Perhaps he imagined, as he made his exit, that as soon as he was left alone, Nikolay Vsyevolodovitch would begin beating on the wall with his fists, and no doubt he would have been glad to see this, if that had been possible. But, if so, he was greatly mistaken. Nikolay Vsyevolodovitch was still calm. He remained standing for two minutes in the same position by the table, apparently plunged in thought, but soon a cold and listless smile came on to his lips. He slowly sat down again in the same place in the corner of the sofa, and shut his eyes as though from weariness. The corner of the letter was still peeping from under the paperweight, but he didn't even move to cover it.
Может быть, он думал, исчезая, что Николай Всеволодович, оставшись один, начнет колотить кулаками в стену, и, уж конечно бы, рад был подсмотреть, если б это было возможно. Но он очень бы обманулся: Николай Всеволодович оставался спокоен. Минуты две он простоял у стола в том же положении, по-видимому очень задумавшись; но вскоре вялая, холодная улыбка выдавилась на его губах. Он медленно уселся на диван, на свое прежнее место в углу, и закрыл глаза, как бы от усталости. Уголок письма по-прежнему выглядывал из-под пресс-папье, но он и не пошевелился поправить.
He soon sank into complete forgetfulness. When Pyotr Stepanovitch went out without coming to see her, as he had promised, Varvara Petrovna, who had been worn out by anxiety during these days, could not control herself, and ventured to visit her son herself, though it was not her regular time. She was still haunted by the idea that he would tell her something conclusive. She knocked at the door gently as before, and again receiving no answer, she opened the door. Seeing that Nikolay Vsyevolodovitch was sitting strangely motionless, she cautiously advanced to the sofa with a throbbing heart. She seemed struck by the fact that he could fall asleep so quickly and that he could sleep sitting like that, so erect and motionless, so that his breathing even was scarcely perceptible. His face was pale and forbidding, but it looked, as it were, numb and rigid. His brows were somewhat contracted and frowning. He positively had the look of a lifeless wax figure. She stood over him for about three minutes, almost holding her breath, and suddenly she was seized with terror. She withdrew on tiptoe, stopped at the door, hurriedly made the sign of the cross over him, and retreated unobserved, with a new oppression and a new anguish at her heart.
Скоро он забылся совсем. Варвара Петровна, измучившая себя в эти дни заботами, не вытерпела и по уходе Петра Степановича, обещавшего к ней зайти и не сдержавшего обещания, рискнула сама навестить Nicolas, несмотря на неуказанное время. Ей всё мерещилось: не скажет ли он наконец чего-нибудь окончательно? Тихо, как и давеча, постучалась она в дверь и, опять не получая ответа, отворила сама. Увидав, что Nicolas сидит что-то слишком уж неподвижно, она с бьющимся сердцем осторожно приблизилась сама к дивану. Ее как бы поразило, что он так скоро заснул и что может так спать, так прямо сидя и так неподвижно; даже дыхания почти нельзя было заметить. Лицо было бледное и суровое, но совсем как бы застывшее, недвижимое; брови немного сдвинуты и нахмурены; решительно, он походил на бездушную восковую фигуру. Она простояла над ним минуты три, едва переводя дыхание, и вдруг ее обнял страх; она вышла на цыпочках, приостановилась в дверях, наскоро перекрестила его и удалилась незамеченная, с новым тяжелым ощущением и с новою тоской.
He slept a long while, more than an hour, and still in the same rigid pose: not a muscle of his face twitched, there was not the faintest movement in his whole body, and his brows were still contracted in the same forbidding frown. If Varvara Petrovna had remained another three minutes she could not have endured the stifling sensation that this motionless lethargy roused in her, and would have waked him. But he suddenly opened his eyes, and sat for ten minutes as immovable as before, staring persistently and curiously, as though at some object in the corner which had struck him, although there was nothing new or striking in the room.
Проспал он долго, более часу, и всё в таком же оцепенении; ни один мускул лица его не двинулся, ни малейшего движения во всем теле не выказалось; брови были всё так же сурово сдвинуты. Если бы Варвара Петровна осталась еще на три минуты, то, наверно бы, не вынесла подавляющего ощущения этой летаргической неподвижности и разбудила его. Но он вдруг сам открыл глаза и, по-прежнему не шевелясь, просидел еще минут десять, как бы упорно и любопытно всматриваясь в какой-то поразивший его предмет в углу комнаты, хотя там ничего не было ни нового, ни особенного.
