Chapter III. The Sins of Others · Глава третья ЧУЖИЕ ГРЕХИ
ABOUT A WEEK had passed, and the position had begun to grow more complicated.
Прошло с неделю, и дело начало несколько раздвигаться.
I may mention in passing that I suffered a great deal during that unhappy week, as I scarcely left the side of my affianced friend, in the capacity of his most intimate confidant. What weighed upon him most was the feeling of shame, though we saw no one all that week, and sat indoors alone. But he was even ashamed before me, and so much so that the more he confided to me the more vexed he was with me for it. He was so morbidly apprehensive that he expected that every one knew about it already, the whole town, and was afraid to show himself, not only at the club, but even in his circle of friends. He positively would not go out to take his constitutional till well after dusk, when it was quite dark.
Замечу вскользь, что в эту несчастную неделю я вынес много тоски, оставаясь почти безотлучно подле бедного сосватанного друга моего в качестве ближайшего его конфидента. Тяготил его, главное, стыд, хотя мы в эту неделю никого не видали и всё сидели одни; но он стыдился даже и меня, и до того, что чем более сам открывал мне, тем более и досадовал на меня за это. По мнительности же подозревал, что всё уже всем известно, всему городу, и не только в клубе, но даже в своем кружке боялся показаться. Даже гулять выходил, для необходимого моциону, только в полные сумерки, когда уже совершенно темнело.
A week passed and he still did not know whether he were betrothed or not, and could not find out for a fact, however much he tried. He had not yet seen his future bride, and did not know whether she was to be his bride or not; did not, in fact, know whether there was anything serious in it at all. Varvara Petrovna, for some reason, resolutely refused to admit him to her presence. In answer to one of his first letters to her (and he wrote a great number of them) she begged him plainly to spare her all communications with him for a time, because she was very busy, and having a great deal of the utmost importance to communicate to him she was waiting for a more free moment to do so, and that she would let him know in time when he could come to see her. She declared she would send back his letters unopened, as they were "simple self-indulgence." I read that letter myself--he showed it me.
Прошла неделя, а он всё еще не знал, жених он или нет, и никак не мог узнать об этом наверно, как ни бился. С невестой он еще не видался, даже не знал, невеста ли она ему; даже не знал, есть ли тут во всем этом хоть что-нибудь серьезное! К себе почему-то Варвара Петровна решительно не хотела его допустить. На одно из первоначальных писем его (а он написал их к ней множество) она прямо ответила ему просьбой избавить ее на время от всяких с ним сношений, потому что она занята, а имея и сама сообщить ему много очень важного, нарочно ждет для этого более свободной, чем теперь, минуты, и сама даст ему со временем знать, когда к ней можно будет прийти. Письма же обещала присылать обратно нераспечатанными, потому что это «одно только баловство». Эту записку я сам читал; он же мне и показывал.
Yet all this harshness and indefiniteness were nothing compared with his chief anxiety. That anxiety tormented him to the utmost and without ceasing. He grew thin and dispirited through it. It was something of which he was more ashamed than of anything else, and of which he would not on any account speak, even to me; on the contrary, he lied on occasion, and shuffled before me like a little boy; and at the same time he sent for me himself every day, could not stay two hours without me, needing me as much as air or water.
И, однако, все эти грубости и неопределенности, всё это было ничто в сравнении с главною его заботой. Эта забота мучила его чрезвычайно, неотступно; от нее он худел и падал духом. Это было нечто такое, чего он уже более всего стыдился и о чем никак не хотел заговорить даже со мной; напротив, при случае лгал и вилял предо мной, как маленький мальчик; а между тем сам же посылал за мною ежедневно, двух часов без меня пробыть не мог, нуждаясь во мне, как в воде или в воздухе.
