Suddenly, apropos of nothing, our prince was guilty of incredible outrages upon various persons and, what was most striking these outrages were utterly unheard of, quite inconceivable, unlike anything commonly done, utterly silly and mischievous, quite unprovoked and objectless. One of the most respected of our club members, on our committee of management, Pyotr Pavlovitch Gaganov, an elderly man of high rank in the service, had formed the innocent habit of declaring vehemently on all sorts of occasions: "No, you can't lead me by the nose!" Well, there is no harm in that. But one day at the club, when he brought out this phrase in connection with some heated discussion in the midst of a little group of members (all persons of some consequence) Nikolay Vsyevolodovitch, who was standing on one side, alone and unnoticed, suddenly went up to Pyotr Pavlovitch, took him unexpectedly and firmly with two fingers by the nose, and succeeded in leading him two or three steps across the room. He could have had no grudge against Mr. Gaganov. It might be thought to be a mere schoolboy prank, though, of course, a most unpardonable one. Yet, describing it afterwards, people said that he looked almost dreamy at the very instant of the operation, "as though he had gone out of his mind," but that was recalled and reflected upon long afterwards. In the excitement of the moment all they recalled was the minute after, when he certainly saw it all as it really was, and far from being confused smiled gaily and maliciously "without the slightest regret." There was a terrific outcry; he was surrounded. Nikolay Vsyevolodovitch kept turning round, looking about him, answering nobody, and glancing curiously at the persons exclaiming around him. At last he seemed suddenly, as it were, to sink into thought again--so at least it was reported--frowned, went firmly up to the affronted Pyotr Pavlovitch, and with evident vexation said in a rapid mutter:
Наш принц вдруг, ни с того ни с сего, сделал две-три невозможные дерзости разным лицам, то есть главное именно в том состояло, что дерзости эти совсем неслыханные, совершенно ни на что не похожие, совсем не такие, какие в обыкновенном употреблении, совсем дрянные и мальчишеские, и черт знает для чего, совершенно без всякого повода. Один из почтеннейших старшин нашего клуба, Павел Павлович Гаганов, человек пожилой и даже заслуженный, взял невинную привычку ко всякому слову с азартом приговаривать: «Нет-с, меня не проведут за нос!». Оно и пусть бы. Но однажды в клубе, когда он, по какому-то горячему поводу, проговорил этот афоризм собравшейся около него кучке клубных посетителей (и всё людей не последних), Николай Всеволодович, стоявший в стороне один и к которому никто и не обращался, вдруг подошел к Павлу Павловичу, неожиданно, но крепко ухватил его за нос двумя пальцами и успел протянуть за собою по зале два-три шага. Злобы он не мог иметь никакой на господина Гаганова. Можно было подумать, что это чистое школьничество, разумеется непростительнейшее; и, однако же, рассказывали потом, что он в самое мгновение операции был почти задумчив, «точно как бы с ума сошел»; но это уже долго спустя припомнили и сообразили. Сгоряча все сначала запомнили только второе мгновение, когда он уже наверно всё понимал в настоящем виде и не только не смутился, но, напротив, улыбался злобно и весело, «без малейшего раскаяния». Шум поднялся ужаснейший; его окружили. Николай Всеволодович повертывался и посматривал кругом, не отвечая никому и с любопытством приглядываясь к восклицавшим лицам. Наконец вдруг как будто задумался опять,— так по крайней мере передавали,— нахмурился, твердо подошел к оскорбленному Павлу Павловичу и скороговоркой, с видимою досадой, пробормотал:
"You must forgive me, of course... I really don't know what suddenly came over me... it's silly."
— Вы, конечно, извините... Я, право, не знаю, как мне вдруг захотелось... глупость...
