Chapter II. Prince Harry. Matchmaking · Глава вторая ПРИНЦ ГАРРИ, СВАТОВСТВО
THERE WAS ANOTHER being in the world to whom Varvara Petrovna was as much attached as she was to Stepan Trofimovitch, her only son, Nikolay Vsyevolodovitch Stavrogin. It was to undertake his education that Stepan Trofimovitch had been engaged. The boy was at that time eight years old, and his frivolous father, General Stavrogin, was already living apart from Varvara Petrovna, so that the child grew up entirely in his mother's care. To do Stepan Trofimovitch justice, he knew how to win his pupil's heart. The whole secret of this lay in the fact that he was a child himself. I was not there in those days, and he continually felt the want of a real friend. He did not hesitate to make a friend of this little creature as soon as he had grown a little older. It somehow came to pass quite naturally that there seemed to be no discrepancy of age between them. More than once he awaked his ten- or eleven-year-old friend at night, simply to pour out his wounded feelings and weep before him, or to tell him some family secret, without realising that this was an outrageous proceeding. They threw themselves into each other's arms and wept. The boy knew that his mother loved him very much, but I doubt whether he cared much for her. She talked little to him and did not often interfere with him, but he was always morbidly conscious of her intent, searching eyes fixed upon him. Yet the mother confided his whole instruction and moral education to Stepan Trofimovitch. At that time her faith in him was unshaken. One can't help believing that the tutor had rather a bad influence on his pupil's nerves. When at sixteen he was taken to a lyceum he was fragile-looking and pale, strangely quiet and dreamy. (Later on he was distinguished by great physical strength.) One must assume too that the friends went on weeping at night, throwing themselves in each other's arms, though their tears were not always due to domestic difficulties. Stepan Trofimovitch succeeded in reaching the deepest chords in his pupil's heart, and had aroused in him a vague sensation of that eternal, sacred yearning which some elect souls can never give up for cheap gratification when once they have tasted and known it. (There are some connoisseurs who prize this yearning more than the most complete satisfaction of it, if such were possible.) But in any case it was just as well that the pupil and the preceptor were, though none too soon, parted.
На земле существовало еще одно лицо, к которому Варвара Петровна была привязана не менее, как к Степану Трофимовичу,— единственный сын ее, Николай Всеволодович Ставрогин. Для него-то и приглашен был Степан Трофимович в воспитатели. Мальчику было тогда лет восемь, а легкомысленный генерал Ставрогин, отец его, жил в то время уже в разлуке с его мамашей, так что ребенок возрос под одним только ее попечением. Надо отдать справедливость Степану Трофимовичу, он умел привязать к себе своего воспитанника. Весь секрет его заключается в том, что он и сам был ребенок. Меня тогда еще не было, а в истинном друге он постоянно нуждался. Он не задумался сделать своим другом такое маленькое существо, едва лишь оно капельку подросло. Как-то так естественно сошлось, что между ними не оказалось ни малейшего расстояния. Он не раз пробуждал своего десяти- или одиннадцатилетнего друга ночью, единственно чтоб излить пред ним в слезах свои оскорбленные чувства или открыть ему какой-нибудь домашний секрет, не замечая, что это совсем уже непозволительно. Они бросались друг другу в объятия и плакали. Мальчик знал про свою мать, что она его очень любит, но вряд ли очень любил ее сад. Она мало с ним говорила, редко в чем его очень стесняла, но пристально следящий за ним ее взгляд он всегда как-то болезненно ощущал на себе. Впрочем, во всем деле обучения и нравственного развития мать вполне доверяла Степану Трофимовичу. Тогда еще она вполне в него веровала. Надо думать, что педагог несколько расстроил нервы своего воспитанника. Когда его, по шестнадцатому году, повезли в лицей, то он был тщедушен и бледен, странно тих и задумчив. (Впоследствии он отличался чрезвычайною физическою силой). Надо полагать тоже, что друзья плакали, бросаясь ночью взаимно в объятия, не всё об одних каких-нибудь домашних анекдотцах. Степан Трофимович сумел дотронуться в сердце своего друга до глубочайших струн и вызвать в нем первое, еще неопределенное ощущение той вековечной, священной тоски, которую иная избранная душа, раз вкусив и познав, уже не променяет потом никогда на дешевое удовлетворение. (Есть и такие любители, которые тоской этой дорожат более самого радикального удовлетворения, если б даже таковое и было возможно). Но во всяком случае хорошо было, что птенца и наставника, хоть и поздно, а развели в разные стороны.
