Stepan Trofimovitch's estate, as we used to call it (which consisted of fifty souls, reckoning in the old fashion, and bordered on Skvoreshniki), was not really his at all, but his first wife's, and so belonged now to his son Pyotr Stepanovitch Verhovensky. Stepan Trofimovitch was simply his trustee, and so, when the nestling was full-fledged, he had given his father a formal authorisation to manage the estate. This transaction was a profitable one for the young man. He received as much as a thousand roubles a year by way of revenue from the estate, though under the new regime it could not have yielded more than five hundred, and possibly not that. God knows how such an arrangement had arisen. The whole sum, however, was sent the young man by Varvara Petrovna, and Stepan Trofimovitch had nothing to do with a single rouble of it. On the other hand, the whole revenue from the land remained in his pocket, and he had, besides, completely ruined the estate, letting it to a mercenary rogue, and without the knowledge of Varvara Petrovna selling the timber which gave the estate its chief value. He had some time before sold the woods bit by bit. It was worth at least eight thousand, yet he had only received five thousand for it. But he sometimes lost too much at the club, and was afraid to ask Varvara Petrovna for the money. She clenched her teeth when she heard at last of everything. And now, all at once, his son announced that he was coming himself to sell his property for what he could get for it, and commissioned his father to take steps promptly to arrange the sale. It was clear that Stepan Trofimovitch, being a generous and disinterested man, felt ashamed of his treatment of ce cher enfant (whom he had seen for the last time nine years before as a student in Petersburg). The estate might originally have been worth thirteen or fourteen thousand. Now it was doubtful whether anyone would give five for it. No doubt Stepan Trofimovitch was fully entitled by the terms of the trust to sell the wood, and taking into account the incredibly large yearly revenue of a thousand roubles which had been sent punctually for so many years, he could have put up a good defence of his management. But Stepan Trofimovitch was a generous man of exalted impulses. A wonderfully fine inspiration occurred to his mind: when Petrusha returned, to lay on the table before him the maximum price of fifteen thousand roubles without a hint at the sums that had been sent him hitherto, and warmly and with tears to press ce cher fils to his heart, and so to make an end of all accounts between them. He began cautiously and indirectly unfolding this picture before Varvara Petrovna. He hinted that this would add a peculiarly noble note to their friendship... to their "idea." This would set the parents of the last generation--and people of the last generation generally--in such a disinterested and magnanimous light in comparison with the new frivolous and socialistic younger generation. He said a great deal more, but Varvara Petrovna was obstinately silent. At last she informed him airily that she was prepared to buy their estate, and to pay for it the maximum price, that is, six or seven thousand (though four would have been a fair price for it). Of the remaining eight thousand which had vanished with the woods she said not a word.
Так называемое у нас имение Степана Трофимовича (душ пятьдесят по старинному счету, и смежное со Скворешниками) было вовсе не его, а принадлежало первой его супруге, а стало быть, теперь их сыну, Петру Степановичу Верховенскому. Степан Трофимович только опекунствовал, а потому, когда птенец оперился, действовал по формальной от него доверенности на управление имением. Сделка для молодого человека была выгодная: он получал с отца в год до тысячи рублей в виде дохода с имения, тогда как оно при новых порядках не давало и пятисот (а может быть, и того менее). Бог знает как установились подобные отношения. Впрочем, всю эту тысячу целиком высылала Варвара Петровна, а Степан Трофимович ни единым рублем в ней не участвовал. Напротив, весь доход с землицы оставлял у себя в кармане и, кроме того, разорил ее вконец, сдав ее в аренду какому-то промышленнику и, тихонько от Варвары