It was seven o'clock in the evening. Nikolay Vsyevolodovitch was sitting alone in his study--the room he had been fond of in old days. It was lofty, carpeted with rugs, and contained somewhat heavy old-fashioned furniture. He was sitting on the sofa in the corner, dressed as though to go out, though he did not seem to be intending to do so. On the table before him stood a lamp with a shade. The sides and corners of the big room were left in shadow. His eyes looked dreamy and concentrated, not altogether tranquil; his face looked tired and had grown a little thinner. He really was ill with a swollen face; but the story of a tooth having been knocked out was an exaggeration. One had been loosened, but it had grown into its place again: he had had a cut on the inner side of the upper lip, but that, too, had healed. The swelling on his face had lasted all the week simply because the invalid would not have a doctor, and instead of having the swelling lanced had waited for it to go down. He would not hear of a doctor, and would scarcely allow even his mother to come near him, and then only for a moment, once a day, and only at dusk, after it was dark and before lights had been brought in. He did not receive Pyotr Stepanovitch either, though the latter ran round to Varvara Petrovna's two or three times a day so long as he remained in the town. And now, at last, returning on the Monday morning after his three days' absence, Pyotr Stepanovitch made a circuit of the town, and, after dining at Yulia Mihailovna's, came at last in the evening to Varvara Petrovna, who was impatiently expecting him. The interdict had been removed, Nikolay Vsyevolodovitch was "at home." Varvara Petrovna herself led the visitor to the door of the study; she had long looked forward to their meeting, and Pyotr Stepanovitch had promised to run to her and repeat what passed. She knocked timidly at Nikolay Vsyevolodovitch's door, and getting no answer ventured to open the door a couple of inches.
Было семь часов вечера, Николай Всеволодович сидел один в своем кабинете — комнате, им еще прежде излюбленной, высокой, устланной коврами, уставленной несколько тяжелою, старинного фасона мебелью. Он сидел в углу на диване, одетый как бы для выхода, но, казалось, никуда не собирался. На столе пред ним стояла лампа с абажуром. Бока и углы большой комнаты оставались в тени. Взгляд его был задумчив и сосредоточен, не совсем спокоен; лицо усталое и несколько похудевшее. Болен он был действительно флюсом; но слух о выбитом зубе был преувеличен. Зуб только шатался, но теперь снова окреп; была тоже рассечена изнутри верхняя губа, но и это зажило. Флюс же не проходил всю неделю лишь потому, что больной не хотел принять доктора и вовремя дать разрезать опухоль, а ждал, пока нарыв сам прорвется. Он не только доктора, но и мать едва допускал к себе, и то на минуту, один раз на дню и непременно в сумерки, когда уже становилось темно, а огня еще не подавали. Не принимал он тоже и Петра Степановича, который, однако же, по два и по три раза в день забегал к Варваре Петровне, пока оставался в городе. И вот наконец в понедельник, возвратясь поутру после своей трехдневной отлучки, обегав весь город и отобедав у Юлии Михайловны, Петр Степанович к вечеру явился наконец к нетерпеливо ожидавшей его Варваре Петровне. Запрет был снят, Николай Всеволодович принимал. Варвара Петровна сама подвела гостя к дверям кабинета; она давно желала их свиданья, а Петр Степанович дал ей слово забежать к ней от Nicolas и пересказать. Робко постучалась она к Николаю Всеволодовичу и, не получая ответа, осмелилась приотворить дверь вершка на два.
"Nicolas, may I bring Pyotr Stepanovitch in to see you?" she asked, in a soft and restrained voice, trying to make out her son's face behind the lamp.
— Nicolas, могу я ввести к тебе Петра Степановича?— тихо и сдержанно спросила она, стараясь разглядеть Николая Всеволодовича из-за лампы.
"You can--you can, of course you can," Pyotr Stepanovitch himself cried out, loudly and gaily. He opened the door with his hand and went in.
— Можно, можно, конечно можно! — громко и весело крикнул сам Петр Степанович, отворил дверь своею рукой и вошел.
Nikolay Vsyevolodovitch had not heard the knock at the door, and only caught his mother's timid question, and had not had time to answer it. Before him, at that moment, there lay a letter he had just read over, which he was pondering deeply. He started, hearing Pyotr Stepanovitch's sudden outburst, and hurriedly put the letter under a paper-weight, but did not quite succeed; a corner of the letter and almost the whole envelope showed.
Николай Всеволодович не слыхал стука в дверь, а расслышал лишь только робкий вопрос мамаши, но не успел на него ответить. Пред ним в эту минуту лежало только что прочитанное им письмо, над которым он сильно задумался. Он вздрогнул, заслышав внезапный окрик Петра Степановича, и поскорее накрыл письмо попавшимся под руку пресс-папье, но не совсем удалось: угол письма и почти весь конверт выглядывали наружу.
"I called out on purpose that you might be prepared," Pyotr Stepanovitch said hurriedly, with surprising naïveté, running up to the table, and instantly staring at the corner of the letter, which peeped out from beneath the paper-weight.
— Я нарочно крикнул изо всей силы, чтобы вы успели приготовиться,— торопливо, с удивительною наивностью прошептал Петр Степанович, подбегая к столу, и мигом уставился на пресс-папье и на угол письма.
"And no doubt you had time to see how I hid the letter I had just received, under the paper-weight," said Nikolay Vsyevolodovitch calmly, without moving from his place.
— И, конечно, успели подглядеть, как я прятал от вас под пресс-папье только что полученное мною письмо,— спокойно проговорил Николай Всеволодович, не трогаясь с места.
"A letter? Bless you and your letters, what are they to do with me?" cried the visitor. "But... what does matter..." he whispered again, turning to the door, which was by now closed, and nodding his head in that direction.