For the first two years the lad used to come home from the lyceum for the holidays. While Varvara Petrovna and Stepan Trofimovitch were staying in Petersburg he was sometimes present at the literary evenings at his mother's, he listened and looked on. He spoke little, and was quiet and shy as before. His manner to Stepan Trofimovitch was as affectionately attentive as ever, but there was a shade of reserve in it. He unmistakably avoided distressing, lofty subjects or reminiscences of the past. By his mother's wish he entered the army on completing the school course, and soon received a commission in one of the most brilliant regiments of the Horse Guards. He did not come to show himself to his mother in his uniform, and his letters from Petersburg began to be infrequent. Varvara Petrovna sent him money without stint, though after the emancipation the revenue from her estate was so diminished that at first her income was less than half what it had been before. She had, however, a considerable sum laid by through years of economy. She took great interest in her son's success in the highest Petersburg society. Where she had failed, the wealthy young officer with expectations succeeded. He renewed acquaintances which she had hardly dared to dream of, and was welcomed everywhere with pleasure. But very soon rather strange rumours reached Varvara Petrovna. The young man had suddenly taken to riotous living with a sort of frenzy. Not that he gambled or drank too much; there was only talk of savage recklessness, of running over people in the street with his horses, of brutal conduct to a lady of good society with whom he had a liaison and whom he afterwards publicly insulted. There was a callous nastiness about this affair. It was added, too, that he had developed into a regular bully, insulting people for the mere pleasure of insulting them. Varvara Petrovna was greatly agitated and distressed. Stepan Trofimovitch assured her that this was only the first riotous effervescence of a too richly endowed nature, that the storm would subside and that this was only like the youth of Prince Harry, who caroused with Falstaff, Poins, and Mrs. Quickly, as described by Shakespeare. This time Varvara Petrovna did not cry out, "Nonsense, nonsense!" as she was very apt to do in later years in response to Stepan Trofimovitch. On the contrary she listened very eagerly, asked him to explain this theory more exactly, took up Shakespeare herself and with great attention read the immortal chronicle. But it did not comfort her, and indeed she did not find the resemblance very striking. With feverish impatience she awaited answers to some of her letters. She had not long to wait for them. The fatal news soon reached her that "Prince Harry" had been involved in two duels almost at once, was entirely to blame for both of them, had killed one of his adversaries on the spot and had maimed the other and was awaiting his trial in consequence. The case ended in his being degraded to the ranks, deprived of the rights of a nobleman, and transferred to an infantry line regiment, and he only escaped worse punishment by special favour.
Из лицея молодой человек в первые два года приезжал на вакацию. Во время поездки в Петербург Варвары Петровны и Степана Трофимовича он присутствовал иногда на литературных вечерах, бывавших у мамаши, слушал и наблюдал. Говорил мало и всё по-прежнему был тих и застенчив. К Степану Трофимовичу относился с прежним нежным вниманием, но уже как-то сдержаннее: о высоких предметах и о воспоминаниях прошлого видимо удалялся с ним заговаривать. Кончив курс, он, по желанию мамаши, поступил в военную службу и вскоре был зачислен в один из самых видных гвардейских кавалерийских полков. Показаться мамаше в мундире он не приехал и редко стал писать из Петербурга. Денег Варвара Петровна посылала ему не жалея, несмотря на то что после реформы доход с ее имений упал до того, что в первое время она и половины прежнего дохода не получала. У ней, впрочем, накоплен был долгою экономией некоторый, не совсем маленький капитал. Ее очень интересовали успехи сына в высшем петербургском обществе. Что не удалось ей, то удалось молодому офицеру, богатому и с надеждами. Он возобновил такие знакомства, о которых она и мечтать уже не могла, и везде был принят с большим удовольствием. Но очень скоро начали доходить к Варваре Петровне довольно странные слухи: молодой человек как-то безумно и вдруг закутил. Не то чтоб он играл или очень пил; рассказывали только о какой-то дикой разнузданности, о задавленных рысаками людях, о зверском поступке с одною дамой хорошего общества, с которою он был в связи, а потом оскорбил ее публично. Что-то даже слишком уж откровенно грязное было в этом деле. Прибавляли сверх того, что он какой-то бретер, привязывается и оскорбляет из удовольствия оскорбить. Варвара Петровна волновалась и тосковала. Степан Трофимович уверял ее, что это только первые, буйные порывы слишком богатой организации, что море уляжется и что всё это похоже на юность принца Гарри, кутившего с