There everything was unlocked and all the doors stood open. The passage and the first two rooms were dark, but there was a light shining in the last, in which Kirillov lived and drank tea, and laughter and strange cries came from it. Nikolay Vsyevolodovitch went towards the light, but stood still in the doorway without going in. There was tea on the table. In the middle of the room stood the old woman who was a relation of the landlord. She was bareheaded and was dressed in a petticoat and a hare-skin jacket, and her stockingless feet were thrust into slippers. In her arms she had an eighteen-months-old baby, with nothing on but its little shirt; with bare legs, flushed cheeks, and ruffled white hair. It had only just been taken out of the cradle. It seemed to have just been crying; there were still tears in its eyes. But at that instant it was stretching out its little arms, clapping its hands, and laughing with a sob as little children do. Kirillov was bouncing a big red india-rubber ball on the floor before it. The ball bounced up to the ceiling, and back to the floor, the baby shrieked "Baw! baw!" Kirillov caught the "baw", and gave it to it. The baby threw it itself with its awkward little hands, and Kirillov ran to pick it up again. At last the "baw" rolled under the cupboard. "Baw! baw!" cried the child. Kirillov lay down on the floor, trying to reach the ball with his hand under the cupboard. Nikolay Vsyevolodovitch went into the room. The baby caught sight of him, nestled against the old woman, and went off into a prolonged infantile wail. The woman immediately carried it out of the room.
Тут всё было отперто и даже не притворено. Сени и первые две комнаты были темны, но в последней, в которой Кириллов жил и пил чай, сиял свет и слышался смех и какие-то странные вскрикивания. Николай Всеволодович пошел на свет, но, не входя, остановился на пороге. Чай был на столе. Среди комнаты стояла старуха, хозяйская родственница, простоволосая, в одной юбке, в башмаках на босу ногу и в заячьей куцавейке. На руках у ней был полуторагодовой ребенок, в одной рубашонке, с голыми ножками, с разгоревшимися щечками, с белыми всклоченными волосками, только что из колыбели. Он, должно быть, недавно расплакался; слезки стояли еще под глазами; но в эту минуту тянулся ручонками, хлопал в ладошки и хохотал, как хохочут маленькие дети, с захлипом. Пред ним Кириллов бросал о пол большой резиновый красный мяч; мяч отпрыгивал до потолка, падал опять, ребенок кричал: «Мя, мя!». Кириллов ловил «мя» и подавал ему, тот бросал уже сам своими неловкими ручонками, а Кириллов бежал опять подымать. Наконец «мя» закатился под шкаф. «Мя, мя!» — кричал ребенок. Кириллов припал к полу и протянулся, стараясь из-под шкафа достать «мя» рукой. Николай Всеволодович вошел в комнату; ребенок, увидев его, припал к старухе и закатился долгим детским плачем; та тотчас же его вынесла.
"Stavrogin?" said Kirillov, beginning to get up from the floor with the ball in his hand, and showing no surprise at the unexpected visit. "Will you have tea?"
— Ставрогин? — сказал Кириллов, приподымаясь с полу с мячом в руках, без малейшего удивления к неожиданному визиту.— Хотите чаю?
He rose to his feet.
Он приподнялся совсем.
"I should be very glad of it, if it's hot," said Nikolay Vsyevolodovitch; "I'm wet through."
— Очень, не откажусь, если теплый,— сказал Николай Всеволодович,— я весь промок.
"It's hot, nearly boiling in fact," Kirillov declared delighted. "Sit down. You're muddy, but that's nothing; I'll mop up the floor later."
— Теплый, горячий даже,— с удовольствием подтвердил Кириллов,— садитесь: вы грязны, ничего; пол я потом мокрою тряпкой.
Nikolay Vsyevolodovitch sat down and emptied the cup he handed him almost at a gulp.
Николай Всеволодович уселся и почти залпом выпил налитую чашку.
"Some more?" asked Kirillov.
— Еще? — спросил Кириллов.
"No, thank you."
— Благодарю.
Kirillov, who had not sat down till then, seated himself facing him, and inquired:
Кириллов, до сих пор не садившийся, тотчас же сел напротив и спросил:
"Why have you come?"
— Вы что пришли?
"On business. Here, read this letter from Gaganov; do you remember, I talked to you about him in Petersburg."
— По делу. Вот прочтите это письмо, от Гаганова; помните, я вам говорил в Петербурге.
Kirillov took the letter, read it, laid it on the table and looked at him expectantly.