— Письмо? Бог с вами и с вашим письмом, мне что! — воскликнул гость,— но... главное,— зашептал он опять, обертываясь к двери, уже запертой, и кивая в ту сторону головой.
"She never listens," Nikolay Vsyevolodovitch observed coldly.
— Она никогда не подслушивает,— холодно заметил Николай Всеволодович
"What if she did overhear?" cried Pyotr Stepanovitch, raising his voice cheerfully, and settling down in an arm-chair. "I've nothing against that, only I've come here now to speak to you alone. Well, at last I've succeeded in getting at you. First of all, how are you? I see you're getting on splendidly. To-morrow you'll show yourself again--eh?"
— То есть если б и подслушивала! — мигом подхватил, весело возвышая голос и усаживаясь в кресло, Петр Степанович.— Я ничего против этого, я только теперь бежал поговорить наедине... Ну, наконец-то я к вам добился! Прежде всего, как здоровье? Вижу, что прекрасно, и завтра, может быть, вы явитесь,— а?
"Set their minds at rest. Set mine at rest at last." He gesticulated violently with a jocose and amiable air. "If only you knew what nonsense I've had to talk to them. You know, though." He laughed.
— Разрешите их наконец, разрешите меня! — неистово зажестикулировал он с шутливым и приятным видом.— Если б вы знали, что я должен был им наболтать. А впрочем, вы знаете — Он засмеялся.
"I don't know everything. I only heard from my mother that you've been... very active."
— Всего не знаю. Я слышал только от матери, что вы очень... двигались.
"Oh, well, I've said nothing definite," Pyotr Stepanovitch flared up at once, as though defending himself from an awful attack. "I simply trotted out Shatov's wife; you know, that is, the rumours of your liaison in Paris, which accounted, of course, for what happened on Sunday. You're not angry?"
— То есть я ведь ничего определенного,— вскинулся вдруг Петр Степанович, как бы защищаясь от ужасного нападения,— знаете, я пустил в ход жену Шатова, то есть слухи о ваших связях в Париже, чем и объяснялся, конечно, тот случай в воскресенье... вы не сердитесь?
"I'm sure you've done your best."
— Убежден, что вы очень старались.
"Oh, that's just what I was afraid of. Though what does that mean, 'done your best'? That's a reproach, isn't it? You always go straight for things, though.... What I was most afraid of, as I came here, was that you wouldn't go straight for the point."
— Ну, я только этого и боялся. А впрочем, что ж это значит: «очень старались»? Это ведь упрек. Впрочем, вы прямо ставите, я всего больше боялся, идя сюда, что вы не захотите прямо поставить.
"I don't want to go straight for anything," said Nikolay Vsyevolodovitch with some irritation. But he laughed at once.
— Я ничего и не хочу прямо ставить,— проговорил Николай Всеволодович с некоторым раздражением, но тотчас же усмехнулся.
"I didn't mean that, I didn't mean that, don't make a mistake," cried Pyotr Stepanovitch, waving his hands, rattling his words out like peas, and at once relieved at his companion's irritability. "I'm not going to worry you with our business, especially in your present position. I've only come about Sunday's affair, and only to arrange the most necessary steps, because, you see, it's impossible. I've come with the frankest explanations which I stand in more need of than you--so much for your vanity, but at the same time it's true. I've come to be open with you from this time forward."
— Я не про то; не про то, не ошибитесь, не про то! — замахал руками Петр Степанович, сыпля словами как горохом и тотчас же обрадовавшись раздражительности хозяина.— Я не стану вас раздражать нашим делом, особенно в вашем теперешнем положении. Я прибежал только о воскресном случае, и то в самую необходимую меру, потому нельзя же ведь. Я с самыми открытыми объяснениями, в которых нуждаюсь, главное, я, а не вы,— это для вашего самолюбия, но в то же время это и правда. Я пришел, чтобы быть с этих пор всегда откровенным.
"Then you have not been open with me before?"
— Стало быть, прежде были неоткровенны?
"You know that yourself. I've been cunning with you many times... you smile; I'm very glad of that smile as a prelude to our explanation. I provoked that smile on purpose by using the word 'cunning,' so that you might get cross directly at my daring to think I could be cunning, so that I might have a chance of explaining myself at once. You see, you see how open I have become now! Well, do you care to listen?"
— И вы это знаете сами. Я хитрил много раз... вы улыбнулись, очень рад улыбке, как предлогу для разъяснения; я ведь нарочно вызвал улыбку хвастливым словом «хитрил», для того чтобы вы тотчас же и рассердились: как это я смел подумать, что могу хитрить, а мне чтобы сейчас же объясниться. Видите, видите, как я стал теперь откровенен! Ну-с, угодно вам выслушать?
In the expression of Nikolay Vsyevolodovitch's face, which was contemptuously composed, and even ironical, in spite of his visitor's obvious desire to irritate him by the insolence of his premeditated and intentionally coarse naïvetés, there was, at last, a look of rather uneasy curiosity.
В выражении лица Николая Всеволодовича, презрительно спокойном и даже насмешливом, несмотря на всё очевидное желание гостя раздражить хозяина нахальностию своих заранее наготовленных и с намерением грубых наивностей, выразилось наконец несколько тревожное любопытство.
"Listen," said Pyotr Stepanovitch, wriggling more than ever, "when I set off to come here, I mean here in the large sense, to this town, ten days ago, I made up my mind, of course, to assume a character. It would have been best to have done without anything, to have kept one's own character, wouldn't it? There is no better dodge than one's own character, because no one believes in it. I meant, I must own, to assume the part of a fool, because it is easier to be a fool than to act one's own character; but as a fool is after all something extreme, and anything extreme excites curiosity, I ended by sticking to my own character. And what is my own character? The golden mean: neither wise nor foolish, rather stupid, and dropped from the moon, as sensible people say here, isn't that it?"
