He hurried to Svidrigaïlov’s. What he had to hope from that man he did not know. But that man had some hidden power over him. Having once recognised this, he could not rest, and now the time had come.
Он спешил к Свидригайлову. Чего он мог надеяться от этого человека — он и сам не знал. Но в этом человеке таилась какая-то власть над ним. Сознав это раз он уже не мог успокоиться, а теперь к тому же и пришло время.
On the way, one question particularly worried him: had Svidrigaïlov been to Porfiry’s?
Дорогой один вопрос особенно мучил его: был ли Свидригайлов у Порфирия?
As far as he could judge, he would swear to it, that he had not. He pondered again and again, went over Porfiry’s visit; no, he hadn’t been, of course he hadn’t.
Сколько он мог судить и в чем бы он присягнул — нет, не был! Он подумал еще и еще, припомнил все посещение Порфирия, сообразил: нет, не был, конечно, не был!
But if he had not been yet, would he go? Meanwhile, for the present he fancied he couldn’t. Why? He could not have explained, but if he could, he would not have wasted much thought over it at the moment. It all worried him and at the same time he could not attend to it. Strange to say, none would have believed it perhaps, but he only felt a faint vague anxiety about his immediate future. Another, much more important anxiety tormented him--it concerned himself, but in a different, more vital way. Moreover, he was conscious of immense moral fatigue, though his mind was working better that morning than it had done of late.
Но если не был еще, то пойдет или не пойдет он к Порфирию? Теперь покамест ему казалось, что не пойдет. Почему? Он не мог бы объяснить и этого, но если б и мог объяснить, то теперь он бы не стал над этим особенно ломать голову. Все это его мучило, и в то же время ему было как-то не до того. Странное дело, никто бы, может быть, не поверил этому, но о своей теперешней, немедленной судьбе он как-то слабо, рассеянно заботился. Его мучило что-то другое, гораздо более важное, чрезвычайное, — о нем же самом и не о ком другом, но что-то другое, что-то главное. К тому же он чувствовал беспредельную нравственную усталость, хотя рассудок его в это утро работал лучше, чем во все эти последние дни.
And was it worth while, after all that had happened, to contend with these new trivial difficulties? Was it worth while, for instance, to manoeuvre that Svidrigaïlov should not go to Porfiry’s? Was it worth while to investigate, to ascertain the facts, to waste time over anyone like Svidrigaïlov?
Да и стоило ль теперь, после всего, что было, стараться побеждать все эти новые мизерные затруднения? Стоило ль, например, стараться интриговать, чтобы Свидригайлов не ходил к Порфирию; изучать, разузнавать, терять время на какого-нибудь Свидригайлова?
Oh, how sick he was of it all!
О, как ему все это надоело!
And yet he was hastening to Svidrigaïlov; could he be expecting something new from him, information, or means of escape? Men will catch at straws! Was it destiny or some instinct bringing them together? Perhaps it was only fatigue, despair; perhaps it was not Svidrigaïlov but some other whom he needed, and Svidrigaïlov had simply presented himself by chance. Sonia? But what should he go to Sonia for now? To beg her tears again? He was afraid of Sonia, too. Sonia stood before him as an irrevocable sentence. He must go his own way or hers. At that moment especially he did not feel equal to seeing her. No, would it not be better to try Svidrigaïlov? And he could not help inwardly owning that he had long felt that he must see him for some reason.
А между тем он все-таки спешил к Свидригайлову; уж не ожидал ли он чего-нибудь от него нового, указаний, выхода? И за соломинку ведь хватаются! Не судьба ль, не инстинкт ли какой сводит их вместе? Может быть, эта была только усталость, отчаяние; может быть, надо было не Свидригайлова, а кого-то другого, а Свидригайлов только как тут подвернулся. Соня? Да и зачем бы он пошел теперь к Соне? Опять просить у ней ее слез? Да и страшна была ему Соня. Соня представляла собою неумолимый приговор, решение без перемены. Тут — или ее дорога, или его. Особенно в эту минуту он не в состоянии был ее видеть. Нет, не лучшее ли испытать Свидригайлова: что это такое? И он не мог не сознаться внутри, что и действительно тот на что-то ему давно уже как бы нужен.
But what could they have in common? Their very evil-doing could not be of the same kind. The man, moreover, was very unpleasant, evidently depraved, undoubtedly cunning and deceitful, possibly malignant. Such stories were told about him. It is true he was befriending Katerina Ivanovna’s children, but who could tell with what motive and what it meant? The man always had some design, some project.
Ну, однако ж, что' может быть между ними общего? Даже и злодейство не могло бы быть у них одинаково. Этот человек очень к тому же был неприятен, очевидно чрезвычайно развратен, непременно хитер и обманчив, может быть, очень зол. Про него ходят такие рассказы. Правда, он хлопотал за детей Катерины Ивановны; но кто знает, для чего и что это означает? У этого человека вечно какие-то намерения и проекты.