Кириллов взял письмо, прочел, положил на стол и смотрел в ожидании.
"As you know, I met this Gaganov for the first time in my life a month ago, in Petersburg," Nikolay Vsyevolodovitch began to explain. "We came across each other two or three times in company with other people. Without making my acquaintance and without addressing me, he managed to be very insolent to me. I told you so at the time; but now for something you don't know. As he was leaving Petersburg before I did, he sent me a letter, not like this one, yet impertinent in the highest degree, and what was queer about it was that it contained no sort of explanation of why it was written. I answered him at once, also by letter, and said, quite frankly, that he was probably angry with me on account of the incident with his father four years ago in the club here, and that I for my part was prepared to make him every possible apology, seeing that my action was unintentional and was the result of illness. I begged him to consider and accept my apologies. He went away without answering, and now here I find him in a regular fury. Several things he has said about me in public have been repeated to me, absolutely abusive, and making astounding charges against me. Finally, to-day, I get this letter, a letter such as no one has ever had before, I should think, containing such expressions as 'the punch you got in your ugly face.' I came in the hope that you would not refuse to be my second."
— Этого Гаганова,— начал объяснять Николай Всеволодович,— как вы знаете, я встретил месяц тому, в Петербурге, в первый раз в жизни. Мы столкнулись раза три в людях. Не знакомясь со мной и не заговаривая, он нашел-таки возможность быть очень дерзким. Я вам тог да говорил; но вот чего вы не знаете: уезжая тогда из Петербурга раньше меня, он вдруг прислал мне письмо, хотя и не такое, как это, но, однако, неприличное в высшей степени и уже тем странное, что в нем совсем не объяснено было повода, по которому оно писано. Я ответил ему тотчас же, тоже письмом, и совершенно откровенно высказал, что, вероятно, он на меня сердится за происшествие с его отцом, четыре года назад, здесь в клубе, и что я с моей стороны готов принести ему всевозможные извинения на том основании, что поступок мой был неумышленный и произошел в болезни. Я просил его взять мои извинения в соображение. Он не ответил и уехал; но вот теперь я застаю его здесь уже совсем в бешенстве. Мне передали несколько публичных отзывов его обо мне, совершенно ругательных и с удивительными обвинениями. Наконец, сегодня приходит это письмо, какого, верно, никто никогда не получал, с ругательствами и с выражениями: «ваша битая рожа». Я пришел, надеясь, что вы не откажетесь в секунданты.
"You said no one has ever had such a letter," observed Kirillov, "they may be sent in a rage. Such letters have been written more than once. Pushkin wrote to Hekern. All right, I'll come. Tell me how."
— Вы сказали, письма никто не получал,— заметил Кириллов,— в бешенстве можно; пишут не раз. Пушкин Геккерну написал. Хорошо, пойду. Говорите: как?
Nikolay Vsyevolodovitch explained that he wanted it to be to-morrow, and that he must begin by renewing his offers of apology, and even with the promise of another letter of apology, but on condition that Gaganov, on his side, should promise to send no more letters. The letter he had received he would regard as unwritten.
Николай Всеволодович объяснил, что желает завтра же и чтобы непременно начать с возобновления извинений и даже с обещания вторичного письма с извинениями, но с тем, однако, что и Гаганов, с своей стороны, обещал бы не писать более писем. Полученное же письмо будет считаться как не бывшее вовсе.
"Too much concession; he won't agree," said Kirillov.
— Слишком много уступок, не согласится,— проговорил Кириллов.
"I've come first of all to find out whether you would consent to be the bearer of such terms."
— Я прежде всего пришел узнать, согласитесь ли вы понести туда такие условия?
"I'll take them. It's your affair. But he won't agree."
— Я понесу. Ваше дело. Но он не согласится.
"I know he won't agree."
— Знаю, что не согласится.
"He wants to fight. Say how you'll fight."
— Он драться хочет. Говорите, как драться.
"The point is that I want the thing settled to-morrow. By nine o'clock in the morning you must be at his house. He'll listen, and won't agree, but will put you in communication with his second--let us say about eleven. You will arrange things with him, and let us all be on the spot by one or two o'clock. Please try to arrange that. The weapons, of course, will be pistols. And I particularly beg you to arrange to fix the barriers at ten paces apart; then you put each of us ten paces from the barrier, and at a given signal we approach. Each must go right up to his barrier, but you may fire before, on the way. I believe that's all."