Фальстафом, Пойнсом и мистрис Квикли, описанную у Шекспира. Варвара Петровна на этот раз не крикнула: «Вздор, вздор!», как повадилась в последнее время покрикивать очень часто на Степана Трофимовича, а, напротив, очень прислушалась, велела растолковать себе подробнее, сама взяла Шекспира и с чрезвычайным вниманием прочла бессмертную хронику. Но хроника ее не успокоила, да и сходства она не так много нашла. Она лихорадочно ждала ответов на несколько своих писем. Ответы не замедлили; скоро было получено роковое известие, что принц Гарри имел почти разом две дуэли, кругом был виноват в обеих, убил одного из своих противников наповал, а другого искалечил и вследствие таковых деяний был отдан под суд. Дело кончилось разжалованием в солдаты, с лишением прав и ссылкой на службу в один из пехотных армейских полков, да и то еще по особенной милости.
In 1863 he somehow succeeded in distinguishing himself; he received a cross, was promoted to be a non-commissioned officer, and rose rapidly to the rank of an officer. During this period Varvara Petrovna despatched perhaps hundreds of letters to the capital, full of prayers and supplications. She even stooped to some humiliation in this extremity. After his promotion the young man suddenly resigned his commission, but he did not come back to Skvoreshniki again, and gave up writing to his mother altogether. They learned by roundabout means that he was back in Petersburg, but that he was not to be met in the same society as before; he seemed to be in hiding. They found out that he was living in strange company, associating with the dregs of the population of Petersburg, with slip-shod government clerks, discharged military men, beggars of the higher class, and drunkards of all sorts--that he visited their filthy families, spent days and nights in dark slums and all sorts of low haunts, that he had sunk very low, that he was in rags, and that apparently he liked it. He did not ask his mother for money, he had his own little estate--once the property of his father, General Stavrogin, which yielded at least some revenue, and which, it was reported, he had let to a German from Saxony. At last his mother besought him to come to her, and "Prince Harry" made his appearance in our town. I had never set eyes on him before, but now I got a very distinct impression of him. He was a very handsome young man of five-and-twenty, and I must own I was impressed by him. I had expected to see a dirty ragamuffin, sodden with drink and debauchery. He was on the contrary, the most elegant gentleman I had ever met, extremely well dressed, with an air and manner only to be found in a man accustomed to culture and refinement. I was not the only person surprised. It was a surprise to all the townspeople to whom, of course, young Stavrogin's whole biography was well known in its minutest details, though one could not imagine how they had got hold of them, and, what was still more surprising, half of their stories about him turned out to be true. All our ladies were wild over the new visitor. They were sharply divided into two parties, one of which adored him while the other half regarded him with a hatred that was almost blood-thirsty: but both were crazy about him. Some of them were particularly fascinated by the idea that he had perhaps a fateful secret hidden in his soul; others were positively delighted at the fact that he was a murderer. It appeared too that he had had a very good education and was indeed a man of considerable culture. No great acquirements were needed, of course, to astonish us. But he could judge also of very interesting everyday affairs, and, what was of the utmost value, he judged of them with remarkable good sense. I must mention as a peculiar fact that almost from the first day we all of us thought him a very sensible fellow. He was not very talkative, he was elegant without exaggeration, surprisingly modest, and at the same time bold and self-reliant, as none of us were. Our dandies gazed at him with envy, and were completely eclipsed by him. His face, too, impressed me. His hair was of a peculiarly intense black, his light-coloured eyes were peculiarly light and calm, his complexion was peculiarly soft and white, the red in his cheeks was too bright and clear, his teeth were like pearls, and his lips like coral--one would have thought that he must be a paragon of beauty, yet at the same time there seemed something repellent about him. It was said that his face suggested a mask; so much was said though, among other things they talked of his extraordinary physical strength. He was rather tall. Varvara Petrovna looked at him with pride, yet with continual uneasiness. He spent about six months among us--listless, quiet, rather morose. He made his appearance in society, and with unfailing propriety performed all the duties demanded by our provincial etiquette. He was related, on his father's side, to the governor, and was received by the latter as a near kinsman. But a few months passed and the wild beast showed his claws.
