He was cheerful and serene. Perhaps something very pleasant had happened to him, of which we knew nothing as yet; but he seemed particularly contented.
Он был весел и спокоен. Может, что-нибудь с ним случилось сейчас очень хорошее, еще нам неизвестное; но он, казалось, был даже чем-то особенно доволен.
"Do you forgive me, Nicolas?" Varvara Petrovna hastened to say, and got up suddenly to meet him.
— Простишь ли ты меня, Nicolas? — не утерпела Варвара Петровна и поспешно встала ему навстречу.
But Nicolas positively laughed.
Но Nicolas решительно рассмеялся.
"Just as I thought," he said, good-humouredly and jestingly. "I see you know all about it already. When I had gone from here I reflected in the carriage that I ought at least to have told you the story instead of going off like that. But when I remembered that Pyotr Stepanovitch was still here, I thought no more of it."
— Так и есть! — воскликнул он добродушно и шутливо.— Вижу, что вам уже всё известно. А я, как вышел отсюда, и задумался в карете: «По крайней мере надо было хоть анекдот рассказать, а то кто же так уходит?». Но как вспомнил, что у вас остается Петр Степанович, то и забота соскочила.
As he spoke he took a cursory look round.
Говоря, он бегло осматривался кругом.
"Pyotr Stepanovitch told us an old Petersburg episode in the life of a queer fellow," Varvara Petrovna rejoined enthusiastically--"a mad and capricious fellow, though always lofty in his feelings, always chivalrous and noble...."
— Петр Степанович рассказал нам одну древнюю петербургскую историю из жизни одного причудника,— восторженно подхватила Варвара Петровна,— одного капризного и сумасшедшего человека, но всегда высокого в своих чувствах, всегда рыцарски благородного...
"Chivalrous? You don't mean to say it's come to that," laughed Nicolas. "However, I'm very grateful to Pyotr Stepanovitch for being in such a hurry this time." He exchanged a rapid glance with the latter. "You must know, maman, that Pyotr Stepanovitch is the universal peacemaker; that's his part in life, his weakness, his hobby, and I particularly recommend him to you from that point of view. I can guess what a yarn he's been spinning. He's a great hand at spinning them; he has a perfect record-office in his head. He's such a realist, you know, that he can't tell a lie, and prefers truthfulness to effect... except, of course, in special cases when effect is more important than truth." (As he said this he was still looking about him.) "So, you see clearly, maman, that it's not for you to ask my forgiveness, and if there's any craziness about this affair it's my fault, and it proves that, when all's said and done, I really am mad.... I must keep up my character here...."
— Рыцарски? Неужто у вас до того дошло? — смеялся Nicolas.— Впрочем, я очень благодарен Петру Степановичу на этот раз за его торопливость (тут он обменялся с ним мгновенным взглядом). Надобно вам узнать, maman, что Петр Степанович — всеобщий примиритель; это его роль, болезнь, конек, и я особенно рекомендую его вам с этой точки. Догадываюсь, о чем он вам тут настрочил. Он именно строчит, когда рассказывает; в голове у него канцелярия. Заметьте, что в качестве реалиста он не может солгать и что истина ему дороже успеха... разумеется, кроме тех особенных случаев, когда успех дороже истины. (Говоря это, он всё осматривался). Таким образом, вы видите ясно, maman, что не вам у меня прощения просить и что если есть тут где-нибудь сумасшествие, то, конечно, прежде всего с моей стороны, и, значит, в конце концов я все-таки помешанный,— надо же поддержать свою здешнюю репутацию...
Then he tenderly embraced his mother.
Тут он нежно обнял мать.
"In any case the subject has been fully discussed and is done with," he added, and there was a rather dry and resolute note in his voice. Varvara Petrovna understood that note, but her exaltation was not damped, quite the contrary.
— Во всяком случае, дело это теперь кончено и рассказано, а стало быть, можно и перестать о нем,— прибавил он, и какая-то сухая, твердая нотка прозвучала в его голосе. Варвара Петровна поняла эту нотку; но экзальтация ее не проходила, даже напротив.
"I didn't expect you for another month, Nicolas!"
— Я никак не ждала тебя раньше как через месяц, Nicolas!
"I will explain everything to you, maman, of course, but now..."
— Я, разумеется, вам всё объясню, maman, а теперь...