There was another thought which had been continually hovering of late about Raskolnikov’s mind, and causing him great uneasiness. It was so painful that he made distinct efforts to get rid of it. He sometimes thought that Svidrigaïlov was dogging his footsteps. Svidrigaïlov had found out his secret and had had designs on Dounia. What if he had them still? Wasn’t it practically certain that he had? And what if, having learnt his secret and so having gained power over him, he were to use it as a weapon against Dounia?
Мелькала постоянно во все эти дни у Раскольникова еще одна мысль и страшно его беспокоила, хотя он даже старался прогонять ее от себя, так она была тяжела для него! Он думал иногда: Свидригайлов все вертелся около него, да и теперь вертится; Свидригайлов узнал его тайну; Свидригайлов имел замыслы против Дуни. А если и теперь имеет? Почти наверное можно сказать, что да. А если теперь, узнав его тайну и таким образом получив над ним власть, он захочет употребить ее как оружие против Дуни?
This idea sometimes even tormented his dreams, but it had never presented itself so vividly to him as on his way to Svidrigaïlov. The very thought moved him to gloomy rage. To begin with, this would transform everything, even his own position; he would have at once to confess his secret to Dounia. Would he have to give himself up perhaps to prevent Dounia from taking some rash step? The letter? This morning Dounia had received a letter. From whom could she get letters in Petersburg? Luzhin, perhaps? It’s true Razumihin was there to protect her, but Razumihin knew nothing of the position. Perhaps it was his duty to tell Razumihin? He thought of it with repugnance.
Мысль эта иногда, даже во сне, мучила его, но в первый еще раз она явилась ему так сознательно ярко, как теперь, когда он шел к Свидригайлову. Одна уже мысль эта приводила его в мрачную ярость. Во-первых, тогда уже все изменится, даже в его собственном положении: следует тотчас же открыть тайну Дунечке. Следует, может быть, предать самого себя, чтоб отвлечь Дунечку от какого-нибудь неосторожного шага. Письмо? Нынче утром Дуня получила какое-то письмо! От кого в Петербурге могла бы она получать письма? (Лужин разве?) Правда, там стережет Разумихин; но Разумихин ничего не знает. Может быть, следует открыться и Разумихину? Раскольников с омерзением подумал об этом.
In any case he must see Svidrigaïlov as soon as possible, he decided finally. Thank God, the details of the interview were of little consequence, if only he could get at the root of the matter; but if Svidrigaïlov were capable... if he were intriguing against Dounia--then...
«Во всяком случае Свидригайлова надо увидать как можно скорее, — решил он про себя окончательно. — Слава богу, тут не так нужны подробности, сколько сущность дела; но если, если только способен он, если Свидригайлов что-нибудь интригует против Дуни, — то…»
Raskolnikov was so exhausted by what he had passed through that month that he could only decide such questions in one way; “then I shall kill him,” he thought in cold despair. A sudden anguish oppressed his heart, he stood still in the middle of the street and began looking about to see where he was and which way he was going. He found himself in X. Prospect, thirty or forty paces from the Hay Market, through which he had come. The whole second storey of the house on the left was used as a tavern. All the windows were wide open; judging from the figures moving at the windows, the rooms were full to overflowing. There were sounds of singing, of clarionet and violin, and the boom of a Turkish drum. He could hear women shrieking. He was about to turn back wondering why he had come to the X. Prospect, when suddenly at one of the end windows he saw Svidrigaïlov, sitting at a tea-table right in the open window with a pipe in his mouth. Raskolnikov was dreadfully taken aback, almost terrified. Svidrigaïlov was silently watching and scrutinising him and, what struck Raskolnikov at once, seemed to be meaning to get up and slip away unobserved. Raskolnikov at once pretended not to have seen him, but to be looking absent-mindedly away, while he watched him out of the corner of his eye. His heart was beating violently. Yet, it was evident that Svidrigaïlov did not want to be seen. He took the pipe out of his mouth and was on the point of concealing himself, but as he got up and moved back his chair, he seemed to have become suddenly aware that Raskolnikov had seen him, and was watching him. What had passed between them was much the same as what happened at their first meeting in Raskolnikov’s room. A sly smile came into Svidrigaïlov’s face and grew broader and broader. Each knew that he was seen and watched by the other. At last Svidrigaïlov broke into a loud laugh.