— В том и дело, что я хотел бы завтра непременно всё кончить. Часов в девять утра вы у него. Он выслушает и не согласится, но сведет вас с своим секундантом,— положим, часов около одиннадцати. Вы с тем порешите, и затем в час или в два чтобы быть всем на месте Пожалуйста, постарайтесь так сделать. Оружие, конечно, пистолеты, и особенно вас прошу устроить так: определить барьер в десять шагов; затем вы ставите нас каждого в десяти шагах от барьера, и по данному знаку мы сходимся. Каждый должен непременно дойти до своего барьера, но выстрелить может и раньше, на ходу. Вот и всё, я думаю.
"Ten paces between the barriers is very near," observed Kirillov.
— Десять шагов между барьерами близко,— заметил Кириллов.
"Well, twelve then, but not more. You understand that he wants to fight in earnest. Do you know how to load a pistol?"
— Ну двенадцать, только не больше, вы понимаете, что он хочет драться серьезно. Умеете вы зарядить пистолет?
"I do. I've got pistols. I'll give my word that you've never fired them. His second will give his word about his. There'll be two pairs of pistols, and we'll toss up, his or ours?"
— Умею. У меня есть пистолеты; я дам слово, что вы из них не стреляли. Его секундант тоже слово про свои; две пары, и мы сделаем чет и нечет, его или нашу?
"Would you like to look at the pistols?"
— Хотите посмотреть пистолеты?
Kirillov squatted on his heels before the trunk in the corner, which he had never yet unpacked, though things had been pulled out of it as required. He pulled out from the bottom a palm-wood box lined with red velvet, and from it took out a pair of smart and very expensive pistols.
Кириллов присел на корточки пред своим чемоданом в углу, всё еще не разобранным, но из которого вытаскивались вещи по мере надобности. Он вытащил со дна ящик пальмового дерева, внутри отделанный красным бархатом, и из него вынул пару щегольских, чрезвычайно дорогих пистолетов.
"I've got everything, powder, bullets, cartridges. I've a revolver besides, wait."
— Есть всё: порох, пули, патроны. У меня еще револьвер; постойте.
He stooped down to the trunk again and took out a six-chambered American revolver.
Он полез опять в чемодан и вытащил другой ящик с шестиствольным американским револьвером.
"You've got weapons enough, and very good ones." "Very, extremely."
— У вас довольно оружия, и очень дорогого. — Очень. Чрезвычайно.
Kirillov, who was poor, almost destitute, though he never noticed his poverty, was evidently proud of showing precious weapons, which he had certainly obtained with great sacrifice.
Бедный, почти нищий, Кириллов, никогда, впрочем, и не замечавший своей нищеты, видимо с похвальбой показывал теперь свои оружейные драгоценности, без сомнения приобретенные с чрезвычайными пожертвованиями.
"You still have the same intentions?" Stavrogin asked after a moment's silence, and with a certain wariness.
— Вы всё еще в тех же мыслях? — спросил Ставрогин после минутного молчания и с некоторою осторожностию
"Yes," answered Kirillov shortly, guessing at once from his voice what he was asking about, and he began taking the weapons from the table.
— В тех же,— коротко ответил Кириллов, тотчас же по голосу угадав, о чем спрашивают, и стал убирать со стола оружие.
"When?" Nikolay Vsyevolodovitch inquired still more cautiously, after a pause.
— Когда же? — еще осторожнее спросил Николай Всеволодович, опять после некоторого молчания.
In the meantime Kirillov had put both the boxes back in his trunk, and sat down in his place again.
Кириллов между тем уложил оба ящика в чемодан и уселся на прежнее место.
"That doesn't depend on me, as you know--when they tell me," he muttered, as though disliking the question; but at the same time with evident readiness to answer any other question. He kept his black, lustreless eyes fixed continually on Stavrogin with a calm but warm and kindly expression in them.
— Это не от меня, как знаете; когда скажут,— пробормотал он, как бы несколько тяготясь вопросом, но в то же время с видимою готовностию отвечать на все другие вопросы. На Ставрогина он смотрел, не отрываясь, своими черными глазами без блеску, с каким-то спокойным, но добрым и приветливым чувством.
"I understand shooting oneself, of course," Nikolay Vsyevolodovitch began suddenly, frowning a little, after a dreamy silence that lasted three minutes. "I sometimes have thought of it myself, and then there always came a new idea: if one did something wicked, or, worse still, something shameful, that is, disgraceful, only very shameful and... ridiculous, such as people would remember for a thousand years and hold in scorn for a thousand years, and suddenly the thought comes: 'one blow in the temple and there would be nothing more.' One wouldn't care then for men and that they would hold one in scorn for a thousand years, would one?"
