It was very little of it talk, however; it was mostly exclamation. I've forgotten a little the order in which things happened, for a scene of confusion followed. Stepan Trofimovitch uttered some exclamation in French, clasping his hands, but Varvara Petrovna had no thought for him. Even Mavriky Nikolaevitch muttered some rapid, jerky comment. But Pyotr Stepanovitch was the most excited of all. He was trying desperately with bold gesticulations to persuade Varvara Petrovna of something, but it was a long time before I could make out what it was. He appealed to Praskovya Ivanovna, and Lizaveta Nikolaevna too, even, in his excitement, addressed a passing shout to his father--in fact he seemed all over the room at once. Varvara Petrovna, flushing all over, sprang up from her seat and cried to Praskovya Ivanovna: "Did you hear what he said to her here just now, did you hear it?" But the latter was incapable of replying. She could only mutter something and wave her hand. The poor woman had troubles of her own to think about. She kept turning her head towards Liza and was watching her with unaccountable terror, but she didn't even dare to think of getting up and going away until her daughter should get up. In the meantime the captain wanted to slip away. That I noticed. There was no doubt that he had been in a great panic from the instant that Nikolay Vsyevolodovitch had made his appearance; but Pyotr Stepanovitch took him by the arm and would not let him go.
Говорили, впрочем, мало, а более восклицали. Я немножко забыл теперь, как это всё происходило тогда по порядку, потому что вышла сумятица. Воскликнул что-то Степан Трофимович по-французски и сплеснул руками, но Варваре Петровне было не до него. Даже пробормотал что-то отрывисто и скоро Маврикий Николаевич. Но всех более горячился Петр Степанович; он в чем-то отчаянно убеждал Варвару Петровну, с большими жестами, но я долго не мог понять. Обращался и к Прасковье Ивановне и к Лизавете Николаевне, даже мельком сгоряча крикнул что-то отцу,— одним словом, очень вертелся по комнате. Варвара Петровна, вся раскрасневшись, вскочила было с места и крикнула Прасковье Ивановне: «Слышала, слышала ты, что он здесь ей сейчас говорил?». Но та уж и отвечать не могла, а только пробормотала что-то, махнув рукой. У бедной была своя забота: она поминутно поворачивала голову к Лизе и смотрела на нее в безотчетном страхе, а встать и уехать и думать уже не смела, пока не подымется дочь. Тем временем капитан, наверно, хотел улизнуть, это я подметил. Он был в сильном и несомненном испуге, с самого того мгновения, как появился Николай Всеволодович; но Петр Степанович схватил его за руку и не дал уйти.
"It is necessary, quite necessary," he pattered on to Varvara Petrovna, still trying to persuade her. He stood facing her, as she was sitting down again in her easy chair, and, I remember, was listening to him eagerly; he had succeeded in securing her attention.
— Это необходимо, необходимо,— сыпал он своим бисером Варваре Петровне, всё продолжая ее убеждать. Он стоял пред нею, а она уже опять сидела в креслах и. помню, с жадностию его слушала; он-таки добился того и завладел ее вниманием.
"It is necessary. You can see for yourself, Varvara Petrovna, that there is a misunderstanding here, and much that is strange on the surface, and yet the thing's as clear as daylight, and as simple as my finger. I quite understand that no one has authorised me to tell the story, and I dare say I look ridiculous putting myself forward. But in the first place, Nikolay Vsyevolodovitch attaches no sort of significance to the matter himself, and, besides, there are incidents of which it is difficult for a man to make up his mind to give an explanation himself. And so it's absolutely necessary that it should be undertaken by a third person, for whom it's easier to put some delicate points into words. Believe me, Varvara Petrovna, that Nikolay Vsyevolodovitch is not at all to blame for not immediately answering your question just now with a full explanation, it's all a trivial affair. I've known him since his Petersburg days. Besides, the whole story only does honour to Nikolay Vsyevolodovitch, if one must make use of that vague word 'honour.'"
— Это необходимо. Вы сами видите, Варвара Петровна, что тут недоразумение, и на вид много чудного, а между тем дело ясное, как свечка, и простое, как палец. Я слишком понимаю, что никем не уполномочен рассказывать, и имею, пожалуй, смешной вид, сам напрашиваясь. Но, во-первых, сам Николай Всеволодович не придает этому делу никакого значения, и, наконец, всё же есть случаи, в которых трудно человеку решиться на личное объяснение самому, а надо непременно, чтобы взялось за это третье лицо, которому легче высказать некоторые деликатные вещи. Поверьте, Варвара Петровна, что Николай Всеволодович нисколько не виноват, не ответив на ваш давешний вопрос тотчас же, радикальным объяснением, несмотря на то что дело плевое; я знаю его еще с Петербурга. К тому же весь анекдот делает только честь Николаю Всеволодовичу, если уж непременно надо употребить это неопределенное слово «честь»...
"You mean to say that you were a witness of some incident which gave rise... to this misunderstanding?" asked Varvara Petrovna.
— Вы хотите сказать, что вы были свидетелем какого-то случая, от которого произошло... это недоумение? — спросила Варвара Петровна.
"I witnessed it, and took part in it," Pyotr Stepanovitch hastened to declare.
— Свидетелем и участником,— поспешно подтвердил Петр Степанович.
"If you'll give me your word that this will not wound Nikolay Vsyevolodovitch's delicacy in regard to his feeling for me, from whom he ne-e-ver conceals anything... and if you are convinced also that your doing this will be agreeable to him..."