Раскольников до того устал за все это время, за весь этот месяц, что уже не мог разрешать теперь подобных вопросов иначе, как только одним решением: «Тогда я убью его», — подумал он в холодном отчаянии. Тяжелое чувство сдавило его сердце; он остановился посредине улицы и стал осматриваться: по какой дороге он идет и куда он зашел? Он находился на -ском проспекте, шагах в тридцати или в сорока от Сенной, которую прошел. Весь второй этаж дома налево был занят трактиром. Все окна были отворены настежь; трактир, судя по двигавшимся фигурам в окнах, был набит битком. В зале разливались песенки, звенели кларнет, скрипка и гремел турецкий барабан. Слышны были женские взвизги. Он было хотел пойти назад, недоумевая, зачем он повернул на -ский проспект, как вдруг, в одном из крайних отворенных окон трактира, увидел сидевшего у самого окна, за чайным столиком, с трубкою в зубах, Свидригайлова. Это страшно, до ужаса поразило его. Свидригайлов наблюдал и рассматривал его молча и, что тоже тотчас поразило Раскольникова, кажется, хотел было вставать, чтобы потихоньку успеть уйти, пока его не заметили. Раскольников тотчас сделал вид, что как будто и сам не заметил его и смотрит, задумавшись, в сторону, а сам продолжал его наблюдать краем глаза. Сердце его тревожно билось. Так и есть: Свидригайлов, очевидно, не хочет, чтоб его видели. Он отвел от губ трубку и уже хотел спрятаться; но, поднявшись и отодвинув стул, вероятно, вдруг заметил, что Раскольников его видит и наблюдает. Между ними произошло нечто похожее на сцену их первого свидания у Раскольникова, во время сна. Плутовская улыбка показалась на лице Свидригайлова и все более расширялась. И тот и другой знали, что оба видят и наблюдают друг друга. Наконец, Свидригайлов громко расхохотался.
“Well, well, come in if you want me; I am here!” he shouted from the window.
— Ну, ну! входите же, коли хотите; я здесь! — крикнул он из окна.
Raskolnikov went up into the tavern. He found Svidrigaïlov in a tiny back room, adjoining the saloon in which merchants, clerks and numbers of people of all sorts were drinking tea at twenty little tables to the desperate bawling of a chorus of singers. The click of billiard balls could be heard in the distance. On the table before Svidrigaïlov stood an open bottle and a glass half full of champagne. In the room he found also a boy with a little hand organ, a healthy-looking red-cheeked girl of eighteen, wearing a tucked-up striped skirt, and a Tyrolese hat with ribbons. In spite of the chorus in the other room, she was singing some servants’ hall song in a rather husky contralto, to the accompaniment of the organ.
Раскольников поднялся в трактир. Он нашел его в очень маленькой задней комнате, в одно окно, примыкавшей к большой зале, где на двадцати маленьких столиках, при криках отчаянного хора песенников, пили чай купцы, чиновники и множество всякого люда. Откуда-то долетал стук шаров на биллиарде. На столике пред Свидригайловым стояла початая бутылка шампанского и стакан, до половины полный вина. В комнатке находились еще мальчик-шарманщик, с маленьким ручным органчиком, и здоровая, краснощекая девушка в подтыканной полосатой юбке и в тирольской шляпке с лентами, певица, лет восемнадцати, которая, несмотря на хоровую песню в другой комнате, пела под аккомпанемент органщика, довольно сиплым контральтом, какую-то лакейскую песню…
“Come, that’s enough,” Svidrigaïlov stopped her at Raskolnikov’s entrance. The girl at once broke off and stood waiting respectfully. She had sung her guttural rhymes, too, with a serious and respectful expression in her face.
— Ну и довольно! — прервал ее Свидригайлов при входе Раскольникова. Девушка тотчас же оборвала и остановилась в почтительном ожидании. Пела она свою рифмованную лакейщину с каким-то серьезным и почтительным оттенком в лице.
“Hey, Philip, a glass!” shouted Svidrigaïlov.
— Эй, Филипп, стакан! — крикнул Свидригайлов.
“I won’t drink anything,” said Raskolnikov.
— Я не стану пить вина, — сказал Раскольников.
“As you like, I didn’t mean it for you. Drink, Katia! I don’t want anything more to-day, you can go.” He poured her out a full glass, and laid down a yellow note. Katia drank off her glass of wine, as women do, without putting it down, in twenty gulps, took the note and kissed Svidrigaïlov’s hand, which he allowed quite seriously. She went out of the room and the boy trailed after her with the organ. Both had been brought in from the street. Svidrigaïlov had not been a week in Petersburg, but everything about him was already, so to speak, on a patriarchal footing; the waiter, Philip, was by now an old friend and very obsequious. The door leading to the saloon had a lock on it. Svidrigaïlov was at home in this room and perhaps spent whole days in it. The tavern was dirty and wretched, not even second-rate.
— Как хотите, я не для вас. Пей, Катя! Сегодня ничего больше не понадобиться, ступай! — Он налил ей целый стакан вина и выложил желтенький билетик. Катя выпила стакан разом, как пьют вино женщины, то есть не отрываясь, в двадцати глотков, взяла билетик, поцеловала у Свидригайлова руку, которую тот весьма серьезно допустил поцеловать, и вышла из комнаты, а за нею потащился и мальчишка с органом. Оба они были приведены с улицы. Свидригайлов и недели не жил в Петербурге, а уж все около него было на какой-то патриархальной ноге. Трактирный лакей, Филипп, тоже был уже «знакомый» и подобострастничал. Дверь в залу запиралась; Свидригайлов в этой комнате был как у себя и проводил в ней, может быть, целые дни. Трактир был грязный, дрянной и даже не средней руки.