В шестьдесят третьем году ему как-то удалось отличиться; ему дали крестик и произвели в унтер-офицеры, а затем как-то уж скоро и в офицеры. Во всё это время Варвара Петровна отправила, может быть, до сотни писем в столицу с просьбами и мольбами. Она позволила себе несколько унизиться в таком необычайном случае. После производства молодой человек вдруг вышел в отставку, в Скворешники опять не приехал, а к матери совсем уже перестал писать. Узнали наконец, посторонними путями, что он опять в Петербурге, но что в прежнем обществе его уже не встречали вовсе; он куда-то как бы спрятался. Доискались, что он живет в какой-то странной компании, связывался с каким-то отребьем петербургского населения, с какими-то бессапожными чиновниками, отставными военными, благородно просящими милостыню, пьяницами, посещает их грязные семейства, дни и ночи проводит в темных трущобах и бог знает в каких закоулках, опустился, оборвался и что, стало быть, это ему нравится. Денег у матери он не просил; у него было свое именьице — бывшая деревенька генерала Ставрогина, которое хоть что-нибудь да давало же доходу и которое, по слухам, он сдал в аренду одному саксонскому немцу. Наконец мать умолила его к ней приехать, и принц Гарри появился в нашем городе. Тут-то я в первый раз и разглядел его, а дотоле никогда не видывал. Это был очень красивый молодой человек, лет двадцати пяти, и, признаюсь, поразил меня. Я ждал встретить какого-нибудь грязного оборванца, испитого от разврата и отдающего водкой. Напротив, это был самый изящный джентльмен из всех, которых мне когда-либо приходилось видеть, чрезвычайно хорошо одетый, державший себя так, как мог держать себя только господин, привыкший к самому утонченному благообразию. Не я один был удивлен: удивлялся и весь город, которому, конечно, была уже известна вся биография господина Ставрогина, и даже с такими подробностями, что невозможно было представить, откуда они могли получиться, и, что всего удивительнее, из которых половина оказалась верною. Все наши дамы были без ума от нового гостя. Они резко разделились на две стороны — в одной обожали его, а в другой ненавидели до кровомщения; но без ума были и те и другие. Одних особенно прельщало, что на душе его есть, может быть, какая-нибудь роковая тайна; другим положительно нравилось, что он убийца. Оказалось тоже, что он был весьма порядочно образован; даже с некоторыми познаниями. Познаний, конечно, не много требовалось, чтобы нас удивить; но он мог судить и о насущных, весьма интересных темах, и, что всего драгоценнее, с замечательною рассудительностию. Упомяну как странность: все у нас, чуть не с первого дня, нашли его чрезвычайно рассудительным человеком. Он был не очень разговорчив, изящен без изысканности, удивительно скромен и в то же время смел и самоуверен, как у нас никто. Наши франты смотрели на него с завистью и совершенно пред ним стушевывались. Поразило меня тоже его лицо: волосы его были что-то уж очень черны, светлые глаза его что-то уж очень спокойны и ясны, цвет лица что-то уж очень нежен и бел, румянец что-то уж слишком ярок и чист, зубы как жемчужины, губы как коралловые,— казалось бы, писаный красавец, а в то же время как будто и отвратителен. Говорили, что лицо его напоминает маску; впрочем, многое говорили, между прочим, и о чрезвычайной телесной его силе. Росту он был почти высокого. Варвара Петровна смотрела на него с гордостию, но постоянно с беспокойством. Он прожил у нас с полгода — вяло, тихо, довольно угрюмо; являлся в обществе и с неуклонным вниманием исполнял весь наш губернский этикет. Губернатору, по отцу, он был сродни и в доме его принят как близкий родственник. Но прошло несколько месяцев, и вдруг зверь показал свои когти.