The carelessness of his apology was almost equivalent to a fresh insult. The outcry was greater than ever. Nikolay Vsyevolodovitch shrugged his shoulders and went away. All this was very stupid, to say nothing of its gross indecency-- A calculated and premeditated indecency as it seemed at first sight--and therefore a premeditated and utterly brutal insult to our whole society. So it was taken to be by every one. We began by promptly and unanimously striking young Stavrogin's name off the list of club members. Then it was decided to send an appeal in the name of the whole club to the governor, begging him at once (without waiting for the case to be formally tried in court) to use "the administrative power entrusted to him" to restrain this dangerous ruffian, "this duelling bully from the capital, and so protect the tranquillity of all the gentry of our town from injurious encroachments." It was added with angry resentment that "a law might be found to control even Mr. Stavrogin." This phrase was prepared by way of a thrust at the governor on account of Varvara Petrovna. They elaborated it with relish. As ill luck would have it, the governor was not in the town at the time. He had gone to a little distance to stand godfather to the child of a very charming lady, recently left a widow in an interesting condition. But it was known that he would soon be back. In the meanwhile they got up a regular ovation for the respected and insulted gentleman; people embraced and kissed him; the whole town called upon him. It was even proposed to give a subscription dinner in his honour, and they only gave up the idea at his earnest request--reflecting possibly at last that the man had, after all, been pulled by the nose and that that was really nothing to congratulate him upon. Yet, how had it happened? How could it have happened? It is remarkable that no one in the whole town put down this savage act to madness. They must have been predisposed to expect such actions from Nikolay Vsyevolodovitch, even when he was sane. For my part I don't know to this day how to explain it, in spite of the event that quickly followed and apparently explained everything, and conciliated every one. I will add also that, four years later, in reply to a discreet question from me about the incident at the club, Nikolay Vsyevolodovitch answered, frowning: "I wasn't quite well at the time." But there is no need to anticipate events.
Небрежность извинения равнялась новому оскорблению. Крик поднялся еще пуще. Николай Всеволодович пожал плечами и вышел. Всё это было очень глупо, не говоря уже о безобразии — безобразии рассчитанном и умышленном, как казалось с первого взгляда, а стало быть, составлявшем умышленное до последней степени наглое оскорбление всему нашему обществу. Так и было это всеми понято. Начали с того, что немедленно и единодушно исключили господина Ставрогина из числа членов клуба; затем порешили от лица всего клуба обратиться к губернатору и просить его немедленно (не дожидаясь, пока дело начнется формально судом) обуздать вредного буяна, столичного «бретера, вверенною ему административною властию, и тем оградить спокойствие всего порядочного круга нашего города от вредных посягновений». С злобною невинностию прибавляли при этом, что, «может быть, и на господина Ставрогина найдется какой-нибудь закон». Именно эту фразу приготовляли губернатору, чтоб уколоть его за Варвару Петровну. Размазывали с наслаждением. Губернатора, как нарочно, не случилось тогда в городе; он уехал неподалеку крестить ребенка у одной интересной и недавней вдовы, оставшейся после мужа в интересном положении; но знали, что он скоро воротится. В ожидании же устроили почтенному и обиженному Павлу Павловичу целую овацию: обнимали и целовали его; весь город перебывал у него с визитом. Проектировали даже в честь его по подписке обед, и только по усиленной его же просьбе оставили эту мысль,— может быть, смекнув наконец, что человека все-таки протащили за нос и что, стало быть, очень-то уж торжествовать нечего. И, однако, как же это случилось? Как могло это случиться? Замечательно именно то обстоятельство, что никто у нас, в целом городе, не приписал этого дикого поступка сумасшествию. Значит, от Николая Всеволодовича, и от умного, наклонны были ожидать таких же поступков. С своей стороны, я даже до сих пор не знаю, как объяснить, несмотря даже на вскоре последовавшее событие, казалось бы всё объяснившее и всех, по-видимому, умиротворившее. Прибавлю тоже, что четыре года спустя Николай Всеволодович на мой осторожный вопрос насчет этого прошедшего случая в клубе ответил нахмурившись: «Да, я был тогда не совсем здоров». Но забегать вперед нечего.
The general outburst of hatred with which every one fell upon the "ruffian and duelling bully from the capital" also struck me as curious. They insisted on seeing an insolent design and deliberate intention to insult our whole society at once. The truth was no one liked the fellow, but, on the contrary, he had set every one against him--and one wonders how. Up to the last incident he had never quarrelled with anyone, nor insulted anyone, but was as courteous as a gentleman in a fashion-plate, if only the latter were able to speak. I imagine that he was hated for his pride. Even our ladies, who had begun by adoring him, railed against him now, more loudly than the men. Varvara Petrovna was dreadfully overwhelmed. She confessed afterwards to Stepan Trofimovitch that she had had a foreboding of all this long before, that every day for the last six months she had been expecting "just something of that sort," a remarkable admission on the part of his own mother. "It's begun!" she thought to herself with a shudder. The morning after the incident at the club she cautiously but firmly approached the subject with her son, but the poor woman was trembling all over in spite of her firmness. She had not slept all night and even went out early to Stepan Trofimovitch's lodgings to ask his advice, and shed tears there, a thing which she had never been known to do before anyone. She longed for "Nicolas" to say something to her, to deign to give some explanation. Nikolay, who was always so polite and respectful to his mother, listened to her for some time scowling, but very seriously. He suddenly got up without saying a word, kissed her hand and went away. That very evening, as though by design, he perpetrated another scandal. It was of a more harmless and ordinary character than the first. Yet, owing to the state of the public mind, it increased the outcry in the town.