“I was going to see you and looking for you,” Raskolnikov began, “but I don’t know what made me turn from the Hay Market into the X. Prospect just now. I never take this turning. I turn to the right from the Hay Market. And this isn’t the way to you. I simply turned and here you are. It is strange!”
— Я к вам шел и вас отыскивал, — начал Раскольников, — но почему теперь я вдруг поворотил на -ский проспект с Сенной! Я никогда сюда не поворачиваю и не захожу. Я поворачиваю с Сенной направо. Да и дорога к вам не сюда. Только поворотил, вот и вы! Это странно!
“Why don’t you say at once ‘it’s a miracle’?”
— Зачем же вы прямо не скажете: это чудо!
“Because it may be only chance.”
— Потому что это, может быть, только случай.
“Oh, that’s the way with all you folk,” laughed Svidrigaïlov. “You won’t admit it, even if you do inwardly believe it a miracle! Here you say that it may be only chance. And what cowards they all are here, about having an opinion of their own, you can’t fancy, Rodion Romanovitch. I don’t mean you, you have an opinion of your own and are not afraid to have it. That’s how it was you attracted my curiosity.”
— Ведь какая складка у всего этого народа! — захохотал Свидригайлов, - не сознается, хоть бы даже внутри и верил чуду! Ведь уж сами говорите, что «может быть» только случай. И какие здесь все трусишки насчет своего собственного мнения, вы представить себе не можете, Родион Романыч! Я не про вас. Вы имеете собственное мнение и не струсили иметь его. Тем-то вы и завлекли мое любопытство.
“Nothing else?”
— Больше ничем?
“Well, that’s enough, you know,” Svidrigaïlov was obviously exhilarated, but only slightly so, he had not had more than half a glass of wine.
— Да и этого ведь довольно. Свидригайлов был, очевидно, в возбужденном состоянии, но всего только на капельку; вина выпил он всего только полстакана.
“I fancy you came to see me before you knew that I was capable of having what you call an opinion of my own,” observed Raskolnikov.
— Мне кажется, вы пришли ко мне раньше, чем узнали о том, что я способен иметь то, что вы называете собственным мнением, — заметил Раскольников.
“Oh, well, it was a different matter. Everyone has his own plans. And apropos of the miracle let me tell you that I think you have been asleep for the last two or three days. I told you of this tavern myself, there is no miracle in your coming straight here. I explained the way myself, told you where it was, and the hours you could find me here. Do you remember?”
— Ну, тогда было дело другое. У всякого свои шаги. А насчет чуда скажу вам, что вы, кажется, эти последние два-три дня проспали. Я вам сам назначил этот трактир и никакого тут чуда не было, что вы прямо пришли; сам растолковал всю дорогу, рассказал место, где он стоит, и часы, в которые можно меня здесь застать. Помните?
“I don’t remember,” answered Raskolnikov with surprise.
— Забыл, — отвечал с удивлением Раскольников.
“I believe you. I told you twice. The address has been stamped mechanically on your memory. You turned this way mechanically and yet precisely according to the direction, though you are not aware of it. When I told you then, I hardly hoped you understood me. You give yourself away too much, Rodion Romanovitch. And another thing, I’m convinced there are lots of people in Petersburg who talk to themselves as they walk. This is a town of crazy people. If only we had scientific men, doctors, lawyers and philosophers might make most valuable investigations in Petersburg each in his own line. There are few places where there are so many gloomy, strong and queer influences on the soul of man as in Petersburg. The mere influences of climate mean so much. And it’s the administrative centre of all Russia and its character must be reflected on the whole country. But that is neither here nor there now. The point is that I have several times watched you. You walk out of your house--holding your head high--twenty paces from home you let it sink, and fold your hands behind your back. You look and evidently see nothing before nor beside you. At last you begin moving your lips and talking to yourself, and sometimes you wave one hand and declaim, and at last stand still in the middle of the road. That’s not at all the thing. Someone may be watching you besides me, and it won’t do you any good. It’s nothing really to do with me and I can’t cure you, but, of course, you understand me.”
— Верю. Два раза я вам говорил. Адрес отчеканился у вас в памяти механически. Вы и повернули сюда механически, а между тем строго по адресу, сами того не зная. Я, и говоря-то вам тогда, не надеялся, что вы меня поняли. Очень уж вы себя выдаете, Родион Романыч. Да вот еще: я убежден, что в Петербурге много народу, ходя, говорят сами с собой. Это город полусумасшедших. Если б у нас были науки, то медики, юристы и философы могли бы сделать над Петербургом драгоценнейшие исследования, каждый по своей специальности. Редко где найдется столько мрачных, резких и странных влияний на душу человека, как в Петербурге. Чего стоят одни климатические влияния! Между тем это административный центр всей России, и характер его должен отражаться на всем. Но не в том теперь дело, а в том, что я уже несколько раз смотрел на вас сбоку. Вы выходите из дому — еще держите голову прямо. С двадцати шагов вы уже ее опускаете, руки складываете назад. Вы смотрите и, очевидно, ни пред собою, ни по бокам уже ничего не видите. Наконец, начинаете шевелить губами и разговаривать сами с собой, причем иногда вы высвобождаете руку и декламируете, наконец, останавливаетесь среди дороги надолго. Это очень нехорошо-с. Может быть, вас коекто и замечает, кроме меня, а уж это невыгодно. Мне, в сущности, все равно, и я вас не вылечу, но вы, конечно, меня понимаете.