— Если вы дадите мне слово, что это не обидит деликатности Николая Всеволодовича, в известных мне чувствах его ко мне, от которой он ни-че-го не скрывает... и если вы так притом уверены, что этим даже сделаете ему удовольствие...
"Certainly it will be agreeable, and for that reason I consider it a particularly agreeable duty. I am convinced that he would beg me to do it himself."
— Непременно удовольствие, потому-то и сам вменяю себе в особенное удовольствие. Я убежден, что он сам бы меня просил.
The intrusive desire of this gentleman, who seemed to have dropped on us from heaven to tell stories about other people's affairs, was rather strange and inconsistent with ordinary usage. But he had caught Varvara Petrovna by touching on too painful a spot. I did not know the man's character at that time, and still less his designs.
Довольно странно было и вне обыкновенных приемов это навязчивое желание этого вдруг упавшего с неба господина рассказывать чужие анекдоты. Но он поймал Варвару Петровну на удочку, дотронувшись до слишком наболевшего места. Я еще не знал тогда характера этого человека вполне, а уж тем более его намерений.
"I am listening," Varvara Petrovna announced with a reserved and cautious manner. She was rather painfully aware of her condescension.
— Вас слушают,— сдержанно и осторожно возвестила Варвара Петровна, несколько страдая от своего снисхождения.
"It's a short story; in fact if you like it's not a story at all," he rattled on, "though a novelist might work it up into a novel in an idle hour. It's rather an interesting little incident, Praskovya Ivanovna, and I am sure that Lizaveta Nikolaevna will be interested to hear it, because there are a great many things in it that are odd if not wonderful. Five years ago, in Petersburg, Nikolay Vsyevolodovitch made the acquaintance of this gentleman, this very Mr. Lebyadkin who's standing here with his mouth open, anxious, I think, to slip away at once. Excuse me, Varvara Petrovna. I don't advise you to make your escape though, you discharged clerk in the former commissariat department; you see, I remember you very well. Nikolay Vsyevolodovitch and I know very well what you've been up to here, and, don't forget, you'll have to answer for it. I ask your pardon once more, Varvara Petrovna. In those days Nikolay Vsyevolodovitch used to call this gentleman his Falstaff; that must be," he explained suddenly, "some old burlesque character, at whom every one laughs, and who is willing to let every one laugh at him, if only they'll pay him for it. Nikolay Vsyevolodovitch was leading at that time in Petersburg a life, so to say, of mockery. I can't find another word to describe it, because he is not a man who falls into disillusionment, and he disdained to be occupied with work at that time. I'm only speaking of that period, Varvara Petrovna. Lebyadkin had a sister, the woman who was sitting here just now. The brother and sister hadn't a corner* of their own, but were always quartering themselves on different people. He used to hang about the arcades in the Gostiny Dvor, always wearing his old uniform, and would stop the more respectable-looking passers-by, and everything he got from them he'd spend in drink. His sister lived like the birds of heaven. She'd help people in their 'corners,' and do jobs for them on occasion. It was a regular Bedlam. I'll pass over the description of this life in 'corners,' a life to which Nikolay Vsyevolodovitch had taken," * In the poorer quarters of Russian towns a single room is often let out to several families, each of which occupies a "corner." "at that time, from eccentricity. I'm only talking of that period, Varvara Petrovna; as for 'eccentricity,' that's his own expression. He does not conceal much from me. Mlle. Lebyadkin, who was thrown in the way of meeting Nikolay Vsyevolodovitch very often, at one time, was fascinated by his appearance. He was, so to say, a diamond set in the dirty background of her life. I am a poor hand at describing feelings, so I'll pass them over; but some of that dirty lot took to jeering at her once, and it made her sad. They always had laughed at her, but she did not seem to notice it before. She wasn't quite right in her head even then, but very different from what she is now. There's reason to believe that in her childhood she received something like an education through the kindness of a benevolent lady. Nikolay Vsyevolodovitch had never taken the slightest notice of her. He used to spend his time chiefly in playing preference with a greasy old pack of cards for stakes of a quarter-farthing with clerks. But once, when she was being ill-treated, he went up (without inquiring into the cause) and seized one of the clerks by the collar and flung him out of a second-floor window. It was not a case of chivalrous indignation at the sight of injured innocence; the whole operation took place in the midst of roars of laughter, and the one who laughed loudest was Nikolay Vsyevolodovitch himself. As it all ended without harm, they were reconciled and began drinking punch. But the injured innocent herself did not forget it. Of course it ended in her becoming completely crazy. I repeat I'm a poor hand at describing feelings. But a delusion was the chief feature in this case. And Nikolay Vsyevolodovitch aggravated that delusion as though he did it on purpose. Instead of laughing at her he began all at once treating Mlle. Lebyadkin with sudden respect. Kirillov, who was there (a very original man, Varvara Petrovna, and very abrupt, you'll see him perhaps one day, for he's here now), well, this Kirillov who, as a rule, is perfectly silent, suddenly got hot, and said to Nikolay Vsyevolodovitch, I remember, that he treated the girl as though she were a marquise, and that that was doing for her altogether. I must add that Nikolay Vsyevolodovitch had rather a respect for this Kirillov. What do you suppose was the answer he gave him: 'You imagine, Mr. Kirillov, that I am laughing at her. Get rid of that idea, I really do respect her, for she's better than any of us.' And, do you know, he said it in such a serious tone. Meanwhile, he hadn't really said a word to her for two or three months, except 'good morning' and 'good-bye.' I remember, for I was there, that she came at last to the point of looking on him almost as her betrothed who dared not 'elope with her,' simply because he had many enemies and family difficulties, or something of the sort. There was a great deal of laughter about it. It ended in Nikolay Vsyevolodovitch's making provision for her when he had to come here, and I believe he arranged to pay a considerable sum, three hundred roubles a year, if not more, as a pension for her. In short it was all a caprice, a fancy of a man prematurely weary on his side, perhaps--it may even have been, as Kirillov says, a new experiment of a blasé man, with the object of finding out what you can bring a crazy cripple to." (You picked out on purpose, he said, the lowest creature, a cripple, forever covered with disgrace and blows, knowing, too, that this creature was dying of comic love for you, and set to work to mystify her completely on purpose, simply to see what would come of it.) "Though, how is a man so particularly to blame for the fancies of a crazy woman, to whom he had hardly uttered two sentences the whole time. There are things, Varvara Petrovna, of which it is not only impossible to speak sensibly, but it's even nonsensical to begin speaking of them at all. Well, eccentricity then, let it stand at that. Anyway, there's nothing worse to be said than that; and yet now they've made this scandal out of it. ... I am to some extent aware, Varvara Petrovna, of what is happening here."