— Слушайте же,— завертелся Петр Степанович пуще прежнего.— Отправляясь сюда, то есть вообще сюда, в этот город, десять дней назад, я, конечно, решился взять роль. Самое бы лучшее совсем без роли, свое собственное лицо, не так ли? Ничего нет хитрее, как собственное лицо, потому что никто не поверит. Я, признаться, хотел было взять дурачка, потому что дурачок легче, чем собственное лицо; но так как дурачок все-таки крайность, а крайность возбуждает любопытство, то я и остановился на собственном лице окончательно. Ну-с, какое же мое собственное лицо? Золотая средина: ни глуп, ни умен, довольно бездарей и с луны соскочил, как говорят здесь благоразумные люди, не так ли?
"Perhaps it is," said Nikolay Vsyevolodovitch, with a faint smile.
— Что ж, может быть и так,— чуть-чуть улыбнулся Николай Всеволодович.
"Ah, you agree--I'm very glad; I knew beforehand that it was your own opinion.... You needn't trouble, I am not annoyed, and I didn't describe myself in that way to get a flattering contradiction from you--no, you're not stupid, you're clever.... Ah! you're smiling again!... I've blundered once more. You would not have said 'you're clever,' granted; I'll let it pass anyway. Passons, as papa says, and, in parenthesis, don't be vexed with my verbosity. By the way, I always say a lot, that is, use a great many words and talk very fast, and I never speak well. And why do I use so many words, and why do I never speak well? Because I don't know how to speak. People who can speak well, speak briefly. So that I am stupid, am I not? But as this gift of stupidity is natural to me, why shouldn't I make skilful use of it? And I do make use of it. It's true that as I came here, I did think, at first, of being silent. But you know silence is a great talent, and therefore incongruous for me, and secondly silence would be risky, anyway. So I made up my mind finally that it would be best to talk, but to talk stupidly--that is, to talk and talk and talk--to be in a tremendous hurry to explain things, and in the end to get muddled in my own explanations, so that my listener would walk away without hearing the end, with a shrug, or, better still, with a curse. You succeed straight off in persuading them of your simplicity, in boring them and in being incomprehensible--three advantages all at once! Do you suppose anybody will suspect you of mysterious designs after that? Why, every one of them would take it as a personal affront if anyone were to say I had secret designs. And I sometimes amuse them too, and that's priceless. Why, they're ready to forgive me everything now, just because the clever fellow who used to publish manifestoes out there turns out to be stupider than themselves--that's so, isn't it? From your smile I see you approve."
— А, вы согласны — очень рад; я знал вперед, что это ваши собственные мысли... Не беспокойтесь, не беспокойтесь, я не сержусь и вовсе не для того определил себя в таком виде, чтобы вызвать ваши обратные похвалы: «Нет, дескать, вы не бездарны, нет, дескать, вы умны»... А, вы опять улыбаетесь!.. Я опять попался. Вы не сказали бы: «вы умны», ну и положим; я все допускаю. Passons, как говорит папаша, и, в скобках, не сердитесь на мое многословие. Кстати, вот и пример: я всегда говорю много, то есть много слов, и тороплюсь, и у меня всегда не выходит. А почему я говорю много слов и у меня не выходит? Потому что говорить не умею. Те, которые умеют хорошо говорить, те коротко говорят. Вот, стало быть, у меня и бездарность,— не правда ли? Но так как этот дар бездарности у меня уже есть натуральный, так почему мне им не воспользоваться искусственно? Я и пользуюсь. Правда, собираясь сюда, я было подумал сначала молчать; но ведь молчать — большой талант, и, стало быть, мне неприлично, а во-вторых, молчать все-таки ведь опасно; ну, я и решил окончательно, что лучше всего говорить, но именно по-бездарному, то есть много, много, много, очень торопиться доказывать и под конец всегда спутаться в своих собственных доказательствах, так чтобы слушатель отошел от вас без конца, разведя руки, а всего бы лучше плюнув. Выйдет, во-первых, что вы уверили в своем простодушии, очень надоели и были непоняты — все три выгоды разом! Помилуйте, кто после этого станет вас подозревать в таинственных замыслах? Да всякий из них лично обидится на того, кто скажет, что я с тайными замыслами. А я к тому же иногда рассмешу — а это уж драгоценно. Да они мне теперь всё простят уже за то одно, что мудрец, издававший там прокламации, оказался здесь глупее их самих, не так ли? По вашей улыбке вижу, что одобряете.
Nikolay Vsyevolodovitch was not smiling at all, however. On the contrary, he was listening with a frown and some impatience.
Николай Всеволодович вовсе, впрочем, не улыбался, а, напротив, слушал нахмуренно и несколько нетерпеливо.
"Eh? What? I believe you said 'no matter.'" Pyotr Stepanovitch rattled on. (Nikolay Vsyevolodovitch had said nothing at all.) "Of course, of course. I assure you I'm not here to compromise you by my company, by claiming you as my comrade. But do you know you're horribly captious to-day; I ran in to you with a light and open heart, and you seem to be laying up every word I say against me. I assure you I'm not going to begin about anything shocking to-day, I give you my word, and I agree beforehand to all your conditions."
— А? Что? Вы, кажется, сказали «всё равно»? — затрещал Петр Степанович (Николай Всеволодович вовсе ничего не говорил).— Конечно, конечно; уверяю вас, что я вовсе не для того, чтобы вас товариществом компрометировать. А знаете, вы ужасно сегодня вскидчивы; я к вам прибежал с открытою и веселою душой, а вы каждое мое словцо в лыко ставите; уверяю же вас, что сегодня ни о чем щекотливом не заговорю, слово даю, и на все ваши условия заранее согласен!
Nikolay Vsyevolodovitch was obstinately silent.
Николай Всеволодович упорно молчал.