And he went towards Praskovya Ivanovna.
И он направился к Прасковье Ивановне.
But she scarcely turned her head towards him, though she had been completely overwhelmed by his first appearance. Now she had fresh anxieties to think of; at the moment the captain had stumbled upon Nikolay Vsyevolodovitch as he was going out, Liza had suddenly begun laughing--at first quietly and intermittently, but her laughter grew more and more violent, louder and more conspicuous. She flushed crimson, in striking contrast with her gloomy expression just before. While Nikolay Vsyevolodovitch was talking to Varvara Petrovna, she had twice beckoned to Mavriky Nikolaevitch as though she wanted to whisper something to him; but as soon as the young man bent down to her, she instantly burst into laughter; so that it seemed as though it was at poor Mavriky Nikolaevitch that she was laughing. She evidently tried to control herself, however, and put her handkerchief to her lips. Nikolay Vsyevolodovitch turned to greet her with a most innocent and open-hearted air.
Но та едва повернула к нему голову, несмотря на то что с полчаса назад была ошеломлена при первом его появлении. Теперь же у ней были новые хлопоты: с самого того мгновения, как вышел капитан и столкнулся в дверях с Николаем Всеволодовичем, Лиза вдруг принялась смеяться,— сначала тихо, порывисто, но смех разрастался всё более и более, громче и явственнее. Она раскраснелась. Контраст с ее недавним мрачным видом был чрезвычайный. Пока Николай Всеволодович разговаривал с Варварой Петровной, она раза два поманила к себе Маврикия Николаевича, будто желая ему что-то шепнуть; но лишь только тот наклонялся к ней, мигом заливалась смехом; можно было заключить, что она именно над бедным Маврикием Николаевичем и смеется. Она, впрочем, видимо старалась скрепиться и прикладывала платок к губам. Николай Всеволодович с самым невинным и простодушным видом обратился к ней с приветствием.
"Please excuse me," she responded, speaking quickly. "You... you've seen Mavriky Nikolaevitch of course.... My goodness, how inexcusably tall you are, Mavriky Nikolaevitch!"
— Вы, пожалуйста, извините меня,— ответила она скороговоркой,— вы... вы, конечно, видели Маврикия Николаевича... Боже, как вы непозволительно высоки ростом, Маврикий Николаевич!
And laughter again, Mavriky Nikolaevitch was tall, but by no means inexcusably so.
И опять смех. Маврикий Николаевич был роста высокого, но вовсе не так уж непозволительно.
"Have... you been here long?" she muttered, restraining herself again, genuinely embarrassed though her eyes were shining.
— Вы... давно приехали? — пробормотала она, опять сдерживаясь, даже конфузясь, но со сверкающими глазами.
"More than two hours," answered Nicolas, looking at her intently. I may remark that he was exceptionally reserved and courteous, but that apart from his courtesy his expression was utterly indifferent, even listless.
— Часа два с лишком,— ответил Nicolas, пристально к ней присматриваясь. Замечу, что он был необыкновенно сдержан и вежлив, но, откинув вежливость, имел совершенно равнодушный вид, даже вялый.
"And where are you going to stay?"
— А где будете жить?
Varvara Petrovna, too, was watching Liza, but she was suddenly struck by an idea.
Варвара Петровна тоже следила за Лизой, но ее вдруг поразила одна мысль.
"Where have you been all this time, Nicolas, more than two hours?" she said, going up to him. "The train comes in at ten o'clock."
— Где ж ты был, Nicolas, до сих пор, все эти два часа с лишком? — подошла она.— Поезд приходит в десять часов.
"I first took Pyotr Stepanovitch to Kirillov's. I came across Pyotr Stepanovitch at Matveyev (three stations away), and we travelled together."
— Я сначала завез Петра Степановича к Кириллову. А Петра Степановича я встретил в Матвееве (за три станции), в одном вагоне и доехали.
"I had been waiting at Matveyev since sunrise," put in Pyotr Stepanovitch. "The last carriages of our train ran off the rails in the night, and we nearly had our legs broken."
— Я с рассвета в Матвееве ждал,— подхватил Петр Степанович,— у нас задние вагоны соскочили ночью с рельсов, чуть ног не поломали.
"Your legs broken!" cried Liza. "Maman, maman, you and I meant to go to Matveyev last week, we should have broken our legs too!"