Suddenly there rang out the low deep note of the clock on the wall. With some uneasiness he turned to look at it, but almost at the same moment the other door opened, and the butler, Alexey Yegorytch came in. He had in one hand a greatcoat, a scarf, and a hat, and in the other a silver tray with a note on it.
Наконец раздался тихий, густой звук больших стенных часов, пробивших один раз. С некоторым беспокойством повернул он голову взглянуть на циферблат, но почти в ту же минуту отворилась задняя дверь, выходившая в коридор, и показался камердинер Алексей Егорович. Он нес в одной руке теплое пальто, шарф и шляпу, а в другой серебряную тарелочку, на которой лежала записка.
"Half-past nine," he announced softly, and laying the other things on a chair, he held out the tray with the note--a scrap of paper unsealed and scribbled in pencil. Glancing through it, Nikolay Vsyevolodovitch took a pencil from the table, added a few words, and put the note back on the tray.
— Половина десятого,— возгласил он тихим голосом и, сложив принесенное платье в углу на стуле, поднес на тарелке записку, маленькую бумажку, незапечатанную, с двумя строчками карандашом. Пробежав эти строки, Николай Всеволодович тоже взял со стола карандаш, черкнул в конце записки два слова и положил обратно на тарелку.
"Take it back as soon as I have gone out, and now dress me," he said, getting up from the sofa.
— Передать тотчас же, как я выйду, и одеваться,— сказал он, вставая с дивана.
Noticing that he had on a light velvet jacket, he thought a minute, and told the man to bring him a cloth coat, which he wore on more ceremonious occasions. At last, when he was dressed and had put on his hat, he locked the door by which his mother had come into the room, took the letter from under the paperweight, and without saying a word went out into the corridor, followed by Alexey Yegorytch. From the corridor they went down the narrow stone steps of the back stairs to a passage which opened straight into the garden. In the corner stood a lantern and a big umbrella.
Заметив, что на нем легкий бархатный пиджак, он подумал и велел подать себе другой, суконный сюртук, употреблявшийся для более церемонных вечерних визитов. Наконец, одевшись совсем и надев шляпу, он запер дверь, в которую входила к нему Варвара Петровна, и, вынув из-под пресс-папье спрятанное письмо, молча вышел в коридор в сопровождении Алексея Егоровича. Из коридора вышли на узкую каменную заднюю лестницу и спустились в сени, выходившие прямо в сад. В углу в сенях стояли припасенные фонарик и большой зонтик.
"Owing to the excessive rain the mud in the streets is beyond anything," Alexey Yegorytch announced, making a final effort to deter his master from the expedition. But opening his umbrella the latter went without a word into the damp and sodden garden, which was dark as a cellar. The wind was roaring and tossing the bare tree-tops. The little sandy paths were wet and slippery. Alexey Yegorytch walked along as he was, bareheaded, in his swallow-tail coat, lighting up the path for about three steps before them with the lantern.
— По чрезвычайному дождю грязь по здешним улицам нестерпимая,— доложил Алексей Егорович, в виде отдаленной попытки в последний раз отклонить барина от путешествия. Но барин, развернув зонтик, молча вышел в темный, как погреб, отсырелый и мокрый старый сад. Ветер шумел и качал вершинами полуобнаженных деревьев, узенькие песочные дорожки были топки и скользки. Алексей Егорович шел как был, во фраке и без шляпы, освещая путь шага на три вперед фонариком.
"Won't it be noticed?" Nikolay Vsyevolodovitch asked suddenly.
— Не заметно ли будет? — спросил вдруг Николай Всеволодович.
"Not from the windows. Besides I have seen to all that already," the old servant answered in quiet and measured tones.
— Из окошек заметно не будет, окромя того, что заранее всё предусмотрено,— тихо и размеренно отвел ил слуга.
"Has my mother retired?"
— Матушка почивает?
"Her excellency locked herself in at nine o'clock as she has done the last few days, and there is no possibility of her knowing anything. At what hour am I to expect your honour?"
— Заперлись, по обыкновению последних дней, ровно в девять часов и узнать теперь для них ничего невозможно. В каком часу вас прикажете ожидать? — прибавил он, осмеливаясь сделать вопрос.
"At one or half-past, not later than two."
— В час, в половине второго, не позже двух.