"Eh? What? Did you say something? I see, I see that I've made a blunder again, it seems; you've not suggested conditions and you're not going to; I believe you, I believe you; well, you can set your mind at rest; I know, of course, that it's not worth while for me to suggest them, is it? I'll answer for you beforehand, and--just from stupidity, of course; stupidity again.... You're laughing? Eh? What?"
— А? Что? Вы что-то сказали? Вижу, вижу, что я опять, кажется, сморозил; вы не предлагали условий, да и не предложите, верю, верю, ну успокойтесь; я и сам ведь знаю, что мне не стоит их предлагать, так ли? Я за вас вперед отвечаю и — уж конечно, от бездарности; бездарность и бездарность... Вы смеетесь? А? Что?
"Nothing," Nikolay Vsyevolodovitch laughed at last. "I just remembered that I really did call you stupid, but you weren't there then, so they must have repeated it.... I would ask you to make haste and come to the point."
— Ничего,— усмехнулся наконец Николай Всеволодович,— я припомнил сейчас, что действительно обозвал вас как-то бездарным, но вас тогда не было, значит, вам передали... Я бы вас просил поскорее к делу.
"Why, but I am at the point! I am talking about Sunday," babbled Pyotr Stepanovitch. "Why, what was I on Sunday? What would you call it? Just fussy, mediocre stupidity, and in the stupidest way I took possession of the conversation by force. But they forgave me everything, first because I dropped from the moon, that seems to be settled here, now, by every one; and, secondly, because I told them a pretty little story, and got you all out of a scrape, didn't they, didn't they?"
— Да я ведь у дела и есть, я именно по поводу воскресенья! — залепетал Петр Степанович.— Ну чем, чем я был в воскресенье, как по-вашему? Именно торопливою срединною бездарностию, и я самым бездарнейшим образом овладел разговором силой. Но мне всё простили, потому что я, во-первых, с луны, это, кажется, здесь теперь у всех решено; а во-вторых, потому, что милую историйку рассказал и всех вас выручил, так ли, так ли?
"That is, you told your story so as to leave them in doubt and suggest some compact and collusion between us, when there was no collusion and I'd not asked you to do anything."
— То есть именно так рассказали, чтобы оставить сомнение и выказать нашу стачку и подтасовку, тогда как стачки не было, и я вас ровно ни о чем не просил.
"Just so, just so!" Pyotr Stepanovitch caught him up, apparently delighted. "That's just what I did do, for I wanted you to see that I implied it; I exerted myself chiefly for your sake, for I caught you and wanted to compromise you, above all I wanted to find out how far you're afraid."
— Именно, именно! — как бы в восторге подхватил Петр Степанович.— Я именно так и делал, чтобы вы всю пружину эту заметили; я ведь для вас, главное, и ломался, потому что вас ловил и хотел компрометировать. Я, главное, хотел узнать, в какой степени вы боитесь.
"It would be interesting to know why you are so open now?"
— Любопытно, почему вы так теперь откровенны?
"Don't be angry, don't be angry, don't glare at me.... You're not, though. You wonder why I am so open? Why, just because it's all changed now; of course, it's over, buried under the sand. I've suddenly changed my ideas about you. The old way is closed; now I shall never compromise you in the old way, it will be in a new way now."
— Не сердитесь, не сердитесь, не сверкайте глазами... Впрочем, вы не сверкаете. Вам любопытно, почему я так откровенен? Да именно потому, что всё теперь переменилось, кончено, прошло и песком заросло. Я вдруг переменил об вас свои мысли. Старый путь кончен совсем; теперь я уже никогда не стану вас компрометировать старым путем, теперь новым путем.
"You've changed your tactics?"
— Переменили тактику?
"There are no tactics. Now it's for you to decide in everything, that is, if you want to, say yes, and if you want to, say no. There you have my new tactics. And I won't say a word about our cause till you bid me yourself. You laugh? Laugh away. I'm laughing myself. But I'm in earnest now, in earnest, in earnest, though a man who is in such a hurry is stupid, isn't he? Never mind, I may be stupid, but I'm in earnest, in earnest."
— Тактики нет. Теперь во всем ваша полная воля, то есть хотите сказать да, а хотите — скажете нет. Вот моя новая тактика. А о нашем деле не заикнусь до тех самых пор, пока сами не прикажете. Вы смеетесь? На здоровье; я и сам смеюсь. Но я теперь серьезно, серьезно, серьезно, хотя тот, кто так торопится, конечно, бездарен, не правда ли? Всё равно, пусть бездарен, а я серьезно, серьезно.
He really was speaking in earnest in quite a different tone, and with a peculiar excitement, so that Nikolay Vsyevolodovitch looked at him with curiosity.
Он действительно проговорил серьезно, совсем другим тоном и в каком-то особенном волнении, так что Николай Всеволодович поглядел на него с любопытством.
"You say you've changed your ideas about me?" he asked.
— Вы говорите, что обо мне мысли переменили? — спросил он.
"I changed my ideas about you at the moment when you drew your hands back after Shatov's attack, and, that's enough, that's enough, no questions, please, I'll say nothing more now."
— Я переменил об вас мысли в ту минуту, как вы после Шатова взяли руки назад, и довольно, довольно, пожалуйста, без вопросов, больше ничего теперь не скажу.
He jumped up, waving his hands as though waving off questions. But as there were no questions, and he had no reason to go away, he sank into an arm-chair again, somewhat reassured.
Он было вскочил, махая руками, точно отмахиваясь от вопросов; но так как вопросов не было, а уходить было незачем, то он и опустился опять в кресла, несколько успокоившись.
"By the way, in parenthesis," he rattled on at once, "some people here are babbling that you'll kill him, and taking bets about it, so that Lembke positively thought of setting the police on, but Yulia Mihailovna forbade it.... But enough about that, quite enough, I only spoke of it to let you know. By the way, I moved the Lebyadkins the same day, you know; did you get my note with their address?"