— Ноги сломали! — вскричала Лиза.— Мама, мама, а мы с вами хотели ехать на прошлой неделе в Матвеево, вот бы тоже ноги сломали!
"Heaven have mercy on us!" cried Praskovya Ivanovna, crossing herself.
— Господи помилуй! — перекрестилась Прасковья Ивановна.
"Maman, maman, dear maman, you mustn't be frightened if I break both my legs. It may so easily happen to me; you say yourself that I ride so recklessly every day. Mavriky Nikolaevitch, will you go about with me when I'm lame?" She began giggling again. "If it does happen I won't let anyone take me about but you, you can reckon on that.... Well, suppose I break only one leg. Come, be polite, say you'll think it a pleasure."
— Мама, мама, милая ма, вы не пугайтесь, если я в самом деле обе ноги сломаю; со мной это так может случиться, сами же говорите, что я каждый день скачу верхом сломя голову. Маврикий Николаевич, будете меня водить хромую? — захохотала она опять.— Если это случится, я никому не дам себя водить, кроме вас, смело рассчитывайте. Ну, положим, что я только одну ногу сломаю... Ну будьте же любезны, скажите, что почтете за счастье.
"A pleasure to be crippled?" said Mavriky Nikolaevitch, frowning gravely.
— Что уж за счастье с одною ногой? — серьезно нахмурился Маврикий Николаевич.
"But then you'll lead me about, only you and no one else."
— Зато вы будете водить, один вы, никому больше!
"Even then it'll be you leading me about, Lizaveta Nikolaevna," murmured Mavriky Nikolaevitch, even more gravely.
— Вы и тогда меня водить будете, Лизавета Николаевна,— еще серьезнее проворчал Маврикий Николаевич.
"Why, he's trying to make a joke!" cried Liza, almost in dismay. "Mavriky Nikolaevitch, don't you ever dare take to that! But what an egoist you are! I am certain that, to your credit, you're slandering yourself. It will be quite the contrary; from morning till night you'll assure me that I have become more charming for having lost my leg. There's one insurmountable difficulty--you're so fearfully tall, and when I've lost my leg I shall be so very tiny. How will you be able to take me on your arm; we shall look a strange couple!"
— Боже, да ведь он хотел сказать каламбур! — почти в ужасе воскликнула Лиза.— Маврикий Николаевич, не смейте никогда пускаться на этот путь! Но только до какой же степени вы эгоист! Я убеждена, к чести вашей, что вы сами на себя теперь клевещете; напротив: вы с утра до ночи будете меня тогда уверять, что я стала без ноги интереснее! Одно непоправимо — вы безмерно высоки ростом, а без ноги я стану премаленькая, как же вы меня поведете под руку, мы будем не пара!
And she laughed hysterically. Her jests and insinuations were feeble, but she was not capable of considering the effect she was producing.
И она болезненно рассмеялась. Остроты и намеки были плоски, но ей, очевидно, было не до славы.
"Hysterics!" Pyotr Stepanovitch whispered to me. "A glass of water, make haste!"
— Истерика! — шепнул мне Петр Степанович.— По скорее бы воды стакан.
He was right. A minute later every one was fussing about, water was brought. Liza embraced her mother, kissed her warmly, wept on her shoulder, then drawing back and looking her in the face she fell to laughing again. The mother too began whimpering. Varvara Petrovna made haste to carry them both off to her own rooms, going out by the same door by which Darya Pavlovna had come to us. But they were not away long, not more than four minutes.
Он угадал; через минуту все суетились, принесли воды. Лиза обнимала свою мама, горячо целовала ее, плакала на ее плече и тут же, опять откинувшись и засматривая ей в лицо, принималась хохотать. Захныкала наконец и мама. Варвара Петровна увела их обеих поскорее к себе, в ту самую дверь, из которой вышла к нам давеча Дарья Павловна. Но пробыли они там недолго, минуты четыре, не более...