— Вещь короткая; даже, если хотите, но-настоящему это и не анекдот,— посыпался бисер.— Впрочем, романист от безделья мог бы испечь роман. Довольно интересная вещица, Прасковья Ивановна, и я уверен, что Лизавета Николаевна с любопытством выслушает, потому что туг много если не чудных, то причудливых вещей. Лет пять тому, в Петербурге, Николай Всеволодович узнал этого господина,— вот этого самого господина Лебядкина, который стоит разиня рот и, кажется, собирался сейчас улизнуть. Извините, Варвара Петровна. Я вам, впрочем, не советую улепетывать, господин отставной чиновник бывшего провиантского ведомства (видите, я отлично вас помню). И мне и Николаю Всеволодовичу слишком известны ваши здешние проделки, в которых, не забудьте это, вы должны будете дать отчет. Еще раз прошу извинения, Варвара Петровна. Николай Всеволодович называл тогда этого господина своим Фальстафом; это, должно быть (пояснил он вдруг), какой-нибудь бывшей характер, burlesque, над которым все смеются и который сам позволяет над собою всем смеяться, лишь бы платили деньги. Николай Всеволодович вел тогда в Петербурге жизнь, так сказать, насмешливую,— другим словом не могу определить ее, потому что в разочарование этот человек не впадет, а делом он и сам тогда пренебрегал заниматься. Я говорю про одно лишь тогдашнее время, Варвара Петровна. У Лебядкина этого была сестра,— вот эта самая, что сейчас здесь сидела. Братец и сестрица не имели своего угла и скитались по чужим. Он бродил под арками Гостиного двора, непременно в бывшем мундире, и останавливал прохожих с виду почище, а что наберет — пропивал. Сестрица же кормилась как птица небесная. Она там в углах помогала и за нужду прислуживала. Содом был ужаснейший; я миную картину этой угловой жизни,— жизни, которой из чудачества предавался тогда и Николай Всеволодович. Я только про тогдашнее время, Варвара Петровна; а что касается до «чудачества», то это его собственное выражение. Он многое от меня не скрывает. Mademoiselle Лебядкина, которой одно время слишком часто пришлось встречать Николая Всеволодовича, была поражена его наружностью. Это был, так сказать, бриллиант на грязном фоне ее жизни. Я плохой описатель чувств, а потому пройду мимо; но ее тотчас же подняли дрянные людишки на смех, и она загрустила. Там вообще над нею смеялись, но прежде она вовсе не замечала того. Голова ее уже и тогда была не в порядке, но тогда все-таки не так, как теперь. Есть основание предположить, что в детстве, через какую-то благодетельницу, она чуть было не получила воспитания. Николай Всеволодович никогда не обращал на нее ни малейшего внимания и играл больше в старые замасленые карты по четверть копейки в преферанс с чиновниками. Но раз, когда ее обижали, он (не спрашивая причины) схватил одного чиновника за шиворот и спустил изо второго этажа в окно. Никаких рыцарских негодований в пользу оскорбленной невинности тут не было; вся операция произошла при общем смехе, и смеялся всех больше Николай Всеволодович сам; когда же всё кончилось благополучно, то помирились и стали пить пунш. Но угнетенная невинность сама про то не забыла. Разумеется, кончилось окончательным сотрясением ее умственных способностей. Повторяю, я плохой описатель чувств, но тут главное мечта. А Николай Всеволодович, как нарочно, еще более раздражал мечту: вместо того чтобы рассмеяться, он вдруг стал обращаться к mademoiselle Лебядкиной с неожиданным уважением. Кириллов, тут бывший (чрезвычайный оригинал, Варвара Петровна, и чрезвычайно отрывистый человек; вы, может быть, когда-нибудь его увидите, он теперь здесь), ну так вот, этот Кириллов, который, по обыкновению, всё молчит, а тут вдруг разгорячился, заметил, я помню, Николаю Всеволодовичу, что тот третирует эту госпожу как маркизу и тем окончательно ее добивает. Прибавлю, что Николай Всеволодович несколько уважал этого Кириллова. Что же, вы думаете, он ему ответил: «Вы полагаете, господин Кириллов, что я смеюсь над нею; разуверьтесь, я в самом деле ее уважаю, потому что она всех нас лучше». И, знаете, таким серьезным тоном сказал. Между тем в эти два-три месяца он, кроме «здравствуйте» да «прощайте», в сущности, не проговорил с ней ни слова. Я, тут бывший, наверно помню, что она до того уже наконец дошла, что считала его чем-то вроде жениха своего, не смеющего ее «похитить» единственно потому, что у него много врагов и семейных препятствий или что-то в этом роде. Много тут было смеху! Кончилось тем, что, когда Николаю Всеволодовичу пришлось тогда отправляться