— Кстати, в скобках,— затараторил он тотчас же,— здесь одни болтают, будто вы его убьете, и пари держат, так что Лембке думал даже тронуть полицию, но Юлия Михайловна запретила... Довольно, довольно об этом, я только, чтоб известить. Кстати опять: я Лебядкиных в тот же день переправил, вы знаете; получили мою записку с их адресом?
"I received it at the time."
— Получил тогда же.
"I didn't do that by way of 'stupidity.' I did it genuinely, to serve you. If it was stupid, anyway, it was done in good faith."
— Это уж не по «бездарности», это я искренно, от готовности. Если вышло бездарно, то зато было искренно.
"Oh, all right, perhaps it was necessary...." said Nikolay Vsyevolodovitch dreamily, "only don't write any more letters to me, I beg you."
— Да, ничего, может, так и надо...— раздумчиво промолвил Николай Всеволодович.— Только записок больше ко мне не пишите, прошу вас.
"Impossible to avoid it. It was only one."
— Невозможно было, всего одну.
"So Liputin knows?"
— Так Липутин знает?
"Impossible to help it: but Liputin, you know yourself, dare not... By the way, you ought to meet our fellows, that is, the fellows not our fellows, or you'll be finding fault again. Don't disturb yourself, not just now, but sometime. Just now it's raining. I'll let them know, they'll meet together, and we'll go in the evening. They're waiting, with their mouths open like young crows in a nest, to see what present we've brought them. They're a hot-headed lot. They've brought out leaflets, they're on the point of quarrelling. Virginsky is a universal humanity man, Liputin is a Fourierist with a marked inclination for police work; a man, I assure you, who is precious from one point of view, though he requires strict supervision in all others; and, last of all, that fellow with the long ears, he'll read an account of his own system. And do you know, they're offended at my treating them casually, and throwing cold water over them, but we certainly must meet." "You've made me out some sort of chief?" Nikolay Vsyevolodovitch dropped as carelessly as possible. Pyotr Stepanovitch looked quickly at him.
— Невозможно было; но Липутин, сами знаете, не смеет... Кстати, надо бы к нашим сходить, то есть к ним, а не к нашим, а то вы опять лыко в строку. Да не беспокойтесь, не сейчас, а когда-нибудь. Сейчас дождь идет. Я им дам знать, они соберутся, и мы вечером. Они так и ждут, разиня рты, как галчаты в гнезде, какого мы им привезли гостинцу? Горячий народ. Книжки вынули, спорить собираются. Виргинский — общечеловек, Липутин — фурьерист, при большой наклонности к полицейским делам; человек, я вам скажу, дорогой в одном отношении, но требующий во всех других строгости; и, наконец, тот, с длинными ушами, тот свою собственную систему прочитает. И, знаете, они обижены, что я к ним небрежно и водой их окачиваю, хе-хе! А сходить надо непременно. — Вы там каким-нибудь шефом меня представили? — как можно небрежнее выпустил Николай Всеволодович. Петр Степанович быстро посмотрел на него.
"By the way," he interposed, in haste to change the subject, as though he had not heard. "I've been here two or three times, you know, to see her excellency, Varvara Petrovna, and I have been obliged to say a great deal too."
— Кстати,— подхватил он, как бы не расслышав и поскорей заминая,— я ведь по два, по три раза являлся к многоуважаемой Варваре Петровне и тоже много принужден был говорить.
"So I imagine."
— Воображаю.
"No, don't imagine, I've simply told her that you won't kill him, well, and other sweet things. And only fancy; the very next day she knew I'd moved Marya Timofyevna beyond the river. Was it you told her?"
— Нет, не воображайте, я просто говорил, что вы не убьете, ну и там прочие сладкие вещи. И вообразите: она на другой день уже знала, что я Марью Тимофеевну за реку переправил; это вы ей сказали?
"I never dreamed of it!"
— Не думал.
"I knew it wasn't you. Who else could it be? It's interesting."
— Так и знал, что не вы. Кто ж бы мог, кроме вас? Интересно.
"Liputin, of course."
— Липутин, разумеется.
"N-no, not Liputin," muttered Pyotr Stepanovitch, frowning; "I'll find out who. It's more like Shatov.... That's nonsense though. Let's leave that! Though it's awfully important.... By the way, I kept expecting that your mother would suddenly burst out with the great question.... Ach! yes, she was horribly glum at first, but suddenly, when I came to-day, she was beaming all over, what does that mean?"
— Н-нет, не Липутин,— пробормотал, нахмурясь, Петр Степанович,— это я знаю, кто. Тут похоже на Шатова... Впрочем, вздор, оставим это! Это, впрочем, ужасно важно... Кстати, я всё ждал, что ваша матушка так вдруг и брякнет мне главный вопрос... Ах да, все дни сначала она была страшно угрюма, а вдруг сегодня приезжаю — вся так и сияет. Это что же?
"It's because I promised her to-day that within five days I'll be engaged to Lizaveta Nikolaevna," Nikolay Vsyevolodovitch said with surprising openness.
— Это она потому, что я сегодня ей слово дал через пять дней к Лизавете Николаевне посвататься,— проговорил вдруг Николай Всеволодович с неожиданною откровенностию.
"Oh!... Yes, of course," faltered Pyotr Stepanovitch, seeming disconcerted. "There are rumours of her engagement, you know. It's true, too. But you're right, she'd run from under the wedding crown, you've only to call to her. You're not angry at my saying so?"
— А, ну... да, конечно,— пролепетал Петр Степанович, как бы замявшись,— там слухи о помолвке, вы знаете? Верно, однако. Но вы правы, она из-под венца прибежит, стоит вам только кликнуть. Вы не сердитесь, что я так?