Crossing the garden by the winding paths that they both knew by heart, they reached the stone wall, and there in the farthest corner found a little door, which led out into a narrow and deserted lane, and was always kept locked. It appeared that Alexey Yegorytch had the key in his hand.
Обойдя извилистыми дорожками весь сад, который оба знали наизусть, они дошли до каменной садовой ограды и тут, в самом углу стены, отыскали маленькую дверцу, выводившую в тесный и глухой переулок, почти всегда запертую, но ключ от которой оказался теперь в руках Алексея Егоровича.
"Won't the door creak?" Nikolay Vsyevolodovitch inquired again.
— Не заскрипела бы дверь? — осведомился опять Николай Всеволодович.
But Alexey Yegorytch informed him that it had been oiled yesterday "as well as to-day." He was by now wet through. Unlocking the door he gave the key to Nikolay Vsyevolodovitch.
Но Алексей Егорович доложил, что вчера еще смазана маслом, «равно и сегодня». Он весь уже успел измокнуть. Отперев дверцу, он подал ключ Николаю Всеволодовичу.
"If it should be your pleasure to be taking a distant walk, I would warn your honour that I am not confident of the folk here, especially in the back lanes, and especially beyond the river," he could not resist warning him again. He was an old servant, who had been like a nurse to Nikolay Vsyevolodovitch, and at one time used to dandle him in his arms; he was a grave and severe man who was fond of listening to religious discourse and reading books of devotion.
— Если изволили предпринять путь отдаленный, то докладываю, будучи неуверен в здешнем народишке, в особенности по глухим переулкам, а паче всего за рекой,— не утерпел он еще раз. Это был старый слуга, бывший дядька Николая Всеволодовича, когда-то нянчивший его на руках, человек серьезный и строгий, любивший послушать и почитать от божественного.
"Don't be uneasy, Alexey Yegorytch."
— Не беспокойся, Алексей Егорыч.
"May God's blessing rest on you, sir, but only in your righteous undertakings."
— Благослови вас бог, сударь, но при начинании лишь добрых дел.
"What?" said Nikolay Vsyevolodovitch, stopping short in the lane.
— Как? — остановился Николай Всеволодович, уже перешагнув в переулок.
Alexey Yegorytch resolutely repeated his words. He had never before ventured to express himself in such language in his master's presence.
Алексей Егорович твердо повторил свое желание; никогда прежде он не решился бы его выразить в таких словах вслух пред своим господином.
Nikolay Vsyevolodovitch locked the door, put the key in his pocket, and crossed the lane, sinking five or six inches into the mud at every step. He came out at last into a long deserted street. He knew the town like the five fingers of his hand, but Bogoyavlensky Street was a long way off. It was past ten when he stopped at last before the locked gates of the dark old house that belonged to Filipov. The ground floor had stood empty since the Lebyadkins had left it, and the windows were boarded up, but there was a light burning in Shatov's room on the second floor. As there was no bell he began banging on the gate with his hand. A window was opened and Shatov peeped out into the street. It was terribly dark, and difficult to make out anything. Shatov was peering out for some time, about a minute.
Николай Всеволодович запер дверь, положил ключ в карман и пошел по проулку, увязая с каждым шагом вершка на три в грязь. Он вышел наконец в длинную и пустынную улицу на мостовую. Город был известен ему как пять пальцев; но Богоявленская улица была всё еще далеко. Было более десяти часов, когда он остановился наконец пред запертыми воротами темного старого дома Филипповых. Нижний этаж теперь, с выездом Лебядкиных, стоял совсем пустой, с заколоченными окнами, но в мезонине у Шатова светился огонь. Так как не было колокольчика, то он начал бить в ворота рукой. Отворилось оконце, и Шатов выглянул на улицу; темень была страшная, и разглядеть было мудрено; Шатов разглядывал долго, с минуту.
"Is that you?" he asked suddenly.
— Это вы? — спросил он вдруг.
"Yes," replied the uninvited guest.
— Я,— ответил незваный гость.
Shatov slammed the window, went downstairs and opened the gate. Nikolay Vsyevolodovitch stepped over the high sill, and without a word passed by him straight into Kirillov's lodge.
Шатов захлопнул окно, сошел вниз и отпер ворота. Николай Всеволодович переступил через высокий порог и, не сказав ни слова, прошел мимо, прямо во флигель к Кириллову.