сюда, он, уезжая, распорядился о ее содержании и, кажется, довольно значительном ежегодном пенсионе, рублей в триста по крайней мере, если не более. Одним словом, положим, всё это с его стороны баловство, фантазия преждевременно уставшего человека,— пусть даже, наконец, как говорил Кириллов, это был новый этюд пресыщенного человека с целью узнать, до чего можно довести сумасшедшую калеку. «Вы, говорит, нарочно выбрали самое последнее существо, калеку, покрытую вечным позором и побоями,— и вдобавок зная, что это существо умирает к вам от комической любви своей,— и вдруг вы нарочно принимаетесь ее морочить, единственно для того, чтобы посмотреть, что из этого выйдет!». Чем, наконец, так особенно виноват человек в фантазиях сумасшедшей женщины, с которой, заметьте, он вряд ли две фразы во всё время выговорил! Есть вещи, Варвара Петровна, о которых не только нельзя умно говорить, но о которых и начинать-то говорить неумно. Ну пусть, наконец, чудачество — но ведь более-то уж ничего нельзя сказать; а между тем теперь вот из этого сделали историю... Мне отчасти известно, Варвара Петровна, о том, что здесь происходит.
The speaker suddenly broke off and was turning to Lebyadkin. But Varvara Petrovna checked him. She was in a state of extreme exaltation.
Рассказчик вдруг оборвал и повернулся было к Лебядкину, но Варвара Петровна остановила его; она была в сильнейшей экзальтации.
"Have you finished?" she asked.
— Вы кончили? — спросила она.
"Not yet; to complete my story I should have to ask this gentleman one or two questions if you'll allow me... you'll see the point in a minute, Varvara Petrovna."
— Нет еще; для полноты мне надо бы, если позволите, допросить тут кое в чем вот этого господина... Вы сейчас увидите, в чем дело, Варвара Петровна.
"Enough, afterwards, leave it for the moment I beg you. Oh, I was quite right to let you speak!"
— Довольно, после, остановитесь на минуту, прошу вас. О, как я хорошо сделала, что допустила вас говорить!
"And note this, Varvara Petrovna," Pyotr Stepanovitch said hastily. "Could Nikolay Vsyevolodovitch have explained all this just now in answer to your question, which was perhaps too peremptory?"
— И заметьте, Варвара Петровна,— встрепенулся Петр Степанович,— ну мог ли Николай Всеволодович сам объяснить вам это всё давеча, в ответ на ваш вопрос,— может быть, слишком уж категорический?
"Oh, yes, it was."
— О да, слишком!
"And wasn't I right in saying that in some cases it's much easier for a third person to explain things than for the person interested?"
— И не прав ли я был, говоря, что в некоторых случаях третьему человеку гораздо легче объяснить, чем самому заинтересованному!
"Yes, yes... but in one thing you were mistaken, and, I see with regret, are still mistaken."
— Да, да... Но в одном вы ошиблись и, с сожалением вижу, продолжаете ошибаться.
"Really, what's that?"
— Неужели? В чем это?
"You see.... But won't you sit down, Pyotr Stepanovitch?" "Oh, as you please. I am tired indeed. Thank you." He instantly moved up an easy chair and turned it so that he had Varvara Petrovna on one side and Praskovya Ivanovna at the table on the other, while he faced Lebyadkin, from whom he did not take his eyes for one minute.
— Видите... А впрочем, если бы вы сели, Петр Степанович. — О, как вам угодно, я и сам устал, благодарю вас. Он мигом выдвинул кресло и повернул его так, что очутился между Варварой Петровной с одной стороны, Прасковьей Ивановной у стола с другой, и лицом к господину Лебядкину, с которого он ни на минутку не спускал своих глаз.
"You are mistaken in calling this eccentricity...."
— Вы ошибаетесь в том, что называете это «чудачеством»...
"Oh, if it's only that...."
— О, если только это...
"No, no, no, wait a little," said Varvara Petrovna, who was obviously about to say a good deal and to speak with enthusiasm. As soon as Pyotr Stepanovitch noticed it, he was all attention.
— Нет, нет, нет, подождите,— остановила Варвара Петровна, очевидно приготовляясь много и с упоением говорить. Петр Степанович, лишь только заметил это, весь обратился во внимание.
"No, it was something higher than eccentricity, and I assure you, something sacred even! A proud man who has suffered humiliation early in life and reached the stage of 'mockery' as you so subtly called it--Prince Harry, in fact, to use the capital nickname Stepan Trofimovitch gave him then, which would have been perfectly correct if it were not that he is more like Hamlet, to my thinking at least."