Петровны, продав на сруб рощу, то есть главную ее ценность. Эту рощицу он уже давно продавал урывками. Вся она стоила по крайней мере тысяч восемь, а он взял за нее только пять. Но он иногда слишком много проигрывал в клубе, а просить у Варвары Петровны боялся. Она скрежетала зубами, когда наконец обо всем узнала. И вдруг теперь сынок извещал, что приедет сам продать свои владения во что бы ни стало, а отцу поручал неотлагательно позаботиться о продаже. Ясное дело, что при благородстве и бескорыстии Степана Трофимовича ему стало совестно пред ce cher enfant ’ (которого он в последний раз видел целых девять лет тому назад, в Петербурге, студентом). Первоначально всё имение могло стоить тысяч тринадцать или четырнадцать, теперь вряд ли кто бы дал за него и пять. Без сомнения, Степан Трофимович имел полное право, по смыслу формальной доверенности, продать лес и, поставив в счет тысячерублевый невозможные ежегодный доход, столько лет высылавшийся аккуратно, сильно оградить себя при расчете. Но Степан Трофимович был благороден, со стремлениями высшими. В голове его мелькнула одна удивительно красивая мысль: когда приедет Петруша, вдруг благородно выложить на стол самый высший maximum цены, то есть даже пятнадцать тысяч, без малейшего намека на высылавшиеся до сих пор суммы, и крепко-крепко, со слезами, прижать к груди ce cher fils, чем и покончить все счеты. Отдаленно и осторожно начал он развертывать эту картинку пред Варварой Петровной. Он намекал, что это даже придаст какой-то особый, благородный оттенок их дружеской связи... их «идее». Это выставило бы в таком бескорыстном и великодушном виде прежних отцов и вообще прежних людей сравнительно с новою легкомысленною и социальною молодежью. Много еще он говорил, но Варвара Петровна всё отмалчивалась. Наконец сухо объявила ему, что согласна купить их землю и даст за нее maximum цены, то есть тысяч шесть, семь (и за четыре можно было купить). Об остальных же восьми тысячах, улетевших с рощей, не сказала ни слова.
This conversation took place a month before the match was proposed to him. Stepan Trofimovitch was overwhelmed, and began to ponder. There might in the past have been a hope that his son would not come, after all--an outsider, that is to say, might have hoped so. Stepan Trofimovitch as a father would have indignantly rejected the insinuation that he could entertain such a hope. Anyway queer rumours had hitherto been reaching us about Petrusha. To begin with, on completing his studies at the university six years before, he had hung about in Petersburg without getting work. Suddenly we got the news that he had taken part in issuing some anonymous manifesto and that he was implicated in the affair. Then he suddenly turned up abroad in Switzerland at Geneva--he had escaped, very likely.
Это случилось за месяц до сватовства. Степан Трофимович был поражен и начал задумываться. Прежде еще могла быть надежда, что сынок, пожалуй, и совсем не приедет,— то есть надежда, судя со стороны, по мнению кого-нибудь постороннего. Степан же Трофимович, как отец, с негодованием отверг бы самую мысль о подобной надежде. Как бы там ни было, но до сих пор о Петруше доходили к нам всё такие странные слухи. Сначала, кончив курс в университете, лет шесть тому назад, он слонялся в Петербурге без дела. Вдруг получилось у нас известие, что он участвовал в составлении какой-то подметной прокламации и притянут к делу. Потом, что он очутился вдруг за границей, в Швейцарии, в Женеве,— бежал чего доброго.
"It's surprising to me," Stepan Trofimovitch commented, greatly disconcerted. "Petrusha, c'est une si pauvre tête! He's good, noble-hearted, very sensitive, and I was so delighted with him in Petersburg, comparing him with the young people of to-day. But c'est un pauvre sire, tout de même.... And you know it all comes from that same half-bakedness, that sentimentality. They are fascinated, not by realism, but by the emotional ideal side of socialism, by the religious note in it, so to say, by the poetry of it... second-hand, of course. And for me, for me, think what it means! I have so many enemies here and more still there, they'll put it down to the father's influence. Good God! Petrusha a revolutionist! What times we live in!"