Любопытен был для меня и тот взрыв всеобщей ненависти, с которою все у нас накинулись тогда на «буяна и столичного бретера». Непременно хотели видеть наглый умысел и рассчитанное намерение разом оскорбить всё общество. Подлинно не угодил человек никому и, напротив, всех вооружил,— а чем бы, кажется? До последнего случая он ни разу ни с кем не поссорился и никого не оскорбил, а уж вежлив был так, как кавалер с модной картинки, если бы только тот мог заговорить. Полагаю, что за гордость его ненавидели. Даже наши дамы, начавшие обожанием, вопили теперь против него еще пуще мужчин. Варвара Петровна была ужасно поражена. Она призналась потом Степану Трофимовичу, что всё это она давно предугадывала, все эти полгода каждый день, и даже именно в «этом самом роде» — признание замечательное со стороны родной матери. «Началось!» — подумала она содрогаясь. На другое утро после рокового вечера в клубе она приступила, осторожно, но решительно, к объяснению с сыном, а между тем вся так и трепетала, бедная, несмотря на решимость. Она всю ночь не спала и даже ходила рано утром совещаться к Степану Трофимовичу и у него заплакала, чего никогда еще с нею при людях не случалось. Ей хотелось, чтобы Nicolas по крайней мере хоть что-нибудь ей сказал, хоть объясниться бы удостоил. Nicolas, всегда столь вежливый и почтительный с матерью, слушал ее некоторое время насупившись, но очень серьезно; вдруг встал, не ответив ни слова, поцеловал у ней ручку и вышел. А в тот же день, вечером, как нарочно, подоспел и другой скандал, хотя и гораздо послабее и пообыкновеннее первого, но тем не менее, благодаря всеобщему настроению, весьма усиливший городские вопли.
Our friend Liputin turned up and called on Nikolay Vsyevolodovitch immediately after the latter's interview with his mother, and earnestly begged for the honour of his company at a little party he was giving for his wife's birthday that evening. Varvara Petrovna had long watched with a pang at her heart her son's taste for such low company, but she had not dared to speak of it to him. He had made several acquaintances besides Liputin in the third rank of our society, and even in lower depths--he had a propensity for making such friends. He had never been in Liputin's house before, though he had met the man himself. He guessed that Liputin's invitation now was the consequence of the previous day's scandal, and that as a local liberal he was delighted at the scandal, genuinely believing that that was the proper way to treat stewards at the club, and that it was very well done. Nikolay Vsyevolodovitch smiled and promised to come.
Именно подвернулся наш приятель Липутин. Он явился к Николаю Всеволодовичу тотчас после объяснения того с мамашей и убедительно просил его сделать честь пожаловать к нему в тот же день на вечеринку по поводу дня рождения его жены. Варвара Петровна уже давно с содроганием смотрела на такое низкое направление знакомств Николая Всеволодовича, но заметить ему ничего не смела на этот счет. Он уже и кроме того завел несколько знакомств в этом третьестепенном слое нашего общества и даже еще ниже,— но уж такую имел наклонность. У Липутина же в доме до сих пор еще не был, хотя с ним самим и встречался. Он угадал, что Липутин зовет его теперь вследствие вчерашнего скандала в клубе и что он, как местный либерал, от этого скандала в восторге, искренне думает, что так и надо поступать с клубными старшинами и что это очень хорошо. Николай Всеволодович рассмеялся и обещал приехать.
A great number of guests had assembled. The company was not very presentable, but very sprightly. Liputin, vain and envious, only entertained visitors twice a year, but on those occasions he did it without stint. The most honoured of the invited guests, Stepan Trofimovitch, was prevented by illness from being present. Tea was handed, and there were refreshments and vodka in plenty. Cards were played at three tables, and while waiting for supper the young people got up a dance. Nikolay Vsyevolodovitch led out Madame Liputin--a very pretty little woman who was dreadfully shy of him--took two turns round the room with her, sat down beside her, drew her into conversation and made her laugh. Noticing at last how pretty she was when she laughed, he suddenly, before all the company, seized her round the waist and kissed her on the lips two or three times with great relish. The poor frightened lady fainted. Nikolay Vsyevolodovitch took his hat and went up to the husband, who stood petrified in the middle of the general excitement. Looking at him he, too, became confused and muttering hurriedly "Don't be angry," went away. Liputin ran after him in the entry, gave him his fur-coat with his own hands, and saw him down the stairs, bowing. But next day a rather amusing sequel followed this comparatively harmless prank--a sequel from which Liputin gained some credit, and of which he took the fullest possible advantage.