"No, I'm not angry."
— Нет, не сержусь.
"I notice it's awfully hard to make you angry to-day, and I begin to be afraid of you. I'm awfully curious to know how you'll appear to-morrow. I expect you've got a lot of things ready. You're not angry at my saying so?"
— Я замечаю, что вас сегодня ужасно трудно рассердить, и начинаю вас бояться. Мне ужасно любопытно, как вы завтра явитесь. Вы, наверно, много штук приготовили. Вы не сердитесь на меня, что я так?
Nikolay Vsyevolodovitch made no answer at all, which completed Pyotr Stepanovitch's irritation.
Николай Всеволодович совсем не ответил, что совсем уже раздражило Петра Степановича.
"By the way, did you say that in earnest to your mother, about Lizaveta Nikolaevna?" he asked.
— Кстати, это вы серьезно мамаше насчет Лизаветы Николаевны? — спросил он.
Nikolay Vsyevolodovitch looked coldly at him.
Николай Всеволодович пристально и холодно посмотрел на него.
"Oh, I understand, it was only to soothe her, of course."
— А, понимаю, чтобы только успокоить, ну да.
"And if it were in earnest?" Nikolay Vsyevolodovitch asked firmly.
— А если бы серьезно? — твердо спросил Николай Всеволодович.
"Oh, God bless you then, as they say in such cases. It won't hinder the cause (you see, I don't say 'our,' you don't like the word 'our') and I ... well, I ... am at your service, as you know."
— Что ж, и с богом, как в этих случаях говорится, делу не повредит (видите, я не сказал: нашему делу, вы словцо наше не любите), а я... а я что ж, я к вашим услугам, сами знаете.
"You think so?"
— Вы думаете?
"I think nothing--nothing," Pyotr Stepanovitch hurriedly declared, laughing, "because I know you consider what you're about beforehand for yourself, and everything with you has been thought out. I only mean that I am seriously at your service, always and everywhere, and in every sort of circumstance, every sort really, do you understand that?"
— Я ничего, ничего не думаю,— заторопился, смеясь, Петр Степанович,— потому что знаю, вы о своих делах сами наперед обдумали и что у вас всё придумано. Я только про то, что я серьезно к вашим услугам, всегда и везде и во всяком случае, то есть во всяком, понимаете это?
Nikolay Vsyevolodovitch yawned.
Николай Всеволодович зевнул.
"I've bored you," Pyotr Stepanovitch cried, jumping up suddenly, and snatching his perfectly new round hat as though he were going away. He remained and went on talking, however, though he stood up, sometimes pacing about the room and tapping himself on the knee with his hat at exciting parts of the conversation.
— Надоел я вам,— вскочил вдруг Петр Степанович, схватывая свою круглую, совсем новую шляпу и как бы уходя, а между тем всё еще оставаясь и продолжая говорить беспрерывно, хотя и стоя, иногда шагая по комнате и в одушевленных местах разговора ударяя себя шляпой по коленке.
"I meant to amuse you with stories of the Lembkes, too," he cried gaily.
— Я думал еще повеселить вас Лембками,— весело вскричал он.
"Afterwards, perhaps, not now. But how is Yulia Mihailovna?"
— Нет уж, после бы. Как, однако, здоровье Юлии Михайловны?
"What conventional manners all of you have! Her health is no more to you than the health of the grey cat, yet you ask after it. I approve of that. She's quite well, and her respect for you amounts to a superstition, her immense anticipations of you amount to a superstition. She does not say a word about what happened on Sunday, and is convinced that you will overcome everything yourself by merely making your appearance. Upon my word! She fancies you can do anything. You're an enigmatic and romantic figure now, more than ever you were--extremely advantageous position. It is incredible how eager every one is to see you. They were pretty hot when I went away, but now it is more so than ever. Thanks again for your letter. They are all afraid of Count K. Do you know they look upon you as a spy? I keep that up, you're not angry?"
— Какой это у вас у всех, однако, светский прием: вам до ее здоровья все равно, что до здоровья серой кошки, а между тем спрашиваете. Я это хвалю. Здорова и вас уважает до суеверия, до суеверия многого от вас ожидает. О воскресном случае молчит и уверена, что вы всё сами победите одним появлением. Ей-богу, она воображает, что вы уж бог знает что можете. Впрочем, вы теперь загадочное и романическое лицо, пуще чем когда-нибудь — чрезвычайно выгодное положение. Все вас ждут до невероятности. Я вот уехал — было горячо, а теперь еще пуще. Кстати, спасибо еще раз за письмо. Они все графа К. боятся. Знаете, они считают вас, кажется, за шпиона? Я поддакиваю, вы не сердитесь?
"It does not matter."
— Ничего.
"It does not matter; it's essential in the long run. They have their ways of doing things here. I encourage it, of course; Yulia Mihailovna, in the first place, Gaganov too.... You laugh? But you know I have my policy; I babble away and suddenly I say something clever just as they are on the look-out for it. They crowd round me and I humbug away again. They've all given me up in despair by now: 'he's got brains but he's dropped from the moon.' Lembke invites me to enter the service so that I may be reformed. You know I treat him mockingly, that is, I compromise him and he simply stares. Yulia Mihailovna encourages it. Oh, by the way, Gaganov is in an awful rage with you. He said the nastiest things about you yesterday at Duhovo. I told him the whole truth on the spot, that is, of course, not the whole truth. I spent the whole day at Duhovo. It's a splendid estate, a fine house."