— Удивительно мне это,— проповедовал нам тогда Степан Трофимович, сильно сконфузившийся,— Петруша c’est une si pauvre tête! Он добр, благороден, очень чувствителен, и я так тогда, в Петербурге, порадовался, сравнив его с современною молодежью, но c’est un pauvre sire tout de même... И, знаете, всё от той же недосиженности, сентиментальности! Их пленяет не реализм, а чувствительная, идеальная сторона социализма, так сказать, религиозный оттенок его, поэзия его... с чужого голоса, разумеется. И, однако, мне-то, мне каково! У меня здесь столько врагов, там еще более, припишут влиянию отца... Боже!.. Петруша двигателем! В какие времена мы живем!
Very soon, however, Petrusha sent his exact address from Switzerland for money to be sent him as usual; so he could not be exactly an exile. And now, after four years abroad, he was suddenly making his appearance again in his own country, and announced that he would arrive shortly, so there could be no charge against him. What was more, someone seemed to be interested in him and protecting him. He wrote now from the south of Russia, where he was busily engaged in some private but important business. All this was capital, but where was his father to get that other seven or eight thousand, to make up a suitable price for the estate? And what if there should be an outcry, and instead of that imposing picture it should come to a lawsuit? Something told Stepan Trofimovitch that the sensitive Petrusha would not relinquish anything that was to his interest. "Why is it--as I've noticed," Stepan Trofimovitch whispered to me once, "why is it that all these desperate socialists and communists are at the same time such incredible skinflints, so avaricious, so keen over property, and, in fact, the more socialistic, the more extreme they are, the keener they are over property... why is it? Can that, too, come from sentimentalism?" I don't know whether there is any truth in this observation of Stepan Trofimovitch's. I only know that Petrusha had somehow got wind of the sale of the woods and the rest of it, and that Stepan Trofimovitch was aware of the fact. I happened, too, to read some of Petrusha's letters to his father. He wrote extremely rarely, once a year, or even less often. Only recently, to inform him of his approaching visit, he had sent two letters, one almost immediately after the other. All his letters were short, dry, consisting only of instructions, and as the father and son had, since their meeting in Petersburg, adopted the fashionable "thou" and "thee," Petrusha's letters had a striking resemblance to the missives that used to be sent by landowners of the old school from the town to their serfs whom they had left in charge of their estates. And now suddenly this eight thousand which would solve the difficulty would be wafted to him by Varvara Petrovna's proposition. And at the same time she made him distinctly feel that it never could be wafted to him from anywhere else. Of course Stepan Trofimovitch consented.
Петруша выслал, впрочем, очень скоро свой точный адрес из Швейцарии для обычной ему высылки денег: стало быть, нe совсем же был эмигрантом. И вот теперь, пробыв за границей года четыре, вдруг появляется опять в своем отечестве и извещает о скором своем прибытии: стало быть, ни в чем не обвинен. Мало того, даже как будто кто-то принимал в нем участие и покровительствовал ему. Он писал теперь с юга России, где находился по чьему-то частному, но важному поручению и об чем-то там хлопотал. Всё это было прекрасно, но, однако, где же взять остальные семь-восемь тысяч, чтобы составить приличный maximum цены за имение? А что если подымется крик и вместо величественной картины дойдет до процесса? Что-то говорило Степану Трофимовичу, что чувствительный Петруша не отступится от своих интересов. «Почему это, я заметил,— шепнул мне раз тогда Степан Трофимович,— почему это все эти отчаянные социалисты и коммунисты в то же время и такие неимоверные скряги, приобретатели, собственники, и даже так, что чем больше он социалист, чем дальше пошел, тем сильнее и собственник... почему это? Неужели тоже от сентиментальности?». Я не знаю, есть ли правда в этом замечании Степана Трофимовича; я знаю только, что Петруша имел некоторые сведения о продаже рощи и о прочем, а Степан Трофимович знал, что тот имеет эти сведения. Мне случалось тоже читать и Петрушины письма к отцу; писал он до крайности редко, раз в год и еще реже. Только в последнее время, уведомляя о близком своем приезде, прислал два письма, почти одно за другим. Все письма его были коротенькие, сухие, состояли из одних лишь распоряжений, и так как отец с сыном еще с самого Петербурга были, по-модному, на ты, то и письма Петруши решительно имели вид тех старинных предписаний прежних помещиков из столиц их дворовым людям, поставленным ими в управляющие их имений. И вдруг теперь эти восемь тысяч, разрешающие дело, вылетают из предложения Варвары Петровны, и при этом она дает ясно почувствовать, что они ниоткуда более и не могут вылететь. Разумеется, Степан Трофимович согласился.