— Нет, это было нечто высшее чудачества и, уверяю вас, нечто даже святое! Человек гордый и рано оскорбленный, дошедший до той «насмешливости», о которой вы так метко упомянули,— одним словом, принц Гарри, как великолепно сравнил тогда Степан Трофимович и что было бы совершенно верно, если б он не походил еще более на Гамлета, по крайней мере по моему взгляду.
"Et vous avez raison," Stepan Trofimovitch pronounced, impressively and with feeling.
— Et vous avez raison, —с чувством и веско ото звался Степан Трофимович.
"Thank you, Stepan Trofimovitch. I thank you particularly too for your unvarying faith in Nicolas, in the loftiness of his soul and of his destiny. That faith you have even strengthened in me when I was losing heart."
— Благодарю вас, Степан Трофимович, вас я особенно благодарю и именно за вашу всегдашнюю веру в Nicolas, в высокость его души и призвания. Эту веру вы даже во мне подкрепляли, когда я падала духом.
"Chère, chère." Stepan Trofimovitch was stepping forward, when he checked himself, reflecting that it was dangerous to interrupt.
— Chère, chère...— Степан Трофимович шагнул было уже вперед, но приостановился, рассудив, что прерывать опасно.
"And if Nicolas had always had at his side" (Varvara Petrovna almost shouted) "a gentle Horatio, great in his humility--another excellent expression of yours, Stepan Trofimovitch--he might long ago have been saved from the sad and 'sudden demon of irony,' which has tormented him all his life. ('The demon of irony' was a wonderful expression of yours again, Stepan Trofimovitch.) But Nicolas has never had an Horatio or an Ophelia. He had no one but his mother, and what can a mother do alone, and in such circumstances? Do you know, Pyotr Stepanovitch, it's perfectly comprehensible to me now that a being like Nicolas could be found even in such filthy haunts as you have described. I can so clearly picture now that 'mockery' of life. (A wonderfully subtle expression of yours!) That insatiable thirst of contrast, that gloomy background against which he stands out like a diamond, to use your comparison again, Pyotr Stepanovitch. And then he meets there a creature ill-treated by every one, crippled, half insane, and at the same time perhaps filled with noble feelings."
— И если бы всегда подле Nicolas (отчасти пела уже Варвара Петровна) находился тихий, великий в смирении своем Горацио,— другое прекрасное выражение ваше, Степан Трофимович,— то, может быть, он давно уже был бы спасен от грустного и «внезапного демона иронии», который всю жизнь терзал его. (О демоне иронии опять удивительное выражение ваше, Степан Трофимович). Но у Nicolas никогда не было ни Горацио, ни Офелии. У него была лишь одна его мать, но что же может сделать мать одна и в таких обстоятельствах? Знаете, Петр Степанович, мне становится даже чрезвычайно понятным, что такое существо, как Nicolas, мог являться даже и в таких грязных трущобах, про которые вы рассказывали. Мне так ясно представляется теперь эта «насмешливость» жизни (удивительно меткое выражение ваше!), эта ненасытимая жажда контраста, этот мрачный фон картины, на котором он является как бриллиант, по вашему же опять сравнению, Петр Степанович. И вот он встречает там всеми обиженное существо, калеку и полупомешанную, и в то же время, может быть, с благороднейшими чувствами!
"H'm.... Yes, perhaps."
— Гм, да, положим.
"And after that you don't understand that he's not laughing at her like every one. Oh, you people! You can't understand his defending her from insult, treating her with respect 'like a marquise' (this Kirillov must have an exceptionally deep understanding of men, though he didn't understand Nicolas). It was just this contrast, if you like, that led to the trouble. If the unhappy creature had been in different surroundings, perhaps she would never have been brought to entertain such a frantic delusion. Only a woman can understand it, Pyotr Stepanovitch, only a woman. How sorry I am that you... not that you're not a woman, but that you can't be one just for the moment so as to understand."
— И вам после этого непонятно, что он не смеется над нею, как все! О люди! Вам непонятно, что он защищает ее от обидчиков, окружает ее уважением, «как маркизу» (этот Кириллов, должно быть, необыкновенно глубоко понимает людей, хотя и он не понял Nicolas!). Если хотите, тут именно через этот контраст и вышла беда; если бы несчастная была в другой обстановке, то, может быть, и не дошла бы до такой умоисступленной мечты. Женщина, женщина только может понять это, Петр Степанович, и как жаль, что вы... то есть не то, что вы не женщина, а по крайней мере на этот раз, чтобы понять!
"You mean in the sense that the worse things are the better it is. I understand, I understand, Varvara Petrovna. It's rather as it is in religion; the harder life is for a man or the more crushed and poor the people are, the more obstinately they dream of compensation in heaven; and if a hundred thousand priests are at work at it too, inflaming their delusion, and speculating on it, then... I understand you, Varvara Petrovna, I assure you." "That's not quite it; but tell me, ought Nicolas to have laughed at her and have treated her as the other clerks, in order to extinguish the delusion in this unhappy organism." (Why Varvara Petrovna used the word organism I couldn't understand.) "Can you really refuse to recognise the lofty compassion, the noble tremor of the whole organism with which Nicolas answered Kirillov: 'I do not laugh at her.' A noble, sacred answer!"