I am trying to remember now every detail of these last moments of that memorable morning. I remember that when we were left without the ladies (except Darya Pavlovna, who had not moved from her seat), Nikolay Vsyevolodovitch made the round, greeting us all except Shatov, who still sat in his corner, his head more bowed than ever. Stepan Trofimovitch was beginning something very witty to Nikolay Vsyevolodovitch, but the latter turned away hurriedly to Darya Pavlovna. But before he reached her, Pyotr Stepanovitch caught him and drew him away, almost violently, towards the window, where he whispered something quickly to him, apparently something very important to judge by the expression of his face and the gestures that accompanied the whisper. Nikolay Vsyevolodovitch listened inattentively and listlessly with his official smile, and at last even impatiently, and seemed all the time on the point of breaking away. He moved away from the window just as the ladies came back. Varvara Petrovna made Liza sit down in the same seat as before, declaring that she must wait and rest another ten minutes; and that the fresh air would perhaps be too much for her nerves at once. She was looking after Liza with great devotion, and sat down beside her. Pyotr Stepanovitch, now disengaged, skipped up to them at once, and broke into a rapid and lively flow of conversation. At that point Nikolay Vsyevolodovitch at last went up to Darya Pavlovna with his leisurely step. Dasha began stirring uneasily at his approach, and jumped up quickly in evident embarrassment, flushing all over her face.
Я стараюсь припомнить теперь каждую черту этих последних мгновений этого достопамятного утра. Помню, что, когда мы остались одни, без дам (кроме одной Дарьи Павловны, не тронувшейся с места), Николай Всеволодович обошел нас и перездоровался с каждым, кроме Шатова, продолжавшего сидеть в своем углу и еще больше, чем давеча, наклонившегося в землю. Степан Трофимович начал было с Николаем Всеволодовичем о чем-то чрезвычайно остроумном, но тот поспешно направился к Дарье Павловне. Но на дороге почти силой перехватил его Петр Степанович и утащил к окну, где и начал о чем-то быстро шептать ему, по-видимому об очень важном, судя по выражению лица и по жестам, сопровождавшим шепот. Николай же Всеволодович слушал очень лениво и рассеянно, с своей официальною усмешкой, а под конец даже и нетерпеливо, и всё как бы порывался уйти. Он ушел от окна, именно когда воротились наши дамы; Лизу Варвара Петровна усадила на прежнее место, уверяя, что им минут хоть десять надо непременно повременить и отдохнуть и что свежий воздух вряд ли будет сейчас полезен на больные нервы. Очень уж она ухаживала за Лизой и сама села с ней рядом. К ним немедленно подскочил освободившийся Петр Степанович и начал быстрый и веселый разговор. Вот тут-то Николай Всеволодович и подошел наконец к Дарье Павловне неспешною походкой своей; Даша так и заколыхалась на месте при его приближении и быстро привскочила в видимом смущении и с румянцем во всё лицо.
"I believe one may congratulate you... or is it too soon?" he brought out with a peculiar line in his face.
— Вас, кажется, можно поздравить... или еще нет? — проговорил он с какой-то особенною складкой в лице.
Dasha made him some answer, but it was difficult to catch it.
Даша что-то ему ответила, но трудно было расслышать.
"Forgive my indiscretion," he added, raising his voice, "but you know I was expressly informed. Did you know about it?"
— Простите за нескромность,— возвысил он голос,— но ведь вы знаете, я был нарочно извещен. Знаете вы об этом?
"Yes, I know that you were expressly informed."
— Да, я знаю, что вы были нарочно извещены.
"But I hope I have not done any harm by my congratulations," he laughed. "And if Stepan Trofimovitch..."
— Надеюсь, однако, что я не помешал ничему моим поздравлением,— засмеялся он,— и если Степан Трофимович...
"What, what's the congratulation about?" Pyotr Stepanovitch suddenly skipped up to them. "What are you being congratulated about, Darya Pavlovna? Bah! Surely that's not it? Your blush proves I've guessed right. And indeed, what else does one congratulate our charming and virtuous young ladies on? And what congratulations make them blush most readily? Well, accept mine too, then, if I've guessed right! And pay up. Do you remember when we were in Switzerland you bet you'd never be married.... Oh, yes, apropos of Switzerland--what am I thinking about? Only fancy, that's half what I came about, and I was almost forgetting it. Tell me," he turned quickly to Stepan Trofimovitch, "when are you going to Switzerland?"