— Это ничего; это в дальнейшем необходимо. У них здесь свои порядки. Я, конечно, поощряю; Юлия Михайловна во главе, Гаганов тоже... Вы смеетесь? Да ведь я с тактикой: я вру, вру, а вдруг и умное слово скажу, именно тогда, когда они все его ищут. Они окружат меня, а я опять начну врать. На меня уже все махнули; «со способностями, говорят, но с луны соскочил». Лембке меня в службу зовет, чтоб я выправился. Знаете, я его ужасно третирую, то есть компрометирую, так и лупит глаза. Юлия Михайловна поощряет. Да, кстати, Гаганов на вас ужасно сердится. Вчера в Духове говорил мне о вас прескверно. Я ему тотчас же всю правду, то есть, разумеется, не всю правду. Я у него целый день в Духове прожил. Славное имение, хороший дом.
"Then is he at Duhovo now?" Nikolay Vsyevolodovitch broke in suddenly, making a sudden start forward and almost leaping up from his seat.
— Так он разве и теперь в Духове? — вдруг вскинулся Николай Всеволодович, почти вскочив и сделав сильное движение вперед.
"No, he drove me here this morning, we returned together," said Pyotr Stepanovitch, appearing not to notice Stavrogin's momentary excitement. "What's this? I dropped a book." He bent down to pick up the "keepsake" he had knocked down. "'The Women of Balzac,' with illustrations." He opened it suddenly. "I haven't read it. Lembke writes novels too."
— Нет, меня же и привез сюда давеча утром, мы вместе воротились,— проговорил Петр Степанович, как бы совсем не заметив мгновенного волнения Николая Всеволодовича.— Что это, я книгу уронил,— нагнулся он поднять задетый им кипсек. — «Женщины Бальзака», с картинками,— развернул он вдруг,— не читал. Лембке тоже романы пишет.
"Yes?" queried Nikolay Vsyevolodovitch, as though beginning to be interested.
— Да? — спросил Николай Всеволодович, как бы заинтересовавшись.
"In Russian, on the sly, of course, Yulia Mihailovna knows and allows it. He's henpecked, but with good manners; it's their system. Such strict form--such self-restraint! Something of the sort would be the thing for us."
— На русском языке, потихоньку разумеется. Юлия Михайловна знает и позволяет. Колпак; впрочем, с приемами; у них это выработано. Экая строгость форм, экая выдержанность! Вот бы нам что-нибудь в этом роде.
"You approve of government methods?"
— Вы хвалите администрацию?
"I should rather think so! It's the one thing that's natural and practicable in Russia.... I won't... I won't," he cried out suddenly, "I'm not referring to that--not a word on delicate subjects. Good-bye, though, you look rather green."
— Да еще же бы нет! Единственно, что в России есть натурального и достигнутого... не буду, не буду,— вскинулся он вдруг,— я не про то, о деликатном ни слова. Однако прощайте, вы какой-то зеленый.
"I'm feverish."
— Лихорадка у меня.
"I can well believe it; you should go to bed. By the way, there are Skoptsi here in the neighbourhood--they're curious people... of that later, though. Ah, here's another anecdote. There's an infantry regiment here in the district. I was drinking last Friday evening with the officers. We've three friends among them, vous comprenez? They were discussing atheism and I need hardly say they made short work of God. They were squealing with delight. By the way, Shatov declares that if there's to be a rising in Russia we must begin with atheism. Maybe it's true. One grizzled old stager of a captain sat mum, not saying a word. All at once he stands up in the middle of the room and says aloud, as though speaking to himself: 'If there's no God, how can I be a captain then?' He took up his cap and went out, flinging up his hands."
— Можно поверить, ложитесь-ка. Кстати: здесь скопцы есть в уезде, любопытный народ... Впрочем, потом. А впрочем, вот еще анекдотик: тут по уезду пехотный полк. В пятницу вечером я в Б—цах с офицерами пил. Там ведь у нас три приятеля, vous comprenez? Об атеизме говорили и, уж разумеется, бога раскассировали. Рады, визжат. Кстати, Шатов уверяет, что если в России бунт начинать, то чтобы непременно начать с атеизма. Может, и правда. Один седой бурбон капитан сидел, сидел, всё молчал, ни слова не говорил, вдруг становится среди комнаты и, знаете, громко так, как бы сам с собой: «Если бога нет, то какой же я после того капитан?». Взял фуражку, развел руки и вышел.
"He expressed a rather sensible idea," said Nikolay Vsyevolodovitch, yawning for the third time.
— Довольно цельную мысль выразил,— зевнул в третий раз Николай Всеволодович.
"Yes? I didn't understand it; I meant to ask you about it. Well what else have I to tell you? The Shpigulin factory's interesting; as you know, there are five hundred workmen in it, it's a hotbed of cholera, it's not been cleaned for fifteen years and the factory hands are swindled. The owners are millionaires. I assure you that some among the hands have an idea of the Internationale. What, you smile? You'll see--only give me ever so little time! I've asked you to fix the time already and now I ask you again and then.... But I beg your pardon, I won't, I won't speak of that, don't frown. There!" He turned back suddenly. "I quite forgot the chief thing. I was told just now that our box had come from Petersburg."
— Да? Я не понял; вас хотел спросить. Ну, что бы вам еще: интересная фабрика Шпигулиных; тут, как вы знаете, пятьсот рабочих, рассадник холеры, не чистят пятнадцать лет и фабричных усчитывают; купцы-миллионеры. Уверяю вас, что между рабочими иные об Internationale имеют понятие. Что, вы улыбнулись? Сами увидите, дайте мне только самый, самый маленький срок! Я уже просил у вас срока, а теперь еще прошу, и тогда... а впрочем, виноват, не буду, не буду, я не про то, не морщитесь. Однако прощайте. Что ж я?— воротился он вдруг с дороги,— совсем забыл, самое главное: мне сейчас говорили, что наш ящик из Петербурга пришел.
"You mean..." Nikolay Vsyevolodovitch looked at him, not understanding.
— То есть? — посмотрел Николай Всеволодович, не понимая.
"Your box, your things, coats, trousers, and linen have come. Is it true?"