“Do you know that I am being followed?” asked Raskolnikov, looking inquisitively at him.
— А вы знаете, что за мною следят? — спросил Раскольников, пытливо на него взглядывая.
“No, I know nothing about it,” said Svidrigaïlov, seeming surprised.
— Нет, ничего не знаю, — как бы с удивлением ответил Свидригайлов.
“Well, then, let us leave me alone,” Raskolnikov muttered, frowning.
— Ну так и оставим меня в покое, — нахмурившись, пробормотал Раскольников.
“Very good, let us leave you alone.”
— Хорошо, оставим вас в покое.
“You had better tell me, if you come here to drink, and directed me twice to come here to you, why did you hide, and try to get away just now when I looked at the window from the street? I saw it.”
— Скажите лучше, если вы сюда приходите пить и сами мне назначали два раза, чтоб я к вам сюда же пришел, то почему вы теперь, когда я смотрел в окно с улицы, прятались и хотели уйти? Я это очень хорошо заметил.
“He-he! And why was it you lay on your sofa with closed eyes and pretended to be asleep, though you were wide awake while I stood in your doorway? I saw it.”
— Хе-хе! А почему вы, когда я тогда стоял у вас на пороге, лежали на своей софе с закрытыми глазами и притворялись, что спите, тогда как вы вовсе не спали? Я это очень хорошо заметил.
“I may have had... reasons. You know that yourself.”
— Я мог иметь … причины… вы сами это знаете.
“And I may have had my reasons, though you don’t know them.”
— И я мог иметь свои причины, хотя вы их и не узнаете.
Raskolnikov dropped his right elbow on the table, leaned his chin in the fingers of his right hand, and stared intently at Svidrigaïlov. For a full minute he scrutinised his face, which had impressed him before. It was a strange face, like a mask; white and red, with bright red lips, with a flaxen beard, and still thick flaxen hair. His eyes were somehow too blue and their expression somehow too heavy and fixed. There was something awfully unpleasant in that handsome face, which looked so wonderfully young for his age. Svidrigaïlov was smartly dressed in light summer clothes and was particularly dainty in his linen. He wore a huge ring with a precious stone in it.
Раскольников опустил правый локоть на стол, подпер пальцами правой руки снизу свой подбородок и пристально уставился на Свидригайлова. Он рассматривал с минуту его лицо, которое всегда его поражало и прежде. Это было какое-то странное лицо, похожее как бы на маску: белое, румяное, с румяными, алыми губами, с светло-белокурою бородой и с довольно еще густыми белокурыми волосами. Глаза были как-то слишком голубые, а взгляд их как-то слишком тяжел и неподвижен. Что-то было, ужасно неприятное в этом красивом и чрезвычайно моложавом, судя по летам, лице. Одежда Свидригайлова была щегольская, летняя, легкая, в особенности щеголял он бельем. На пальце был огромный перстень с дорогим камнем.
“Have I got to bother myself about you, too, now?” said Raskolnikov suddenly, coming with nervous impatience straight to the point. “Even though perhaps you are the most dangerous man if you care to injure me, I don’t want to put myself out any more. I will show you at once that I don’t prize myself as you probably think I do. I’ve come to tell you at once that if you keep to your former intentions with regard to my sister and if you think to derive any benefit in that direction from what has been discovered of late, I will kill you before you get me locked up. You can reckon on my word. You know that I can keep it. And in the second place if you want to tell me anything--for I keep fancying all this time that you have something to tell me--make haste and tell it, for time is precious and very likely it will soon be too late.”
— Да неужели же мне и с вами еще тоже надо возиться, — сказал вдруг Раскольников, выходя с судорожным нетерпением прямо на открытую, — хотя вы, может быть, и самый опасный человек, если захотите вредить, да ято не хочу ломать себя больше. Я вам покажу сейчас, что не так дорожу собою, как вы, вероятно, думаете. Знайте же, я пришел к вам прямо сказать, что если вы держите свое прежнее намерение насчет моей сестры и если для этого думаете чем-нибудь воспользоваться из того, что открыто в последнее время, то я вас убью, прежде чем вы меня в острог посадите. Мое слово верно: вы знаете, что я сумею сдержать его. Второе, если хотите мне что-нибудь объявить, — потому что мне все это время казалось, что вы как будто хотите мне что-то сказать, — то объявляйте скорее, потому что время дорого и, может быть, очень скоро будет уже поздно.
“Why in such haste?” asked Svidrigaïlov, looking at him curiously.
— Да куда вы это так торопитесь? — спросил Свидригайлов, любопытно его разглядывая.