— С чем, с чем поздравить? — подскочил вдруг Петр Степанович,— с чем вас поздравить, Дарья Павловна? Ба! Да уж не с тем ли самым? Краска ваша свидетельствует, что я угадал. В самом деле, с чем же и поздравлять наших прекрасных и благонравных девиц и от каких поздравлений они всего больше краснеют? Ну-с, примите и от меня, если я угадал, и заплатите пари: помните, в Швейцарии бились об заклад, что никогда не выйдете замуж... Ах да, по поводу Швейцарии — что ж это я? Представьте, наполовину затем и ехал, а чуть не забыл: скажи ты мне,— быстро повернулся он к Степану Трофимовичу,— ты-то когда же в Швейцарию?
"I... to Switzerland?" Stepan Trofimovitch replied, wondering and confused.
— Я... в Швейцарию? — удивился и смутился Степан Трофимович.
"What? Aren't you going? Why you're getting married, too, you wrote?"
— Как? разве не едешь? Да ведь ты тоже женишься... ты писал?
"Pierre!" cried Stepan Trofimovitch.
— Pierre! — воскликнул Степан Трофимович.
"Well, why Pierre?... You see, if that'll please you, I've flown here to announce that I'm not at all against it, since you were set on having my opinion as quickly as possible; and if, indeed," he pattered on, "you want to 'be saved,' as you wrote, beseeching my help in the same letter, I am at your service again. Is it true that he is going to be married, Varvara Petrovna?" He turned quickly to her. "I hope I'm not being indiscreet; he writes himself that the whole town knows it and every one's congratulating him, so that, to avoid it he only goes out at night. I've got his letters in my pocket. But would you believe it, Varvara Petrovna, I can't make head or tail of it? Just tell me one thing, Stepan Trofimovitch, are you to be congratulated or are you to be 'saved'? You wouldn't believe it; in one line he's despairing and in the next he's most joyful. To begin with he begs my forgiveness; well, of course, that's their way... though it must be said; fancy, the man's only seen me twice in his life and then by accident. And suddenly now, when he's going to be married for the third time, he imagines that this is a breach of some sort of parental duty to me, and entreats me a thousand miles away not to be angry and to allow him to. Please don't be hurt, Stepan Trofimovitch. It's characteristic of your generation, I take a broad view of it, and don't blame you. And let's admit it does you honour and all the rest. But the point is again that I don't see the point of it. There's something about some sort of 'sins in Switzerland.' 'I'm getting married,' he says, 'for my sins or on account of the 'sins' of another,' or whatever it is--'sins' anyway. 'The girl,' says he, 'is a pearl and a diamond,' and, well, of course, he's 'unworthy of her'; it's their way of talking; but on account of some sins or circumstances 'he is obliged to lead her to the altar, and go to Switzerland, and therefore abandon everything and fly to save me.' Do you understand anything of all that? However... however, I notice from the expression of your faces"--(he turned about with the letter in his hand looking with an innocent smile into the faces of the company)--"that, as usual, I seem to have put my foot in it through my stupid way of being open, or, as Nikolay Vsyevolodovitch says, 'being in a hurry.' I thought, of course, that we were all friends here, that is, your friends, Stepan Trofimovitch, your friends. I am really a stranger, and I see... and I see that you all know something, and that just that something I don't know." He still went on looking about him.
— Да что Pierre... Видишь, если тебе это приятно, то я летел заявить тебе, что я вовсе не против, так как ты непременно желал моего мнения как можно скорее; если же (сыпал он) тебя надо «спасать», как ты тут же пишешь и умоляешь, в том же самом письме, то опять-таки я к твоим услугам. Правда, что он женится, Варвара Петровна? — быстро повернулся он к ней.— Надеюсь, что я не нескромничаю; сам же пишет, что весь город знает и все поздравляют, так что он, чтоб избежать, выходит лишь по ночам. Письмо у меня в кармане. Но поверите ли, Варвара Петровна, что я ничего в нем не понимаю! Ты мне только одно скажи, Степан Трофимович, поздравлять тебя надо или «спасать»? Вы не поверите, рядом с самыми счастливыми строками у него отчаяннейшие. Во-первых, просит у меня прощения; ну, положим, это в их нравах... А впрочем, нельзя не сказать: вообразите, человек в жизни видел меня два раза, да и то нечаянно, и вдруг теперь, вступая в третий брак, воображает, что нарушает этим ко мне какие-то родительские обязанности, умоляет меня за тысячу верст, чтоб я не сердился и разрешил ему! Ты, пожалуйста, не обижайся, Степан Трофимович, черта времени, я широко смотрю и не осуждаю, и это, положим, тебе делает честь и т. д., и т. д., но опять-таки главное в том, что главного-то не понимаю. Тут что-то о каких-то «грехах в Швейцарии». Женюсь, дескать, по грехам, или из-за чужих грехов, или как у него там,— одним словом, «грехи». «Девушка, говорит, перл и алмаз», ну и, разумеется, «он недостоин» — их слог; но из-за каких-то там грехов или обстоятельств «принужден идти к венцу и ехать в Швейцарию», а потому «бросай всё и лети спасать». Понимаете ли вы что-нибудь после этого? А впрочем... а впрочем, я по выражению лиц замечаю (повертывался он с письмом в руках, с невинною улыбкой всматриваясь в лица), что, по моему обыкновению, я, кажется, в чем-то дал маху... по глупой моей откровенности или, как Николай Всеволодович говорит, торопливости. Я ведь думал, что мы тут свои, то есть твои свои, Степан Трофимович, твои свои, а я-то, в сущности, чужой, и вижу... и вижу, что все что-то знают, а я-то вот именно чего-то и не знаю. Он всё продолжал осматриваться.