— Я, конечно, понимаю застрелиться,— начал опять, несколько нахмурившись, Николай Всеволодович, после долгого, трехминутного задумчивого молчания,— я иногда сам представлял, и тут всегда какая-то новая мысль: если бы сделать злодейство или, главное, стыд, то есть позор, только очень подлый и... смешной, так что запомнят люди на тысячу лет и плевать будут тысячу лет, и вдруг мысль: «Один удар в висок, и ничего не будет». Какое дело тогда до людей и что они будут плевать тысячу лет, не так ли?
"You call that a new idea?" said Kirillov, after a moment's thought.
— Вы называете, что это новая мысль? — проговорил Кириллов подумав.
"I... didn't call it so, but when I thought it I felt it as a new idea."
— Я... не называю... когда я подумал однажды, то почувствовал совсем новую мысль.
"You 'felt the idea'?" observed Kirillov. "That's good. There are lots of ideas that are always there and yet suddenly become new. That's true. I see a great deal now as though it were for the first time."
— «Мысль почувствовали»? — переговорил Кириллов.— Это хорошо. Есть много мыслей, которые всегда и которые вдруг станут новые. Это верно. Я много теперь как в первый раз вижу.
"Suppose you had lived in the moon," Stavrogin interrupted, not listening, but pursuing his own thought, "and suppose there you had done all these nasty and ridiculous things.... You know from here for certain that they will laugh at you and hold you in scorn for a thousand years as long as the moon lasts. But now you are here, and looking at the moon from here. You don't care here for anything you've done there, and that the people there will hold you in scorn for a thousand years, do you?"
— Положим, вы жили на луне,— перебил Ставрогин, не слушая и продолжая свою мысль,— вы там, положим, сделали все эти смешные пакости... Вы знаете наверно отсюда, что там будут смеяться и плевать на ваше имя тысячу лет, вечно, во всю луну. Но теперь вы здесь и смотрите на луну отсюда: какое вам дело здесь до всего того, что вы там наделали и что тамошние будут плевать на вас тысячу лет, не правда ли?
"I don't know," answered Kirillov. "I've not been in the moon," he added, without any irony, simply to state the fact.
— Не знаю,— ответил Кириллов,— я на луне не был,— прибавил он без всякой иронии, единственно для обозначения факта.
"Whose baby was that just now?"
— Чей это давеча ребенок?
"The old woman's mother-in-law was here--no, daughter-in-law, it's all the same. Three days. She's lying ill with the baby, it cries a lot at night, it's the stomach. The mother sleeps, but the old woman picks it up; I play ball with it. The ball's from Hamburg. I bought it in Hamburg to throw it and catch it, it strengthens the spine. It's a girl."
— Старухина свекровь приехала; нет, сноха... всё равно. Три дня. Лежит больная, с ребенком; по ночам кричит очень, живот. Мать спит, а старуха приносит; я мячом. Мяч из Гамбурга. Я в Гамбурге купил, чтобы бросать и ловить: укрепляет спину. Девочка.
"Are you fond of children?"
— Вы любите детей?
"I am," answered Kirillov, though rather indifferently.
— Люблю,— отозвался Кириллов довольно, впрочем, равнодушно.
"Then you're fond of life?"
— Стало быть, и жизнь любите?
"Yes, I'm fond of life! What of it?" "Though you've made up your mind to shoot yourself."
— Да, люблю и жизнь, а что? — Если решились застрелиться.
"What of it? Why connect it? Life's one thing and that's another. Life exists, but death doesn't at all."
— Что же? Почему вместе? Жизнь особо, а то особо. Жизнь есть, а смерти нет совсем.
"You've begun to believe in a future eternal life?"
— Вы стали веровать в будущую вечную жизнь?
"No, not in a future eternal life, but in eternal life here. There are moments, you reach moments, and time suddenly stands still, and it will become eternal."
— Нет, не в будущую вечную, а в здешнюю вечную. Есть минуты, вы доходите до минут, и время вдруг останавливается и будет вечно.
"You hope to reach such a moment?"
— Вы надеетесь дойти до такой минуты?
"That'll scarcely be possible in our time," Nikolay Vsyevolodovitch responded slowly and, as it were, dreamily; the two spoke without the slightest irony. "In the Apocalypse the angel swears that there will be no more time."