“Everyone has his plans,” Raskolnikov answered gloomily and impatiently.
— У всякого свои шаги, — мрачно и нетерпеливо проговорил Раскольников.
“You urged me yourself to frankness just now, and at the first question you refuse to answer,” Svidrigaïlov observed with a smile. “You keep fancying that I have aims of my own and so you look at me with suspicion. Of course it’s perfectly natural in your position. But though I should like to be friends with you, I shan’t trouble myself to convince you of the contrary. The game isn’t worth the candle and I wasn’t intending to talk to you about anything special.”
— Вы сами же вызывали сейчас на откровенность, а на первый же вопрос и отказываетесь отвечать, — заметил Свидригайлов с улыбкой. — Вам все кажется, что у меня какие-то цели, а потому и глядите на меня подозрительно. Что ж, это совершенно понятно в вашем положении. Но как я ни желаю сойтись с вами, я всетаки не возьму на себя труда разуверять вас в противном. Ей-богу, игра не стоит свеч, да и говорить-то с вами я ни о чем таком особенном не намеревался.
“What did you want me for, then? It was you who came hanging about me.”
— Зачем же я тогда вам так понадобился? Ведь вы же около меня ухаживали?
“Why, simply as an interesting subject for observation. I liked the fantastic nature of your position--that’s what it was! Besides, you are the brother of a person who greatly interested me, and from that person I had in the past heard a very great deal about you, from which I gathered that you had a great influence over her; isn’t that enough? Ha-ha-ha! Still I must admit that your question is rather complex, and is difficult for me to answer. Here, you, for instance, have come to me not only for a definite object, but for the sake of hearing something new. Isn’t that so? Isn’t that so?” persisted Svidrigaïlov with a sly smile. “Well, can’t you fancy then that I, too, on my way here in the train was reckoning on you, on your telling me something new, and on my making some profit out of you! You see what rich men we are!”
— Да просто как любопытный субъект для наблюдения. Мне понравились вы фантастичностью вашего положения — вот чем! Кроме того, вы брат особы, которая меня очень интересовала, и, наконец, от самой этой особы в свое время я ужасно много и часто слыхал о вас, из чего и заключил, что вы имеете над нею большое влияние; разве этого мало? Хе-хе-хе! Впрочем, сознаюсь, ваш вопрос для меня весьма сложен, и мне трудно на него вам ответить. Ну вот, например, ведь вы пошли ко мне теперь мало того что по делу, а за чем-нибудь новеньким? Ведь так? Ведь так? — настаивал Свидригайлов с плутовскою улыбкой, — ну, представьте же себе после этого, что я сам-то, еще ехав сюда, в вагоне, на вас же рассчитывал, что вы мне тоже скажете что-нибудь новенького и что от вас же удастся мне чем-нибудь позаимствоваться! Вот какие мы богачи!
“What profit could you make?”
— Чем это позаимствоваться?
“How can I tell you? How do I know? You see in what a tavern I spend all my time and it’s my enjoyment, that’s to say it’s no great enjoyment, but one must sit somewhere; that poor Katia now--you saw her?... If only I had been a glutton now, a club gourmand, but you see I can eat this.” He pointed to a little table in the corner where the remnants of a terrible-looking beef-steak and potatoes lay on a tin dish. “Have you dined, by the way? I’ve had something and want nothing more. I don’t drink, for instance, at all. Except for champagne I never touch anything, and not more than a glass of that all the evening, and even that is enough to make my head ache. I ordered it just now to wind myself up, for I am just going off somewhere and you see me in a peculiar state of mind. That was why I hid myself just now like a schoolboy, for I was afraid you would hinder me. But I believe,” he pulled out his watch, “I can spend an hour with you. It’s half-past four now. If only I’d been something, a landowner, a father, a cavalry officer, a photographer, a journalist... I am nothing, no specialty, and sometimes I am positively bored. I really thought you would tell me something new.”
— Да что вам сказать? Разве я знаю чем? Видите, в каком трактиришке все время просиживаю, и это мне всласть, то есть не то чтобы всласть, а так, надо же где-нибудь сесть. Ну, вот хоть эта бедная Катя — видели?.. Ну был бы я, например, хоть обжора, клубный гастроном, а то ведь вот что я могу есть! (Он ткнул пальцем в угол, где на маленьком столике, на жестяном блюдце, стояли остатки ужасного бифштекса с картофелем.) Кстати, обедали вы? Я перекусил и больше не хочу. Вина, например, совсем не пью. Кроме шампанского, никакого, да и шампанского-то в целый вечер один стакан, да и то голова болит. Это я теперь, чтобы подмонтироваться, велел подать, потому что я куда-то собираюсь, и вы видите меня в особом расположении духа. Я потому давеча и спрятался, как школьник, что думал, что вы мне помешаете; но, кажется (он вынул часы), могу пробыть с вами час; теперь половина пятого. Верите ли, хотя бы что-нибудь было; ну, помещиком быть, ну, отцом, ну, уланом, фотографом, журналистом… н-ничего, никакой специальности! Иногда даже скучно. Право, думал, что вы мне скажете что-нибудь новенького.