He sent for me directly she had gone and shut himself up for the whole day, admitting no one else. He cried, of course, talked well and talked a great deal, contradicted himself continually, made a casual pun, and was much pleased with it. Then he had a slight attack of his "summer cholera"--everything in fact followed the usual course. Then he brought out the portrait of his German bride, now twenty years deceased, and began plaintively appealing to her: "Will you forgive me?" In fact he seemed somehow distracted. Our grief led us to get a little drunk. He soon fell into a sweet sleep, however. Next morning he tied his cravat in masterly fashion, dressed with care, and went frequently to look at himself in the glass. He sprinkled his handkerchief with scent, only a slight dash of it, however, and as soon as he saw Varvara Petrovna out of the window he hurriedly took another handkerchief and hid the scented one under the pillow.
Он тотчас же по ее уходе прислал за мной, а от всех других заперся на весь день. Конечно, поплакал, много и хорошо говорил, много и сильно сбивался, сказал случайно каламбур и остался им доволен, потом была легкая холерина,— одним словом, всё произошло в порядке. После чего он вытащил портрет своей уже двадцать лет тому назад скончавшейся немочки и жалобно начал взывать: «Простишь ли ты меня?». Вообще он был как-то сбит с толку. С горя мы немножко и выпили. Впрочем, он скоро и сладко заснул. Наутро мастерски повязал себе галстук, тщательно оделся и часто подходил смотреться в зеркало. Платок спрыснул духами, впрочем лишь чуть-чуть, и, только завидел Варвару Петровну в окно, поскорей взял другой платок, а надушенный спрятал под подушку.
"Excellent!" Varvara Petrovna approved, on receiving his consent. "In the first place you show a fine decision, and secondly you've listened to the voice of reason, to which you generally pay so little heed in your private affairs. There's no need of haste, however," she added, scanning the knot of his white tie, "for the present say nothing, and I will say nothing. It will soon be your birthday; I will come to see you with her. Give us tea in the evening, and please without wine or other refreshments, but I'll arrange it all myself. Invite your friends, but we'll make the list together. You can talk to her the day before, if necessary. And at your party we won't exactly announce it, or make an engagement of any sort, but only hint at it, and let people know without any sort of ceremony. And then the wedding a fortnight later, as far as possible without any fuss.... You two might even go away for a time after the wedding, to Moscow, for instance. I'll go with you, too, perhaps... The chief thing is, keep quiet till then."
— И прекрасно! — похвалила Варвара Петровна, выслушав его согласие.— Во-первых, благородная решимость, а во-вторых, вы вняли голосу рассудка, которому вы так редко внимаете в ваших частных делах. Спешить, впрочем, нечего,— прибавила она, разглядывая узел его белого галстука,— покамест молчите, и я буду молчать. Скоро день вашего рождения; я буду у вас вместе с нею. Сделайте вечерний чай и, пожалуйста, без вина и без закусок; впрочем, я сама всё устрою. Пригласите ваших друзей,— впрочем, мы вместе сделаем выбор. Накануне вы с нею переговорите, если надо будет; а на вашем вечере мы не то что объявим или там сговор какой-нибудь сделаем, а только так намекнем или дадим знать, безо всякой торжественности. А там недели через две и свадьба, по возможности без всякого шума... Даже обоим вам можно бы и уехать на время, тотчас из-под венца, хоть в Москву например. Я тоже, может быть, с вами поеду... А главное, до тех пор молчите.
Stepan Trofimovitch was surprised. He tried to falter that he could not do like that, that he must talk it over with his bride. But Varvara Petrovna flew at him in exasperation.