— То есть в том смысле, что чем хуже, тем лучше, я понимаю, понимаю, Варвара Петровна. Это вроде как в религии: чем хуже человеку жить или чем забитее или беднее весь народ, тем упрямее мечтает он о вознаграждении в раю, а если при этом хлопочет еще сто тысяч священников, разжигая мечту и на ней спекулируя, то... я понимаю вас, Варвара Петровна, будьте покойны. — Это, положим, не совсем так, но скажите, неужели Nicolas, чтобы погасить эту мечту в этом несчастном организме (для чего Варвара Петровна тут употребила слово «организм», я не мог понять), неужели он должен был сам над нею смеяться и с нею обращаться, как другие чиновники? Неужели вы отвергаете то высокое сострадание, ту благородную дрожь всего организма, с которою Nicolas вдруг строго отвечает Кириллову: «Я не смеюсь над нею». Высокий, святой ответ!
"Sublime," muttered Stepan Trofimovitch.
— Sublime,— пробормотал Степан Трофимович.
"And observe, too, that he is by no means so rich as you suppose. The money is mine and not his, and he would take next to nothing from me then."
— И заметьте, он вовсе не так богат, как вы думаете; богата я, а не он, а он у меня тогда почти вовсе не брал.
"I understand, I understand all that, Varvara Petrovna," said Pyotr Stepanovitch, with a movement of some impatience.
— Я понимаю, понимаю всё это, Варвара Петровна,— несколько уже нетерпеливо шевелился Петр Степанович.
"Oh, it's my character! I recognise myself in Nicolas. I recognise that youthfulness, that liability to violent, tempestuous impulses. And if we ever come to be friends, Pyotr Stepanovitch, and, for my part, I sincerely hope we may, especially as I am so deeply indebted to you, then, perhaps you'll understand...."
— О, это мой характер! Я узнаю себя в Nicolas. Я узнаю эту молодость, эту возможность бурных, грозных порывов... И если мы когда-нибудь сблизимся с вами, Петр Степанович, чего я с моей стороны желаю так искренно, тем более что вам уже так обязана, то вы, может быть, поймете тогда...
"Oh, I assure you, I hope for it too," Pyotr Stepanovitch muttered jerkily.
— О, поверьте, я желаю, с моей стороны,— отрывисто пробормотал Петр Степанович.
"You'll understand then the impulse which leads one in the blindness of generous feeling to take up a man who is unworthy of one in every respect, a man who utterly fails to understand one, who is ready to torture one at every opportunity and, in contradiction to everything, to exalt such a man into a sort of ideal, into a dream. To concentrate in him all one's hopes, to bow down before him; to love him all one's life, absolutely without knowing why--perhaps just because he was unworthy of it.... Oh, how I've suffered all my life, Pyotr Stepanovitch!"
— Вы поймете тогда тот порыв, по которому в этой слепоте благородства вдруг берут человека даже недостойного себя во всех отношениях, человека, глубоко не понимающего вас, готового вас измучить при всякой первой возможности, и такого-то человека, наперекор всему, воплощают вдруг в какой-то идеал, в свою мечту, совокупляют на нем все надежды свои, преклоняются пред ним, любят его всю жизнь, совершенно не зная за что,— может быть, именно за то, что он недостоин того... О, как я страдала всю жизнь, Петр Степанович!
Stepan Trofimovitch, with a look of suffering on his face, began trying to catch my eye, but I turned away in time.
Степан Трофимович с болезненным видом стал ловить мой взгляд; но я вовремя увернулся.
"... And only lately, only lately--oh, how unjust I've been to Nicolas! ... You would not believe how they have been worrying me on all sides, all, all, enemies, and rascals, and friends, friends perhaps more than enemies. When the first contemptible anonymous letter was sent to me, Pyotr Stepanovitch, you'll hardly believe it, but I had not strength enough to treat all this wickedness with contempt.... I shall never, never forgive myself for my weakness."
— ...И еще недавно, недавно — о, как я виновата пред Nicolas!.. Вы не поверите, они измучили меня со всех сторон, все, все, и враги, и людишки, и друзья; друзья, может быть, больше врагов. Когда мне прислали первое презренное анонимное письмо, Петр Степанович, то, вы не поверите этому, у меня недостало, наконец, презрения, в ответ на всю эту злость... Никогда, никогда не прощу себе моего малодушия!
"I had heard something of anonymous letters here already," said Pyotr Stepanovitch, growing suddenly more lively, "and I'll find out the writers of them, you may be sure."
— Я уже слышал кое-что вообще о здешних анонимных письмах,— оживился вдруг Петр Степанович,— и я вам их разыщу, будьте покойны.
"But you can't imagine the intrigues that have been got up here. They have even been pestering our poor Praskovya Ivanovna, and what reason can they have for worrying her? I was quite unfair to you to-day perhaps, my dear Praskovya Ivanovna," she added in a generous impulse of kindliness, though not without a certain triumphant irony.
— Но вы не можете вообразить, какие здесь начались интриги! — они измучили даже нашу бедную Прасковью Ивановну — а ее-то уж по какой причине? Я, может быть, слишком виновата пред тобой сегодня, моя милая Прасковья Ивановна,— прибавила она в великодушном порыве умиления, но не без некоторой победоносной иронии.
"Don't say any more, my dear," the other lady muttered reluctantly. "To my thinking we'd better make an end of all this; too much has been said." And again she looked timidly towards Liza, but the latter was looking at Pyotr Stepanovitch.