Such conduct rather wounded my vanity. I need hardly say that I had long ago privately guessed this great secret of his, and saw through it completely. It was my firmest conviction at the time that the revelation of this secret, this chief anxiety of Stepan Trofimovitch's would not have redounded to his credit, and, therefore, as I was still young, I was rather indignant at the coarseness of his feelings and the ugliness of some of his suspicions. In my warmth--and, I must confess, in my weariness of being his confidant--I perhaps blamed him too much. I was so cruel as to try and force him to confess it all to me himself, though I did recognise that it might be difficult to confess some things. He, too, saw through me; that is, he clearly perceived that I saw through him, and that I was angry with him indeed, and he was angry with me too for being angry with him and seeing through him. My irritation was perhaps petty and stupid; but the unrelieved solitude of two friends together is sometimes extremely prejudicial to true friendship. From a certain point of view he had a very true understanding of some aspects of his position, and defined it, indeed, very subtly on those points about which he did not think it necessary to be secret.
Такое поведение оскорбляло несколько мое самолюбие. Само собою разумеется, что я давно уже угадал про себя эту главную тайну его и видел всё насквозь. По глубочайшему тогдашнему моему убеждению, обнаружение этой тайны, этой главной заботы Степана Трофимовича, не прибавило бы ему чести, и потому я, как человек еще молодой, несколько негодовал на грубость чувств его и на некрасивость некоторых его подозрений. Сгоряча — и, признаюсь, от скуки быть конфидентом — я, может быть, слишком обвинял его. По жестокости моей я добивался его собственного признания предо мною во всем, хотя, впрочем, и допускал, что признаваться в иных вещах, пожалуй, и затруднительно. Он тоже меня насквозь понимал, то есть ясно видел, что я понимаю его насквозь и даже злюсь на него, и сам злился на меня за то, что я злюсь на него и понимаю его насквозь. Пожалуй, раздражение мое было мелко и глупо; но взаимное уединение чрезвычайно иногда вредит истинной дружбе. С известной точки он верно понимал некоторые стороны своего положения и даже весьма тонко определял его в тех пунктах, в которых таиться не находил нужным.
"Oh, how different she was then!" he would sometimes say to me about Varvara Petrovna. "How different she was in the old days when we used to talk together.... Do you know that she could talk in those days! Can you believe that she had ideas in those days, original ideas! Now, everything has changed! She says all that's only old-fashioned twaddle. She despises the past.... Now she's like some shopman or cashier, she has grown hard-hearted, and she's always cross...."
— О, такова ли она была тогда! — проговаривался он иногда мне о Варваре Петровне.— Такова ли она была прежде, когда мы с нею говорили... Знаете ли вы, что тогда она умела еще говорить? Можете ли вы поверить, что у нее тогда были мысли, свои мысли. Теперь всё переменилось! Она говорит, что всё это одна только старинная болтовня! Она презирает прежнее... Теперь она какой-то приказчик, эконом, ожесточенный человек, и всё сердится...
"Why is she cross now if you are carrying out her orders?" I answered.
— За что же ей теперь сердиться, когда вы исполнили ее требование? — возразил я ему.
He looked at me subtly.
Он тонко посмотрел на меня.
"_Cher ami_; if I had not agreed she would have been dreadfully angry, dread-ful-ly! But yet less than now that I have consented."
— Cher ami, если б я не согласился, она бы рассердилась ужасно, ужа-а-сно! но все-таки менее, чем теперь, когда я согласился.
He was pleased with this saying of his, and we emptied a bottle between us that evening. But that was only for a moment, next day he was worse and more ill-humoured than ever.
Этим словечком своим он остался доволен, и мы распили в тот вечер бутылочку. Но это было только мгновение; на другой день он был ужаснее и угрюмее, чем когда-либо.