— Это вряд ли в наше время возможно,— тоже без всякой иронии отозвался Николай Всеволодович, медленно и как бы задумчиво.— В Апокалипсисе ангел клянется, что времени больше не будет.
"I know. That's very true; distinct and exact. When all mankind attains happiness then there will be no more time, for there'll be no need of it, a very true thought."
— Знаю. Это очень там верно; отчетливо и точно. Когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо. Очень верная мысль.
"Where will they put it?"
— Куда ж его спрячут?
"Nowhere. Time's not an object but an idea. It will be extinguished in the mind."
— Никуда не спрячут. Время не предмет, а идея. Погаснет в уме.
"The old commonplaces of philosophy, the same from the beginning of time," Stavrogin muttered with a kind of disdainful compassion.
— Старые философские места, одни и те же с начала веков,— с каким-то брезгливым сожалением пробормотал Ставрогин.
"Always the same, always the same, from the beginning of time and never any other," Kirillov said with sparkling eyes, as though there were almost a triumph in that idea.
— Одни и те же! Одни и те же с начала веков, и никаких других никогда! — подхватил Кириллов с сверкающим взглядом, как будто в этой идее заключалась чуть не победа.
"You seem to be very happy, Kirillov."
— Вы, кажется, очень счастливы, Кириллов?
"Yes, very happy," he answered, as though making the most ordinary reply.
— Да, очень счастлив,— ответил тот, как бы давая самый обыкновенный ответ.
"But you were distressed so lately, angry with Liputin."
— Но вы так недавно еще огорчались, сердились на Липутина?
"H'm... I'm not scolding now. I didn't know then that I was happy. Have you seen a leaf, a leaf from a tree?"
— Гм... я теперь не браню. Я еще не знал тогда, что был счастлив. Видали вы лист, с дерева лист?
"I saw a yellow one lately, a little green. It was decayed at the edges. It was blown by the wind. When I was ten years old I used to shut my eyes in the winter on purpose and fancy a green leaf, bright, with veins on it, and the sun shining. I used to open my eyes and not believe them, because it was very nice, and I used to shut them again."
— Я видел недавно желтый, немного зеленого, с краев подгнил. Ветром носило. Когда мне было десять лет, я зимой закрывал глаза нарочно и представлял лист — зеленый, яркий с жилками, и солнце блестит. Я открывал глаза и не верил, потому что очень хорошо, и опять закрывал.
"What's that? An allegory?"
— Это что же, аллегория?
"N-no... why? I'm not speaking of an allegory, but of a leaf, only a leaf. The leaf is good. Everything's good."
— Н-нет... зачем? Я не аллегорию, я просто лист, один лист. Лист хорош. Всё хорошо.
"Everything. Man is unhappy because he doesn't know he's happy. It's only that. That's all, that's all! If anyone finds out he'll become happy at once, that minute. That mother-in-law will die; but the baby will remain. It's all good. I discovered it all of a sudden."
— Всё. Человек несчастлив потому, что не знает, что он счастлив; только потому. Это всё, всё! Кто узнает, тотчас сейчас станет счастлив, сию минуту. Эта свекровь умрет, а девочка останется — всё хорошо. Я вдруг от крыл.
"And if anyone dies of hunger, and if anyone insults and outrages the little girl, is that good?"
— А кто с голоду умрет, а кто обидит и обесчестит девочку — это хорошо?
"Yes! And if anyone blows his brains out for the baby, that's good too. And if anyone doesn't, that's good too. It's all good, all. It's good for all those who know that it's all good. If they knew that it was good for them, it would be good for them, but as long as they don't know it's good for them, it will be bad for them. That's the whole idea, the whole of it."
— Хорошо. И кто размозжит голову за ребенка, и то хорошо; и кто не размозжит, и то хорошо. Всё хорошо, всё. Всем тем хорошо, кто знает, что всё хорошо. Если б они знали, что им хорошо, то им было бы хорошо, но пока они не знают, что им хорошо, то им будет нехорошо. Вот вся мысль, вся, больше нет никакой!
"When did you find out you were so happy?"
— Когда же вы узнали, что вы так счастливы?
"Last week, on Tuesday, no, Wednesday, for it was Wednesday by that time, in the night."
— На прошлой неделе во вторник, нет, в среду, потому что уже была среда, ночью.
"By what reasoning?"
— По какому же поводу?
"I don't remember; I was walking about the room; never mind. I stopped my clock. It was thirty-seven minutes past two."