"So Stepan Trofimovitch wrote to you that he was getting married for the 'sins of another committed in Switzerland,' and that you were to fly here 'to save him,' in those very words?" said Varvara Petrovna, addressing him suddenly. Her face was yellow and distorted, and her lips were twitching.
— Степан Трофимович так и написал вам, что женится на «чужих грехах, совершенных в Швейцарии», и чтобы вы летели «спасать его», этими самыми выражениями? — подошла вдруг Варвара Петровна, вся желтая, с искривившимся лицом, со вздрагивающими губами.
"Well, you see, if there's anything I've not understood," said Pyotr Stepanovitch, as though in alarm, talking more quickly than ever, "it's his fault, of course, for writing like that. Here's the letter. You know, Varvara Petrovna, his letters are endless and incessant, and, you know, for the last two or three months there has been letter upon letter, till, I must own, at last I sometimes didn't read them through. Forgive me, Stepan Trofimovitch, for my foolish confession, but you must admit, please, that, though you addressed them to me, you wrote them more for posterity, so that you really can't mind.... Come, come, don't be offended; we're friends, anyway. But this letter, Varvara Petrovna, this letter, I did read through. These 'sins'--these 'sins of another'--are probably some little sins of our own, and I don't mind betting very innocent ones, though they have suddenly made us take a fancy to work up a terrible story, with a glamour of the heroic about it; and it's just for the sake of that glamour we've got it up. You see there's something a little lame about our accounts--it must be confessed, in the end. We've a great weakness for cards, you know.... But this is unnecessary, quite unnecessary, I'm sorry, I chatter too much. But upon my word, Varvara Petrovna, he gave me a fright, and I really was half prepared to save him. He really made me feel ashamed. Did he expect me to hold a knife to his throat, or what? Am I such a merciless creditor? He writes something here of a dowry.... But are you really going to get married, Stepan Trofimovitch? That would be just like you, to say a lot for the sake of talking. Ach, Varvara Petrovna, I'm sure you must be blaming me now, and just for my way of talking too...."
— То есть, видите ли-с, если тут чего-нибудь я не понял,— как бы испугался и еще пуще заторопился Петр Степанович,— то виноват, разумеется, он, что так пишет. Вот письмо. Знаете, Варвара Петровна, письма бесконечные и беспрерывные, а в последние два-три месяца просто письмо за письмом, и, признаюсь, я, наконец, иногда не дочитывал. Ты меня прости, Степан Трофимович, за мое глупое признание, но ведь согласись, пожалуйста, что хоть ты и ко мне адресовал, а писал ведь более для потомства, так что тебе ведь и всё равно... Ну, ну, не обижайся; мы-то с тобой все-таки свои! Но это письмо, Варвара Петровна, это письмо я дочитал. Эти «грехи»-с — эти «чужие грехи» — это, наверно, какие-нибудь наши собственные грешки и, об заклад бьюсь, самые невиннейшие, но из-за которых вдруг нам вздумалось поднять ужасную историю с благородным оттенком — именно ради благородного оттенка и подняли. Тут, видите ли, что-нибудь по счетной части у нас прихрамывает — надо же, наконец, сознаться. Мы, знаете, в карточки очень повадливы... а впрочем, это лишнее, это совсем уже лишнее, виноват, я слишком болтлив, но, ей-богу, Варвара Петровна, он меня напугал, и я действительно приготовился отчасти «спасать» его. Мне, наконец, и самому совестно. Что я, с ножом к горлу, что ли, лезу к нему? Кредитор неумолимый я, что ли? Он что-то пишет тут о приданом... А впрочем, уж женишься ли ты, полно, Степан Трофимович? Ведь и это станется, ведь мы наговорим, наговорим, а более для слога... Ах, Варвара Петровна, я ведь вот уверен, что вы, пожалуй, осуждаете меня теперь, и именно тоже за слог-с...
