вскочила с постели (на которую упала было в изнеможении) и бросилась на Амалию Ивановну. Но борьба была слишком неравна; та отпихнула ее, как перышко.
“What! As though that godless calumny was not enough--this vile creature attacks me! What! On the day of my husband’s funeral I am turned out of my lodging! After eating my bread and salt she turns me into the street, with my orphans! Where am I to go?” wailed the poor woman, sobbing and gasping. “Good God!” she cried with flashing eyes, “is there no justice upon earth? Whom should you protect if not us orphans? We shall see! There is law and justice on earth, there is, I will find it! Wait a bit, godless creature! Polenka, stay with the children, I’ll come back. Wait for me, if you have to wait in the street. We will see whether there is justice on earth!”
— Как! Мало того, что безбожно оклеветали, — эта тварь на меня же! Как! В день похорон мужа гонят с квартиры, после моего хлеба-соли, на улицу, с сиротами! Да куда я пойду! — вопила, рыдая и задыхаясь, бедная женщина. - Господи! — закричала вдруг она, засверкав глазами, — неужели ж нет справедливости! Кого ж тебе защищать, коль не нас, сирот? А вот, увидим! Есть на свете суд и правда, есть, я сыщу! Сейчас, подожди, безбожная тварь! Полечка, оставайся с детьми, я ворочусь. Ждите меня, хоть на улице! Увидим, есть ли на свете правда?
And throwing over her head that green shawl which Marmeladov had mentioned to Raskolnikov, Katerina Ivanovna squeezed her way through the disorderly and drunken crowd of lodgers who still filled the room, and, wailing and tearful, she ran into the street--with a vague intention of going at once somewhere to find justice. Polenka with the two little ones in her arms crouched, terrified, on the trunk in the corner of the room, where she waited trembling for her mother to come back. Amalia Ivanovna raged about the room, shrieking, lamenting and throwing everything she came across on the floor. The lodgers talked incoherently, some commented to the best of their ability on what had happened, others quarrelled and swore at one another, while others struck up a song....
И, накинув на голову тот самый зеленый драдедамовый платок, о котором упоминал в своем рассказе покойный Мармеладов, Катерина Ивановна протеснилась сквозь беспорядочную и пьяную толпу жильцов, все еще толпившихся в комнате, и с воплем и со слезами выбежала на улицу — с неопределенною целью где-то сейчас, немедленно и во что бы то ни стало найти справедливость. Полечка в страхе забилась с детьми в угол на сундук, где, обняв обоих маленьких, вся дрожа, стала ожидать прихода матери. Амалия Ивановна металась по комнате, визжала, причитала, швыряла все, что ни попадалось ей, на пол и буянила. Жильцы горланили кто в лес, кто по дрова - иные договаривали, что умели, о случившемся событии; другие ссорились и ругались; иные затянули песни…
“Now it’s time for me to go,” thought Raskolnikov. “Well, Sofya Semyonovna, we shall see what you’ll say now!”
«А теперь пора и мне! — подумал Раскольников. — Ну-тка, Софья Семеновна, посмотрим, что вы станете теперь говорить!»
And he set off in the direction of Sonia’s lodgings.
И он отправился на квартиру Сони.