— То есть ваш ящик, ваши вещи, с фраками, панталонами и бельем; пришел? Правда?
"Yes... they said something about it this morning."
— Да, мне что-то давеча говорили.
"Ach, then can't I open it at once!..."
— Ах, так нельзя ли сейчас!..
"Ask Alexey."
— Спросите у Алексея.
"Well, to-morrow, then, will to-morrow do? You see my new jacket, dress-coat and three pairs of trousers are with your things, from Sharmer's, by your recommendation, do you remember?"
— Ну завтра, завтра? Там ведь с вашими вещами и мой пиджак, фрак и трое панталон, от Шармера, по вашей рекомендации, помните?
"I hear you're going in for being a gentleman here," said Nikolay Vsyevolodovitch with a smile. "Is it true you're going to take lessons at the riding school?"
— Я слышал, что вы здесь, говорят, джентльменничаете? — усмехнулся Николай Всеволодович.— Правда, что вы у берейтора верхом хотите учиться?
Pyotr Stepanovitch smiled a wry smile. "I say," he said suddenly, with excessive haste in a voice that quivered and faltered, "I say, Nikolay Vsyevolodovitch, let's drop personalities once for all. Of course, you can despise me as much as you like if it amuses you--but we'd better dispense with personalities for a time, hadn't we?"
Петр Степанович улыбнулся искривленною улыбкой. — Знаете,— заторопился он вдруг чрезмерно, каким— то вздрагивающим и пресекающимся голосом,— знаете, Николай Всеволодович, мы оставим насчет личностей, не так ли, раз навсегда? Вы, разумеется, можете меня презирать сколько угодно, если вам так смешно, но все-таки бы лучше без личностей несколько времени, так ли?
"All right," Nikolay Vsyevolodovitch assented. Pyotr Stepanovitch grinned, tapped his knee with his hat, shifted from one leg to the other, and recovered his former expression.
— Хорошо, я больше не буду,— промолвил Николай Всеволодович. Петр Степанович усмехнулся, стукнул по коленке шляпой, ступил с одной ноги на другую и принял прежний вид.
"Some people here positively look upon me as your rival with Lizaveta Nikolaevna, so I must think of my appearance, mustn't I," he laughed. "Who was it told you that though? H'm. It's just eight o'clock; well I must be off. I promised to look in on Varvara Petrovna, but I shall make my escape. And you go to bed and you'll be stronger to-morrow. It's raining and dark, but I've a cab, it's not over safe in the streets here at night.... Ach, by the way, there's a run-away convict from Siberia, Fedka, wandering about the town and the neighbourhood. Only fancy, he used to be a serf of mine, and my papa sent him for a soldier fifteen years ago and took the money for him. He's a very remarkable person."
— Здесь иные считают меня даже вашим соперником у Лизаветы Николаевны, как же мне о наружности не заботиться? — засмеялся он.— Это кто же, однако, вам доносит? Гм. Ровно восемь часов; ну, я в путь; я к Варваре Петровне обещал зайти, но спасую, а вы ложитесь и завтра будете бодрее. На дворе дождь и темень, у меня, впрочем, извозчик, потому что на улицах здесь по ночам неспокойно... Ах, как кстати: здесь в городе и около бродит теперь один Федька Каторжный, беглый из Сибири, представьте, мой бывший дворовый человек, которого папаша лет пятнадцать тому в солдаты упек и деньги взял. Очень замечательная личность.
"You have been talking to him?" Nikolay Vsyevolodovitch scanned him.
— Вы... с ним говорили? — вскинул глазами Николай Всеволодович.
"I have. He lets me know where he is. He's ready for anything, anything, for money of course, but he has convictions, too, of a sort, of course. Oh yes, by the way, again, if you meant anything of that plan, you remember, about Lizaveta Nikolaevna, I tell you once again, I too am a fellow ready for anything of any kind you like, and absolutely at your service.... Hullo! are you reaching for your stick. Oh no... only fancy... I thought you were looking for your stick."
— Говорил. От меня не прячется. На всё готовая личность, на всё; за деньги разумеется, но есть и убеждения, в своем роде конечно. Ах да, вот и опять кстати: если вы давеча серьезно о том замысле, помните, насчет Лизаветы Николаевны, то возобновляю вам еще раз, что и я тоже на всё готовая личность, во всех родах, каких угодно, и совершенно к вашим услугам... Что это, вы за палку хватаетесь? Ах нет, вы не за палку... Представьте, мне показалось, что вы палку ищете?
Nikolay Vsyevolodovitch was looking for nothing and said nothing. But he had risen to his feet very suddenly with a strange look in his face.
Николай Всеволодович ничего не искал и ничего не говорил, но действительно он привстал как-то вдруг, с каким-то странным движением в лице.
"If you want any help about Mr. Gaganov either," Pyotr Stepanovitch blurted out suddenly, this time looking straight at the paper-weight, "of course I can arrange it all, and I'm certain you won't be able to manage without me."
— Если вам тоже понадобится что-нибудь насчет господина Гаганова,— брякнул вдруг Петр Степанович, уж прямехонько кивая на пресс-папье,— то, разумеется, я могу всё устроить и убежден, что вы меня не обойдете.
He went out suddenly without waiting for an answer, but thrust his head in at the door once more. "I mention that," he gabbled hurriedly, "because Shatov had no right either, you know, to risk his life last Sunday when he attacked you, had he? I should be glad if you would make a note of that." He disappeared again without waiting for an answer.
Он вдруг вышел, не дожидаясь ответа, но высунул еще раз голову из-за двери. — Я потому так,— прокричал он скороговоркой,— что ведь Шатов, например, тоже не имел права рисковать тогда жизнью в воскресенье, когда к вам подошел, так ли? Я бы желал, чтобы вы это заметили. Он исчез опять, не дожидаясь ответа.