— Не помню, так; ходил по комнате... всё равно. Я часы остановил, было тридцать семь минут третьего.
"As an emblem of the fact that there will be no more time?" Kirillov was silent.
— В эмблему того, что время должно остановиться? Кириллов промолчал.
"They're bad because they don't know they're good. When they find out, they won't outrage a little girl. They'll find out that they're good and they'll all become good, every one of them."
— Они нехороши,— начал он вдруг опять,— потому что не знают, что они хороши. Когда узнают, то не будут насиловать девочку. Надо им узнать, что они хороши, и все тотчас же станут хороши, все до единого.
"Here you've found it out, so have you become good then?"
— Вот вы узнали же, стало быть, вы хороши?
"That I agree with, though," Stavrogin muttered, frowning.
— С этим я, впрочем, согласен,— нахмуренно пробормотал Ставрогин.
"He who teaches that all are good will end the world."
— Кто научит, что все хороши, тот мир закончит.
"He who taught it was crucified."
— Кто учил, того распяли.
"He will come, and his name will be the man-god."
— Он придет, и имя ему человекобог.
"The god-man?"
— Богочеловек?
"The man-god. That's the difference."
— Человекобог, в этом разница.
"Surely it wasn't you lighted the lamp under the ikon?"
— Уж не вы ли и лампадку зажигаете?
"Yes, it was I lighted it."
— Да, это я зажег.
"Did you do it believing?"
— Уверовали?
"The old woman likes to have the lamp and she hadn't time to do it to-day," muttered Kirillov.
— Старуха любит, чтобы лампадку... а ей сегодня некогда,— пробормотал Кириллов.
"You don't say prayers yourself?"
— А сами еще не молитесь?
"I pray to everything. You see the spider crawling on the wall, I look at it and thank it for crawling."
— Я всему молюсь. Видите, паук ползет по стене, я смотрю и благодарен ему за то, что ползет.
His eyes glowed again. He kept looking straight at Stavrogin with firm and unflinching expression. Stavrogin frowned and watched him disdainfully, but there was no mockery in his eyes.
Глаза его опять загорелись. Он все смотрел прямо на Ставрогина, взглядом твердым и неуклонным. Ставрогин нахмуренно и брезгливо следил за ним, но насмешки в его взгляде не было.
"I'll bet that when I come next time you'll be believing in God too," he said, getting up and taking his hat.
— Бьюсь об заклад, что когда я опять приду, то вы уж и в бога уверуете,— проговорил он, вставая и захватывая шляпу.
"Why?" said Kirillov, getting up too.
— Почему? — привстал и Кириллов.
"If you were to find out that you believe in God, then you'd believe in Him; but since you don't know that you believe in Him, then you don't believe in Him," laughed Nikolay Vsyevolodovitch.
— Если бы вы узнали, что вы в бога веруете, то вы бы и веровали; но так как вы еще не знаете, что вы в бога веруете, то вы и не веруете,— усмехнулся Николай Всеволодович.
"That's not right," Kirillov pondered, "you've distorted the idea. It's a flippant joke. Remember what you have meant in my life, Stavrogin."
— Это не то,— обдумал Кириллов,— перевернули мысль. Светская шутка. Вспомните, что вы значили в моей жизни, Ставрогин.
"Good-bye, Kirillov."
— Прощайте, Кириллов.
"Come at night; when will you?"
— Приходите ночью; когда?
"Why, haven't you forgotten about to-morrow?"
— Да уж вы не забыли ли про завтрашнее?
"Ach, I'd forgotten. Don't be uneasy. I won't oversleep. At nine o'clock. I know how to wake up when I want to. I go to bed saying 'seven o'clock,' and I wake up at seven o'clock, 'ten o'clock,' and I wake up at ten o'clock."
— Ах, забыл, будьте покойны, не просплю; в девять часов. Я умею просыпаться, когда хочу. Я ложусь и говорю: в семь часов, и проснусь в семь часов; в десять часов — и проснусь в десять часов.
"You have remarkable powers," said Nikolay Vsyevolodovitch, looking at his pale face.
— Замечательные у вас свойства,— поглядел на его бледное лицо Николай Всеволодович.
"I'll come and open the gate."
— Я пойду отопру ворота.
"Don't trouble, Shatov will open it for me."
— Не беспокойтесь, мне отопрет Шатов.
"Ah, Shatov. Very well, good-bye."
— А, Шатов. Хорошо, прощайте.