— Полноте, матушка,— пробормотала та нехотя,— а по-моему, это бы всё надо кончить; слишком говорено...— и она опять робко поглядела на Лизу, но та смотрела на Петра Степановича.
"And I intend now to adopt this poor unhappy creature, this insane woman who has lost everything and kept only her heart," Varvara Petrovna exclaimed suddenly. "It's a sacred duty I intend to carry out. I take her under my protection from this day."
— А это бедное, это несчастное существо, эту безумную, утратившую всё и сохранившую одно сердце, я намерена теперь сама усыновить,— вдруг воскликнула Варвара Петровна,— это долг, который я намерена свято исполнить. С этого же дня беру ее под мою защиту!
"And that will be a very good thing in one way," Pyotr Stepanovitch cried, growing quite eager again. "Excuse me, I did not finish just now. It's just the care of her I want to speak of. Would you believe it, that as soon as Nikolay Vsyevolodovitch had gone (I'm beginning from where I left off, Varvara Petrovna), this gentleman here, this Mr. Lebyadkin, instantly imagined he had the right to dispose of the whole pension that was provided for his sister. And he did dispose of it. I don't know exactly how it had been arranged by Nikolay Vsyevolodovitch at that time. But a year later, when he learned from abroad what had happened, he was obliged to make other arrangements. Again, I don't know the details; he'll tell you them himself. I only know that the interesting young person was placed somewhere in a remote nunnery, in very comfortable surroundings, but under friendly superintendence--you understand? But what do you think Mr. Lebyadkin made up his mind to do? He exerted himself to the utmost, to begin with, to find where his source of income, that is his sister, was hidden. Only lately he attained his object, took her from the nunnery, asserting some claim to her, and brought her straight here. Here he doesn't feed her properly, beats her, and bullies her. As soon as by some means he gets a considerable sum from Nikolay Vsyevolodovitch, he does nothing but get drunk, and instead of gratitude ends by impudently defying Nikolay Vsyevolodovitch, making senseless demands, threatening him with proceedings if the pension is not paid straight into his hands. So he takes what is a voluntary gift from Nikolay Vsyevolodovitch as a tax--can you imagine it? Mr. Lebyadkin, is that all true that I have said just now?"
— И это даже будет очень хорошо-с в некотором смысле,— совершенно оживился Петр Степанович.— Извините, я давеча не докончил. Я именно о покровительстве. Можете представить, что, когда уехал тогда Николай Всеволодович (я начинаю с того именно места, где остановился, Варвара Петровна), этот господин, вот этот самый господин Лебядкин мигом вообразил себя вправе распорядиться пенсионом, назначенным его сестрице, без остатка; и распорядился. Я не знаю в точности, как это было тогда устроено Николаем Всеволодовичем, но через год, уж из-за границы, он, узнав о происходившем, принужден был распорядиться иначе. Опять не знаю подробностей, он их сам расскажет, но знаю только, что интересную особу поместили где-то в отдаленном монастыре, весьма даже комфортно, но под дружеским присмотром — понимаете? На что же, вы думаете, решается господин Лебядкин? Он употребляет сперва все усилия, чтобы разыскать, где скрывают от него оброчную статью, то есть сестрицу, недавно только достигает цели, берет ее из монастыря, предъявив какое-то на нее право, и привозит ее прямо сюда. Здесь он ее не кормит, бьет, тиранит, наконец получает каким-то путем от Николая Всеволодовича значительную сумму, тотчас же пускается пьянствовать, а вместо благодарности кончает дерзким вызовом Николаю Всеволодовичу, бессмысленными требованиями, угрожая, в случае неплатежа пенсиона впредь ему прямо в руки, судом. Таким образом, добровольный дар Николая Всеволодовича он принимает за дань,— можете себе представить? Господин Лебядкин, правда ли всё то, что я здесь сейчас говорил?
The captain, who had till that moment stood in silence looking down, took two rapid steps forward and turned crimson.
Капитан, до сих пор стоявший молча и потупив глаза, быстро шагнул два шага вперед и весь побагровел.
"Pyotr Stepanovitch, you've treated me cruelly," he brought out abruptly.
— Петр Степанович, вы жестоко со мной поступили,— проговорил он, точно оборвал.
"Why cruelly? How? But allow us to discuss the question of cruelty or gentleness later on. Now answer my first question; is it true all that I have said or not? If you consider it's false you are at liberty to give your own version at once."
— Как это жестоко и почему-с? Но позвольте, мы о жестокости или о мягкости после, а теперь я прошу вас только ответить на первый вопрос: правда ли всё то, что я говорил, или нет? Если вы находите, что неправда, то вы можете немедленно сделать свое заявление.
"I... you know yourself, Pyotr Stepanovitch," the captain muttered, but he could not go on and relapsed into silence. It must be observed that Pyotr Stepanovitch was sitting in an easy chair with one leg crossed over the other, while the captain stood before him in the most respectful attitude.
— Я... вы сами знаете, Петр Степанович...— пробормотал капитан, осекся и замолчал. Надо заметить, что Петр Степанович сидел в креслах, заложив ногу на ногу, а капитан стоял пред ним в самой почтительной позе.
Lebyadkin's hesitation seemed to annoy Pyotr Stepanovitch; a spasm of anger distorted his face.
Колебания господина Лебядкина, кажется, очень не понравились Петру Степановичу; лицо его передернулось какой-то злобной судорогой.