But what I was most vexed with him for was that he could not bring himself to call on the Drozdovs, as he should have done on their arrival, to renew the acquaintance of which, so we heard they were themselves desirous, since they kept asking about him. It was a source of daily distress to him. He talked of Lizaveta Nikolaevna with an ecstasy which I was at a loss to understand. No doubt he remembered in her the child whom he had once loved. But besides that, he imagined for some unknown reason that he would at once find in her company a solace for his present misery, and even the solution of his more serious doubts. He expected to meet in Lizaveta Nikolaevna an extraordinary being. And yet he did not go to see her though he meant to do so every day. The worst of it was that I was desperately anxious to be presented to her and to make her acquaintance, and I could look to no one but Stepan Trofimovitch to effect this. I was frequently meeting her, in the street of course, when she was out riding, wearing a riding-habit and mounted on a fine horse, and accompanied by her cousin, so-called, a handsome officer, the nephew of the late General Drozdov--and these meetings made an extraordinary impression on me at the time. My infatuation lasted only a moment, and I very soon afterwards recognised the impossibility of my dreams myself--but though it was a fleeting impression it was a very real one, and so it may well be imagined how indignant I was at the time with my poor friend for keeping so obstinately secluded.
Но всего более досадовал я на него за то, что он не решался даже пойти сделать необходимый визит приехавшим Дроздовым, для возобновления знакомства, чего, как слышно, они и сами желали, так как спрашивали уже о нем, о чем и он тосковал каждодневно. О Лизавете Николаевне он говорил с каким-то непонятным для меня восторгом. Без сомнения, он вспоминал в ней ребенка, которого так когда-то любил; но, кроме того, он, неизвестно почему, воображал, что тотчас же найдет подле нее облегчение всем своим настоящим мукам и даже разрешит свои важнейшие сомнения. В Лизавете Николаевне он предполагал встретить какое-то необычайное существо. И все-таки к ней не шел, хотя и каждый день собирался. Главное было в том, что мне самому ужасно хотелось тогда быть ей представленным и отрекомендованным, в чем мог я рассчитывать единственно на одного лишь Степана Трофимовича. Чрезвычайное впечатление производили на меня тогда частые встречи мои с нею, разумеется на улице,— когда она выезжала прогуливаться верхом, в амазонке и на прекрасном коне, в сопровождении так называемого родственника ее, красивого офицера, племянника покойного генерала Дроздова. Ослепление мое продолжалось одно лишь мгновение, и я сам очень скоро потом сознал всю невозможность моей мечты,— но хоть мгновение, а оно существовало действительно, а потому можно себе представить, как негодовал я иногда в то время на бедного друга моего за его упорное затворничество.
All the members of our circle had been officially informed from the beginning that Stepan Trofimovitch would see nobody for a time, and begged them to leave him quite alone. He insisted on sending round a circular notice to this effect, though I tried to dissuade him. I went round to every one at his request and told everybody that Varvara Petrovna had given "our old man" (as we all used to call Stepan Trofimovitch among ourselves) a special job, to arrange in order some correspondence lasting over many years; that he had shut himself up to do it and I was helping him. Liputin was the only one I did not have time to visit, and I kept putting it off--to tell the real truth I was afraid to go to him. I knew beforehand that he would not believe one word of my story, that he would certainly imagine that there was some secret at the bottom of it, which they were trying to hide from him alone, and as soon as I left him he would set to work to make inquiries and gossip all over the town. While I was picturing all this to myself I happened to run across him in the street. It turned out that he had heard all about it from our friends, whom I had only just informed. But, strange to say, instead of being inquisitive and asking questions about Stepan Trofimovitch, he interrupted me, when I began apologising for not having come to him before, and at once passed to other subjects. It is true that he had a great deal stored up to tell me. He was in a state of great excitement, and was delighted to have got hold of me for a listener. He began talking of the news of the town, of the arrival of the governor's wife, "with new topics of conversation," of an opposition party already formed in the club, of how they were all in a hubbub over the new ideas, and how charmingly this suited him, and so on. He talked for a quarter of an hour and so amusingly that I could not tear myself away. Though I could not endure him, yet I must admit he had the gift of making one listen to him, especially when he was very angry at something. This man was, in my opinion, a regular spy from his very nature. At every moment he knew the very latest gossip and all the trifling incidents of our town, especially the unpleasant ones, and it was surprising to me how he took things to heart that were sometimes absolutely no concern of his. It always seemed to me that the leading feature of his character was envy. When I told Stepan Trofimovitch the same evening of my meeting Liputin that morning and our conversation, the latter to my amazement became greatly agitated, and asked me the wild question: "Does Liputin know or not?" I began trying to prove that there was no possibility of his finding it out so soon, and that there was nobody from whom he could hear it. But Stepan Trofimovitch was not to be shaken. "Well, you may believe it or not," he concluded unexpectedly at last, "but I'm convinced that he not only knows every detail of 'our' position, but that he knows something else besides, something neither you nor I know yet, and perhaps never shall, or shall only know when it's too late, when there's no turning back!..."