Гостей набралось множество; народ был неказистый но разбитной. Самолюбивый и завистливый Липутин всего только два раза в год созывал гостей, но уж в эти разы не скупился. Самый почетнейший гость, Степан Трофимович, по болезни не приехал. Подавали чай, стояла обильная закуска и водка; играли на трех столах, а молодежь в ожидании ужина затеяла под фортепиано танцы. Николай Всеволодович поднял мадам Липутину — чрезвычайно хорошенькую дамочку, ужасно пред ним робевшую,— сделал с нею два тура, уселся подле, разговорил, рассмешил ее. Заметив наконец, какая она хорошенькая, когда смеется, он вдруг, при всех гостях, обхватил ее за талию и поцеловал в губы, раза три сряду, в полную сласть. Испуганная бедная женщина упала в обморок. Николай Всеволодович взял шляпу, подошел к оторопевшему среди всеобщего смятения супругу, глядя на него сконфузился и сам и, пробормотав ему наскоро: «Не сердитесь», вышел. Липутин побежал за ним в переднюю, собственноручно подал ему шубу и с поклонами проводил с лестницы. Но завтра же как раз подоспело довольно забавное прибавление к этой, в сущности невинной истории, говоря сравнительно,— прибавление, доставившее с тех пор Липутину некоторый даже почет, которым он и сумел воспользоваться в полную свою выгоду.
At ten o'clock in the morning Liputin's servant Agafya, an easy-mannered, lively, rosy-cheeked peasant woman of thirty, made her appearance at Stavrogin's house, with a message for Nikolay Vsyevolodovitch. She insisted on seeing "his honour himself." He had a very bad headache, but he went out. Varvara Petrovna succeeded in being present when the message was given.
Часов в десять утра в доме госпожи Ставрогиной явилась работница Липутина, Агафья, развязная, бойкая и румяная бабенка, лет тридцати, посланная им с поручением к Николаю Всеволодовичу и непременно желавшая «повидать их самих-с». У него очень болела голова, но он вышел. Варваре Петровне удалось присутствовать при передаче поручения.
"Sergay Vassilyevitch" (Liputin's name), Agafya rattled off briskly, "bade me first of all give you his respectful greetings and ask after your health, what sort of night your honour spent after yesterday's doings, and how your honour feels now after yesterday's doings?"
— Сергей Васильич (то есть Липутин),— бойко затараторила Агафья,— перво-наперво приказали вам очень кланяться и о здоровье спросить-с, как после вчерашнего изволили почивать и как изволите теперь себя чувствовать, после вчерашнего-с?
Nikolay Vsyevolodovitch smiled.
Николай Всеволодович усмехнулся.
"Give him my greetings and thank him, and tell your master from me, Agafya, that he's the most sensible man in the town."
— Кланяйся и благодари, да скажи ты своему барину от меня, Агафья, что он самый умный человек во всем городе.
"And he told me to answer that," Agafya caught him up still more briskly, "that he knows that without your telling him, and wishes you the same."
— А они против этого приказали вам отвечать-с,— еще бойчее подхватила Агафья,— что они и без вас про то знают и вам того же желают.
"Really! But how could he tell what I should say to you?"
— Вот! да как он мог узнать про то, что я тебе скажу?
"I can't say in what way he could tell, but when I had set off and had gone right down the street, I heard something, and there he was, running after me without his cap. 'I say, Agafya, if by any chance he says to you, "Tell your master that he has more sense than all the town," you tell him at once, don't forget, "The master himself knows that very well, and wishes you the same."'"
— Уж не знаю, каким это манером узнали-с, а когда я вышла и уж весь проулок прошла, слышу, они меня догоняют без картуза-с: «Ты, говорят, Агафьюшка, если, по отчаянии, прикажут тебе: „Скажи, дескать, своему барину, что он умней во всем городе“, так ты им тотчас на то не забудь: „Сами оченно хорошо про то знаем-с и вам того же самого желаем-с...“».