"Then you have a statement you want to make?" he said, looking subtly at the captain. "Kindly speak. We're waiting for you."
— Да вы уже в самом деле не хотите ли что-нибудь заявить? — тонко поглядел он на капитана. — В таком случае сделайте одолжение, вас ждут.
"You know yourself Pyotr Stepanovitch, that I can't say anything."
— Вы знаете сами, Петр Степанович, что я не могу ничего заявлять.
"No, I don't know it. It's the first time I've heard it. Why can't you speak?"
— Нет, я этого не знаю, в первый раз даже слышу; почему так вы не можете заявлять?
The captain was silent, with his eyes on the ground.
Капитан молчал, опустив глаза в землю.
"Allow me to go, Pyotr Stepanovitch," he brought out resolutely.
— Позвольте мне уйти, Петр Степанович,— проговорил он решительно.
"No, not till you answer my question: is it all true that I've said?"
— Но не ранее того, как вы дадите какой-нибудь ответ на мой первый вопрос: правда всё, что я говорил?
"It is true," Lebyadkin brought out in a hollow voice, looking at his tormentor. Drops of perspiration stood out on his forehead.
— Правда-с,— глухо проговорил Лебядкин и вскинул глазами на мучителя. Даже пот выступил на висках его.
"Is it all true?"
— Всё правда?
"It's all true."
— Всё правда-с.
"Have you nothing to add or to observe? If you think that we've been unjust, say so; protest, state your grievance aloud."
— Не найдете ли вы что-нибудь прибавить, заметить? Если чувствуете, что мы несправедливы, то заявите это; протестуйте, заявляйте вслух ваше неудовольствие.
"No, I think nothing."
— Нет, ничего не нахожу.
"Did you threaten Nikolay Vsyevolodovitch lately?"
— Угрожали вы недавно Николаю Всеволодовичу?
"It was... it was more drink than anything, Pyotr Stepanovitch." He suddenly raised his head. "If family honour and undeserved disgrace cry out among men then--then is a man to blame?" he roared suddenly, forgetting himself as before.
— Это... это, тут было больше вино, Петр Степанович. (Он поднял вдруг голову). Петр Степанович! Если фамильная честь и не заслуженный сердцем позор возопиют меж людей, то тогда, неужели и тогда виноват человек? — взревел он, вдруг забывшись по-давешнему.
"Are you sober now, Mr. Lebyadkin?" Pyotr Stepanovitch looked at him penetratingly.
— А вы теперь трезвы, господин Лебядкин? — пронзительно поглядел на него Петр Степанович.
"I am... sober."
— Я... трезв.
"What do you mean by family honour and undeserved disgrace?"
— Что это такое значит фамильная честь и не заслуженный сердцем позор?
"I didn't mean anybody, anybody at all. I meant myself," the captain said, collapsing again.
— Это я про никого, я никого не хотел. Я про себя...— провалился опять капитан.
"You seem to be very much offended by what I've said about you and your conduct? You are very irritable, Mr. Lebyadkin. But let me tell you I've hardly begun yet what I've got to say about your conduct, in its real sense. I'll begin to discuss your conduct in its real sense. I shall begin, that may very well happen, but so far I've not begun, in a real sense."
— Вы, кажется, очень обиделись моими выражениями про вас и ваше поведение? Вы очень раздражительны, господин Лебядкин. Но позвольте, я ведь еще ничего не начинал про ваше поведение, в его настоящем виде. Я начну говорить про ваше поведение, в его настоящем виде. Я начну говорить, это очень может случиться, но я ведь еще не начинал в настоящем виде.
Lebyadkin started and stared wildly at Pyotr Stepanovitch.
Лебядкин вздрогнул и дико уставился на Петра Степановича.
"Pyotr Stepanovitch, I am just beginning to wake up."
— Петр Степанович, я теперь лишь начинаю просыпаться!
"H'm! And it's I who have waked you up?"
— Гм. И это я вас разбудил?
"Yes, it's you who have waked me, Pyotr Stepanovitch; and I've been asleep for the last four years with a storm-cloud hanging over me. May I withdraw at last, Pyotr Stepanovitch?"
— Да, это вы меня разбудили, Петр Степанович, а я спал четыре года под висевшей тучей. Могу я, наконец, удалиться, Петр Степанович?
"Now you may, unless Varvara Petrovna thinks it necessary..."
— Теперь можете, если только сама Варвара Петровна не найдет необходимым...
But the latter dismissed him with a wave of her hand.
Но та замахала руками.
The captain bowed, took two steps towards the door, stopped suddenly, laid his hand on his heart, tried to say something, did not say it, and was moving quickly away. But in the doorway he came face to face with Nikolay Vsyevolodovitch; the latter stood aside. The captain shrank into himself, as it were, before him, and stood as though frozen to the spot, his eyes fixed upon him like a rabbit before a boa-constrictor. After a little pause Nikolay Vsyevolodovitch waved him aside with a slight motion of his hand, and walked into the drawing-room.
Капитан поклонился,, шагнул два шага к дверям, вдруг остановился, приложил руку к сердцу, хотел было что-то сказать, не сказал и быстро побежал вон. Но в дверях как раз столкнулся с Николаем Всеволодовичем; тот посторонился; капитан как-то весь вдруг съежился пред ним и так и замер на месте, не отрывая от него глаз, как кролик от удава. Подождав немного, Николай Всеволодович слегка отстранил его рукой и вошел в гостиную.