"On the contrary, on the contrary, I see that you are driven out of all patience, and, no doubt you have had good reason," Varvara Petrovna answered spitefully. She had listened with spiteful enjoyment to all the "candid outbursts" of Pyotr Stepanovitch, who was obviously playing a part (what part I did not know then, but it was unmistakable, and over-acted indeed).
— Напротив, напротив, я вижу, что вы выведены из терпения, и, уж конечно, имели на то причины,— злобно подхватила Варвара Петровна. Она со злобным наслаждением выслушала все «правдивые» словоизвержения Петра Степановича, очевидно игравшего роль (какую — не знал я тогда, но роль была очевидная, даже слишком уж грубовато сыгранная).
"On the contrary," she went on, "I'm only too grateful to you for speaking; but for you I might not have known of it. My eyes are opened for the first time for twenty years. Nikolay Vsyevolodovitch, you said just now that you had been expressly informed; surely Stepan Trofimovitch hasn't written to you in the same style?"
— Напротив,— продолжала она,— я вам слишком благодарна, что вы заговорили; без вас я бы так и не узнала. В первый раз в двадцать лет я раскрываю глаза. Николай Всеволодович, вы сказали сейчас, что и вы были нарочно извещены: уж не писал ли и к вам Степан Трофимович в этом же роде?
"I did get a very harmless and... and... very generous letter from him...."
— Я получил от него невиннейшее и... и... очень благородное письмо...
"You hesitate, you pick out your words. That's enough! Stepan Trofimovitch, I request a great favour from you." She suddenly turned to him with flashing eyes. "Kindly leave us at once, and never set foot in my house again."
— Вы затрудняетесь, ищете слов — довольно! Степан Трофимович, я ожидаю от вас чрезвычайного одолжения,— вдруг обратилась она к нему с засверкавшими глазами,— сделайте мне милость, оставьте нас сейчас же, а впредь не переступайте через порог моего дома.
I must beg the reader to remember her recent "exaltation," which had not yet passed. It's true that Stepan Trofimovitch was terribly to blame! But what was a complete surprise to me then was the wonderful dignity of his bearing under his son's "accusation," which he had never thought of interrupting, and before Varvara Petrovna's "denunciation." How did he come by such spirit? I only found out one thing, that he had certainly been deeply wounded at his first meeting with Petrusha, by the way he had embraced him. It was a deep and genuine grief; at least in his eyes and to his heart. He had another grief at the same time, that is the poignant consciousness of having acted contemptibly. He admitted this to me afterwards with perfect openness. And you know real genuine sorrow will sometimes make even a phenomenally frivolous, unstable man solid and stoical; for a short time at any rate; what's more, even fools are by genuine sorrow turned into wise men, also only for a short time of course; it is characteristic of sorrow. And if so, what might not happen with a man like Stepan Trofimovitch? It worked a complete transformation--though also only for a time, of course.
Прошу припомнить недавнюю «экзальтацию», еще и теперь не прошедшую. Правда, и виноват же был Степан Трофимович! Но вот что решительно изумило меня тогда: то, что он с удивительным достоинством выстоял и под «обличениями» Петруши, не думая прерывать их, и под «проклятием» Варвары Петровны. Откудова взялось у него столько духа? Я узнал только одно, что он несомненно и глубоко оскорблен был давешнею первою встречей с Петрушей, именно давешними объятиями. Это было глубокое и настоящее уже горе, по крайней мере на его глаза, его сердцу. Было у него и другое горе в ту минуту, а именно язвительное собственное сознание в том, что он сподличал; в этом он мне сам потом признавался со всею откровенностью. А ведь настоящее, несомненное горе даже феноменально легкомысленного человека способно иногда сделать солидным и стойким, ну хоть на малое время; мало того, от истинного, настоящего горя даже дураки иногда умнели, тоже, разумеется, на время; это уж свойство такое горя. А если так, то что же могло произойти с таким человеком, как Степан Трофимович? Целый переворот — конечно, тоже на время.