I may observe by the way, in parenthesis, that Ivan Ossipovitch, our dear mild governor, was rather like an old woman, though he was of good family and highly connected--which explains the fact that he remained so long among us, though he steadily avoided all the duties of his office. From his munificence and hospitality he ought rather to have been a marshal of nobility of the good old days than a governor in such busy times as ours. It was always said in the town that it was not he, but Varvara Petrovna who governed the province. Of course this was said sarcastically; however, it was certainly a falsehood. And, indeed, much wit was wasted on the subject among us. On the contrary, in later years, Varvara Petrovna purposely and consciously withdrew from anything like a position of authority, and, in spite of the extraordinary respect in which she was held by the whole province, voluntarily confined her influence within strict limits set up by herself. Instead of these higher responsibilities she suddenly took up the management of her estate, and, within two or three years, raised the revenue from it almost to what it had yielded in the past. Giving up her former romantic impulses (trips to Petersburg, plans for founding a magazine, and so on) she began to be careful and to save money. She kept even Stepan Trofimovitch at a distance, allowing him to take lodgings in another house (a change for which he had long been worrying her under various pretexts). Little by little Stepan Trofimovitch began to call her a prosaic woman, or more jestingly, "My prosaic friend." I need hardly say he only ventured on such jests in an extremely respectful form, and on rare, and carefully chosen, occasions.
Кстати замечу в скобках, что милый, мягкий наш Иван Осипович, бывший наш губернатор, был несколько похож на бабу, но хорошей фамилии и со связями,— чем и объясняется то, что он просидел у нас столько лет, постоянно отмахиваясь руками от всякого дела. По хлебосольству его и гостеприимству ему бы следовало быть предводителем дворянства старого доброго времени, а не губернатором в такое хлопотливое время, как наше. В городе постоянно говорили, что управляет губернией не он, а Варвара Петровна. Конечно, это было едко сказано, но, однако же,— решительная ложь. Да и мало ли было на этот счет потрачено у нас остроумия. Напротив, Варвара Петровна, в последние годы, особенно и сознательно устранила себя от всякого высшего назначения, несмотря на чрезвычайное уважение к ней всего общества, и добровольно заключилась в строгие пределы, ею самою себе поставленные. Вместо высших назначений она вдруг начала заниматься хозяйством и в два-три года подняла доходность своего имения чуть не на прежнюю степень. Вместо прежних поэтических порывов (поездки в Петербург, намерения издавать журнал и пр.) она стала копить и скупиться. Даже Степана Трофимовича отдалила от себя, позволив ему нанимать квартиру в другом доме (о чем тот давно уже приставал к ней сам под разными предлогами). Мало-помалу Степан Трофимович стал называть ее прозаическою женщиной или еще шутливее: «своим прозаическим другом». Разумеется, эти шутки он позволял себе не иначе как в чрезвычайно почтительном виде и долго выбирая удобную минуту.
All of us in her intimate circle felt--Stepan Trofimovitch more acutely than any of us--that her son had come to her almost, as it were, as a new hope, and even as a sort of new aspiration. Her passion for her son dated from the time of his successes in Petersburg society, and grew more intense from the moment that he was degraded in the army. Yet she was evidently afraid of him, and seemed like a slave in his presence. It could be seen that she was afraid of something vague and mysterious which she could not have put into words, and she often stole searching glances at "Nicolas," scrutinising him reflectively... and behold--the wild beast suddenly showed his claws.
Все мы, близкие, понимали,— а Степан Трофимович чувствительнее всех нас,— что сын явился пред нею теперь как бы в виде новой надежды и даже в виде какой-то новой мечты. Страсть ее к сыну началась со времени удач его в петербургском обществе и особенно усилилась с той минуты, когда получено было известие о разжаловании его в солдаты. А между тем она очевидно боялась его и казалась пред ним словно рабой. Заметно было, что она боялась чего-то неопределенного, таинственного, чего и сама не могла бы высказать, и много раз неприметно и пристально приглядывалась к Nicolas, что-то соображая и разгадывая... и вот — зверь вдруг выпустил свои когти.