“But what are you, and why have you come here?”
— Да кто вы такой и зачем вы сюда приехали?
“What am I? You know, a gentleman, I served for two years in the cavalry, then I knocked about here in Petersburg, then I married Marfa Petrovna and lived in the country. There you have my biography!”
— Я кто такой? Вы знаете: дворянин, служил два года в кавалерии, потом так здесь в Петербурге шлялся, потом женился на Марфе Петровне и жил в деревне. Вот моя биография!
“You are a gambler, I believe?”
— Вы, кажется, игрок?
“No, a poor sort of gambler. A card-sharper--not a gambler.”
— Нет, какой я игрок. Шулер — не игрок.
“You have been a card-sharper then?”
— А вы были шулером?
“Yes, I’ve been a card-sharper too.”
— Да, был шулером.
“Didn’t you get thrashed sometimes?”
— Что же, вас бивали?
“It did happen. Why?”
— Случалось. А что?
“Why, you might have challenged them... altogether it must have been lively.”
— Ну, стало быть, вызвать на дуэль могли… да и вообще, оживляет.
“I won’t contradict you, and besides I am no hand at philosophy. I confess that I hastened here for the sake of the women.”
— Не противоречу вам и притом не мастер я философствовать. Признаюсь вам, я сюда больше насчет женщин поскорее приехал.
“As soon as you buried Marfa Petrovna?”
— Только что похоронили Марфу Петровну?
“Quite so,” Svidrigaïlov smiled with engaging candour. “What of it? You seem to find something wrong in my speaking like that about women?”
— Ну да, — улыбнулся с побеждающею откровенностию Свидригайлов. Так что ж? Вы, кажется, находите что-то дурное, что я о женщинах так говорю?
“You ask whether I find anything wrong in vice?”
— То есть нахожу я или нет дурное в разврате?
“Vice! Oh, that’s what you are after! But I’ll answer you in order, first about women in general; you know I am fond of talking. Tell me, what should I restrain myself for? Why should I give up women, since I have a passion for them? It’s an occupation, anyway.”
— В разврате! Ну вот вы куда! А впрочем, по порядку прежде отвечу вам насчет женщины вообще; знаете, я расположен болтать. Скажите, для чего я буду себя сдерживать? Зачем же бросать женщин, коли я хоть до них охотник? По крайней мере, занятие.
“So you hope for nothing here but vice?”
— Так вы здесь только на разврат один и надеетесь?
“Oh, very well, for vice then. You insist on its being vice. But anyway I like a direct question. In this vice at least there is something permanent, founded indeed upon nature and not dependent on fantasy, something present in the blood like an ever-burning ember, for ever setting one on fire and, maybe, not to be quickly extinguished, even with years. You’ll agree it’s an occupation of a sort.”
— Ну так что ж, ну и на разврат! Дался им разврат. Да люблю, по крайней мере, прямой вопрос. В этом разврате, по крайней мере, есть нечто постоянное, основанное даже на природе и не подтвержденное фантазии, нечто всегдашним разожженным угольком в крови прерывающее, вечно поджигающее, которое и долго еще, и с летами, может быть, не так скоро зальешь. Согласитесь сами, разве не занятие в своем роде?
“That’s nothing to rejoice at, it’s a disease and a dangerous one.”
— Чему же тут радоваться? Это болезнь, и опасная.
“Oh, that’s what you think, is it! I agree, that it is a disease like everything that exceeds moderation. And, of course, in this one must exceed moderation. But in the first place, everybody does so in one way or another, and in the second place, of course, one ought to be moderate and prudent, however mean it may be, but what am I to do? If I hadn’t this, I might have to shoot myself. I am ready to admit that a decent man ought to put up with being bored, but yet...”
— А, вот вы куда! Я согласен, что это болезнь, как и все переходящее через меру, — а тут непременно придется перейти через меру, — но ведь это, во-первых, у одного так, у другого иначе, а во-вторых, разумеется, во всем держи меру, расчет, хоть и подлый, но что же делать? Не будь этого, ведь этак застрелиться, пожалуй, пришлось бы. Я согласен, что порядочный человек обязан скучать, но ведь, однако ж…
“And could you shoot yourself?”
— А вы могли бы застрелиться?
“Oh, come!” Svidrigaïlov parried with disgust. “Please don’t speak of it,” he added hurriedly and with none of the bragging tone he had shown in all the previous conversation. His face quite changed. “I admit it’s an unpardonable weakness, but I can’t help it. I am afraid of death and I dislike its being talked of. Do you know that I am to a certain extent a mystic?”
— Ну вот! — с отвращением отпаривал Свидригайлов, — сделайте одолжение, не говорите мне, — прибавил он поспешно и даже без всякого фанфаронства, которое выказывалось во всех прежних его словах. Даже лицо его как будто изменилось. — Сознаюсь в непростительной слабости, но что делать: боюсь смерти и не люблю, когда говорят о ней. Знаете ли, что я мистик отчасти?