He bowed with dignity to Varvara Petrovna without uttering a word (there was nothing else left for him to do, indeed). He was on the point of going out without a word, but could not refrain from approaching Darya Pavlovna. She seemed to foresee that he would do so, for she began speaking of her own accord herself, in utter dismay, as though in haste to anticipate him.
Он с достоинством поклонился Варваре Петровне и не вымолвил слова (правда, ему ничего и не оставалось более). Он так и хотел было совсем уже выйти, но не утерпел и подошел к Дарье Павловне. Та, кажется, это предчувствовала, потому что тотчас же сама, вся в испуге, начала говорить, как бы спеша предупредить его:
"Please, Stepan Trofimovitch, for God's sake, don't say anything," she began, speaking with haste and excitement, with a look of pain in her face, hurriedly stretching out her hands to him. "Be sure that I still respect you as much... and think just as highly of you, and... think well of me too, Stepan Trofimovitch, that will mean a great deal to me, a great deal...."
— Пожалуйста, Степан Трофимович, ради бога, ничего не говорите,— начала она горячею скороговоркой, с болезненным выражением лица и поспешно протягивая ему руку,— будьте уверены, что я вас всё так же уважаю... и всё так же ценю и... думайте обо мне тоже хорошо, Степан Трофимович, и я буду очень, очень это ценить...
Stepan Trofimovitch made her a very, very low bow.
Степан Трофимович низко, низко ей поклонился.
"It's for you to decide, Darya Pavlovna; you know that you are perfectly free in the whole matter! You have been, and you are now, and you always will be," Varvara Petrovna concluded impressively.
— Воля твоя, Дарья Павловна, ты знаешь, что во всем этом деле твоя полная воля! Была и есть, и теперь и впредь,— веско заключила Варвара Петровна.
"Bah! Now I understand it all!" cried Pyotr Stepanovitch, slapping himself on the forehead. "But... but what a position I am put in by all this! Darya Pavlovna, please forgive me!... What do you call your treatment of me, eh?" he said, addressing his father.
— Ба, да и я теперь всё понимаю! — ударил себя по лбу Петр Степанович.— Но... но в какое же положение я был поставлен после этого? Дарья Павловна, пожалуйста, извините меня!.. Что ты наделал со мной после этого, а? — обратился он к отцу.
"Pierre, you might speak to me differently, mightn't you, my boy," Stepan Trofimovitch observed quite quietly.
— Pierre, ты бы мог со мной выражаться иначе, не правда ли, друг мой? — совсем даже тихо промолвил Степан Трофимович.
"Don't cry out, please," said Pierre, with a wave of his hand. "Believe me, it's all your sick old nerves, and crying out will do no good at all. You'd better tell me instead, why didn't you warn me since you might have supposed I should speak out at the first chance?"
— Не кричи, пожалуйста, — замахал Pierre руками,— поверь, что всё это старые, больные нервы, и кричать ни к чему не послужит. Скажи ты мне лучше, ведь ты мог бы предположить, что я с первого шага заговорю: как же было не предуведомить.
Stepan Trofimovitch looked searchingly at him.
Степан Трофимович проницательно посмотрел на него:
"Pierre, you who know so much of what goes on here, can you really have known nothing of this business and have heard nothing about it?"
— Pierre, ты, который так много знаешь из того, что здесь происходит, неужели ты и вправду об этом деле так-таки ничего не знал, ничего не слыхал?
"What? What a set! So it's not enough to be a child in your old age, you must be a spiteful child too! Varvara Petrovna, did you hear what he said?"
— Что-о-о? Вот люди! Так мы мало того, что старые дети, мы еще злые дети? Варвара Петровна, вы слышали, что он говорит?
There was a general outcry; but then suddenly an incident took place which no one could have anticipated.
Поднялся шум; но тут разразилось вдруг такое приключение, которого уж никто не мог ожидать.