Все наши еще с самого начала были официально предуведомлены о том, что Степан Трофимович некоторое время принимать не будет и просит оставить его в совершенном покое. Он настоял на циркулярном предуведомлении, хотя я и отсоветовал. Я же и обошел всех, по его просьбе, и всем наговорил, что Варвара Петровна поручила нашему «старику» (так все мы между собою звали Степана Трофимовича) какую-то экстренную работу, привести в порядок какую-то переписку за несколько лет; что он заперся, а я ему помогаю, и пр., и пр. К одному только Липутину я не успел зайти и всё откладывал,— а вернее сказать, я боялся зайти. Я знал вперед, что он ни одному слову моему не поверит, непременно вообразит себе, что тут секрет, который собственно от него одного хотят скрыть, и только что я выйду от него, тотчас же пустится по всему городу разузнавать и сплетничать. Пока я всё это себе представлял, случилось так, что я нечаянно столкнулся с ним на улице. Оказалось, что он уже обо всем узнал от наших, мною только что предуведомленных. Но, странное дело, он не только не любопытствовал и не расспрашивал о Степане Трофимовиче, а, напротив, сам еще прервал меня, когда я стал было извиняться, что не зашел к нему раньше, и тотчас же перескочил на другой предмет. Правда, у него накопилось, что рассказать; он был в чрезвычайно возбужденном состоянии духа и обрадовался тому, что поймал во мне слушателя. Он стал говорить о городских новостях, о приезде губернаторши «с новыми разговорами», об образовавшейся уже в клубе оппозиции, о том, что все кричат о новых идеях и как это ко всем пристало, и пр., и пр. Он проговорил с четверть часа, и так забавно, что я не мог оторваться. Хотя я терпеть его не мог, но сознаюсь, что у него был дар заставить себя слушать, и особенно когда он очень на что-нибудь злился. Человек этот, по-моему, был настоящий и прирожденный шпион. Он знал во всякую минуту все самые последние новости и всю подноготную нашего города, преимущественно по части мерзостей, и дивиться надо было, до какой степени он принимал к сердцу вещи, иногда совершенно до него не касавшиеся. Мне всегда казалось, что главною чертой его характера была зависть. Когда я, в тот же вечер, передал Степану Трофимовичу о встрече утром с Липутиным и о нашем разговоре,— тот, к удивлению моему, чрезвычайно взволновался и задал мне дикий вопрос: «Знает Липутин или нет?». Я стал ему доказывать, что возможности не было узнать так скоро, да и не от кого; но Степан Трофимович стоял на своем. — Вот верьте или нет,— заключил он под конец неожиданно,— а я убежден, что ему не только уже известно всё со всеми подробностями о нашем положении, но что он и еще что-нибудь сверх того знает, что-нибудь такое, чего ни вы, ни я еще не знаем, а может быть, никогда и не узнаем, или узнаем, когда уже будет поздно, когда уже нет возврата!..
I said nothing, but these words suggested a great deal. For five whole days after that we did not say one word about Liputin; it was clear to me that Stepan Trofimovitch greatly regretted having let his tongue run away with him, and having revealed such suspicions before me.
Я промолчал, но слова эти на многое намекали. После того целых пять дней мы ни слова не упоминали о Липутине; мне ясно было, что Степан Трофимович очень жалел о том, что обнаружил предо мною такие подозрения и проговорился.