Степан Трофимович был удивлен. Он заикнулся было, что невозможно же ему так, что надо же переговорить с невестой, но Варвара Петровна раздражительно на него накинулась:
"What for? In the first place it may perhaps come to nothing."
— Это зачем? Во-первых, ничего еще, может быть, и не будет...
"Come to nothing!" muttered the bridegroom, utterly dumbfoundered.
— Как не будет! — пробормотал жених, совсем уже ошеломленный.
"Yes. I'll see.... But everything shall be as I've told you, and don't be uneasy. I'll prepare her myself. There's really no need for you. Everything necessary shall be said and done, and there's no need for you to meddle. Why should you? In what character? Don't come and don't write letters. And not a sight or sound of you, I beg. I will be silent too."
— Так. Я еще посмотрю... А впрочем, всё так будет, как я сказала, и не беспокойтесь, я сама ее приготовлю. Вам совсем незачем. Всё нужное будет сказано и сделано, а вам туда незачем. Для чего? Для какой роли? И сами не ходите и писем не пишите. И ни слуху ни духу, прошу вас. Я тоже буду молчать.
She absolutely refused to explain herself, and went away, obviously upset. Stepan Trofimovitch's excessive readiness evidently impressed her. Alas! he was utterly unable to grasp his position, and the question had not yet presented itself to him from certain other points of view. On the contrary a new note was apparent in him, a sort of conquering and jaunty air. He swaggered.
Она решительно не хотела объясняться и ушла видимо расстроенная. Кажется, чрезмерная готовность Степана Трофимовича поразила ее. Увы, он решительно не понимал своего положения, и вопрос еще не представился ему с некоторых других точек зрения. Напротив, явился какой-то новый тон, что-то победоносное и легкомысленное. Он куражился.
"I do like that!" he exclaimed, standing before me, and flinging wide his arms. "Did you hear? She wants to drive me to refusing at last. Why, I may lose patience, too, and... refuse! 'Sit still, there's no need for you to go to her.' But after all, why should I be married? Simply because she's taken an absurd fancy into her heart. But I'm a serious man, and I can refuse to submit to the idle whims of a giddy-woman! I have duties to my son and...and to myself! I'm making a sacrifice. Does she realise that? I have agreed, perhaps, because I am weary of life and nothing matters to me. But she may exasperate me, and then it will matter. I shall resent it and refuse. Et enfin, le ridicule...what will they say at the club? What will... what will... Laputin say? 'Perhaps nothing will come of it'--what a thing to say! That beats everything. That's really... what is one to say to that?... Je suis un forçat, un Badinguet, un man pushed to the wall...."
— Это мне нравится! — восклицал он, останавливаясь предо мной и разводя руками.— Вы слышали? Она хочет довести до того, чтоб я, наконец, не захотел. Ведь я тоже могу терпение потерять и... не захотеть! «Сидите, и нечего вам туда ходить», но почему я, наконец, непременно должен жениться? Потому только, что у ней явилась смешная фантазия? Но я человек серьезный и могу не захотеть подчиняться праздным фантазиям взбалмошной женщины! У меня есть обязанности к моему сыну и... и к самому себе! Я жертву приношу — понимает ли она это? Я, может быть, потому согласился, что мне наскучила жизнь и мне все равно. Но она может меня раздражить, и тогда мне будет уже не всё равно; я обижусь и откажусь. Et enfin, le ridicule... Что скажут в клубе? Что скажет... Липутин? «Может, ничего еще и не будет» — каково! Но ведь это верх! Это уж... это что же такое? — Je suis un forcat, un Badinguet, un припертый к стене человек!..
And at the same time a sort of capricious complacency, something frivolous and playful, could be seen in the midst of all these plaintive exclamations. In the evening we drank too much again.
И в то же время какое-то капризное самодовольствие, что-то легкомысленно-игривое проглядывало среди всех этих жалобных восклицаний. Вечером мы опять выпили.