“Ah, the apparitions of Marfa Petrovna! Do they still go on visiting you?”
— А! призраки Марфы Петровны! Что ж, приходить продолжают?
“Oh, don’t talk of them; there have been no more in Petersburg, confound them!” he cried with an air of irritation. “Let’s rather talk of that... though... H’m! I have not much time, and can’t stay long with you, it’s a pity! I should have found plenty to tell you.”
— Ну их, не поминайте; в Петербурге еще не было; да и черт с ними! - вскричал он с каким-то раздражительным видом. — Нет, будемте лучше об этом… да впрочем… Гм! Эх, мало времени, не могу я с вами долго оставаться, а жаль! Было бы что сообщить.
“What’s your engagement, a woman?”
— А что у вас, женщина?
“Yes, a woman, a casual incident.... No, that’s not what I want to talk of.”
— Да, женщина, так, нечаянный один случай… нет, я не про то.
“And the hideousness, the filthiness of all your surroundings, doesn’t that affect you? Have you lost the strength to stop yourself?”
— Ну, а мерзость всей этой обстановки на вас уже не действует? Уже потеряли силу остановиться?
“And do you pretend to strength, too? He-he-he! You surprised me just now, Rodion Romanovitch, though I knew beforehand it would be so. You preach to me about vice and æsthetics! You--a Schiller, you--an idealist! Of course that’s all as it should be and it would be surprising if it were not so, yet it is strange in reality.... Ah, what a pity I have no time, for you’re a most interesting type! And, by-the-way, are you fond of Schiller? I am awfully fond of him.”
— А вы и на силу претендуете? Хе-хе-хе! Удивили же вы меня сейчас, Родион Романыч, хоть я заранее знал, что это так будет. Вы же толкуете мне о разврате и об эстетике! Вы — Шиллер, вы — идеалист! Все это, конечно, так и должно быть и надо бы удивляться, если б оно было иначе, но, однако ж, как-то все-таки странно в действительности… Ах, жаль, что времени мало, потому вы сами прелюбопытный субъект! А кстати, вы любите Шиллера? Я ужасно люблю.
“But what a braggart you are,” Raskolnikov said with some disgust.
— Но какой вы, однако же, фанфарон! — с некоторым отвращением произнес Раскольников.
“Upon my word, I am not,” answered Svidrigaïlov laughing. “However, I won’t dispute it, let me be a braggart, why not brag, if it hurts no one? I spent seven years in the country with Marfa Petrovna, so now when I come across an intelligent person like you--intelligent and highly interesting--I am simply glad to talk and, besides, I’ve drunk that half-glass of champagne and it’s gone to my head a little. And besides, there’s a certain fact that has wound me up tremendously, but about that I... will keep quiet. Where are you off to?” he asked in alarm.
— Ну, ей-богу же, нет! — хохоча отвечал Свидригайлов, — а впрочем, не спорю, пусть и фанфарон; но ведь почему же и не пофанфаронить, когда оно безобидно. Я семь лет прожил в деревне у Марфы Петровны, а потому, набросившись теперь на умного человека, как вы, — на умного и в высшей степени любопытного, просто рад поболтать, да кроме того, выпил эти полстакана вина и уже капельку в голову ударило. А главное, существует одно обстоятельство, которое меня очень монтировало, но о котором я… умолчу. Куда же вы? — с испугом спросил вдруг Свидригайлов.
Raskolnikov had begun getting up. He felt oppressed and stifled and, as it were, ill at ease at having come here. He felt convinced that Svidrigaïlov was the most worthless scoundrel on the face of the earth.
Раскольников стал было вставать. Ему сделалось и тяжело, и душно, и как-то неловко, что он пришел сюда. В Свидригайлове он убедился как в самом пустейшем и ничтожнейшем злодее в мире.
“A-ach! Sit down, stay a little!” Svidrigaïlov begged. “Let them bring you some tea, anyway. Stay a little, I won’t talk nonsense, about myself, I mean. I’ll tell you something. If you like I’ll tell you how a woman tried ‘to save’ me, as you would call it? It will be an answer to your first question indeed, for the woman was your sister. May I tell you? It will help to spend the time.”
— Э-эх! Посидите, остановитесь, — упрашивал Свидригайлов, — да велите себе принести хоть чаю. Ну посидите, не я не буду болтать вздору, о себе то есть. Я вам что-нибудь расскажу. Ну, хотите, я вам расскажу, как меня женщина, говоря вашим слогом, «спасала»? Это будет даже ответом на ваш первый вопрос, потому что особа эта — ваша сестра. Можно рассказывать? Да и время убьем.
“Tell me, but I trust that you...”
— Рассказывайте, но я надеюсь, вы…
“Oh, don’t be uneasy. Besides, even in a worthless low fellow like me, Avdotya Romanovna can only excite the deepest respect.”
— О, не беспокойтесь! Притом же Авдотья Романовна даже и в таком скверном и пустом человеке, как я, может вселить только одно глубочайшее уважение.