Chapter II. Night (continued) · Глава вторая НОЧЬ (ПРОДОЛЖЕНИЕ)
HE WALKED THE LENGTH of Bogoyavlensky Street. At last the road began to go downhill; his feet slipped in the mud and suddenly there lay open before him a wide, misty, as it were empty expanse--the river. The houses were replaced by hovels; the street was lost in a multitude of irregular little alleys. Nikolay Vsyevolodovitch was a long while making his way between the fences, keeping close to the river bank, but finding his way confidently, and scarcely giving it a thought indeed. He was absorbed in something quite different, and looked round with surprise when suddenly, waking up from a profound reverie, he found himself almost in the middle of one long, wet, floating bridge. There was not a soul to be seen, so that it seemed strange to him when suddenly, almost at his elbow, he heard a deferentially familiar, but rather pleasant, voice, with a suave intonation, such as is affected by our over-refined tradespeople or befrizzled young shop assistants.
Он прошел всю Богоявленскую улицу; наконец пошло под гору, ноги ехали в грязи, и вдруг открылось широкое, туманное, как бы пустое пространство — река. Дома обратились в лачужки, улица пропала во множестве беспорядочных закоулков. Николай Всеволодович долго пробирался около заборов, не отдаляясь от берега, но твердо находя свою дорогу и даже вряд ли много о ней думая. Он занят был совсем другим и с удивлением осмотрелся, когда вдруг, очнувшись от глубокого раздумья, увидал себя чуть не на средине нашего длинного, мокрого плашкотного моста. Ни души кругом, так что странно показалось ему, когда внезапно, почти под самым локтем у него, раздался вежливо-фамильярный, довольно, впрочем, приятный голос, с тем услащенно-скандированным акцентом, которым щеголяют у нас слишком цивилизованные мещане или молодые кудрявые приказчики из Гостиного ряда.
"Will you kindly allow me, sir, to share your umbrella?"
— Не позволите ли, милостивый господин, зонтиком вашим заодно позаимствоваться?
There actually was a figure that crept under his umbrella, or tried to appear to do so. The tramp was walking beside him, almost "feeling his elbow," as the soldiers say. Slackening his pace, Nikolay Vsyevolodovitch bent down to look more closely, as far as he could, in the darkness. It was a short man, and seemed like an artisan who had been drinking; he was shabbily and scantily dressed; a cloth cap, soaked by the rain and with the brim half torn off, perched on his shaggy, curly head. He looked a thin, vigorous, swarthy man with dark hair; his eyes were large and must have been black, with a hard glitter and a yellow tinge in them, like a gipsy's; that could be divined even in the darkness. He was about forty, and was not drunk.
В самом деле, какая-то фигура пролезла, или хотела показать только вид, что пролезла, под его зонтик. Бродяга шел с ним рядом, почти «чувствуя его локтем»,— как выражаются солдатики. Убавив шагу, Николай Всеволодович принагнулся рассмотреть, насколько это возможно было в темноте: человек росту невысокого и вроде как бы загулявшего мещанинишки; одет не тепло и неприглядно; на лохматой, курчавой голове торчал суконный мокрый картуз с полуоторванным козырьком. Казалось, это был сильный брюнет, сухощавый и смуглый; глаза были большие, непременно черные, с сильным блеском и с желтым отливом, как у цыган; это и в темноте угадывалось. Лет, должно быть, сорока, и не пьян.
"Do you know me?" asked Nikolay Vsyevolodovitch. "Mr. Stavrogin, Nikolay Vsyevolodovitch. You were pointed out to me at the station, when the train stopped last Sunday, though I had heard enough of you beforehand."
— Ты меня знаешь? — спросил Николай Всеволодович. — Господин Ставрогин, Николай Всеволодович; мне вас на станции, едва лишь машина остановилась, в запрошлое воскресенье показывали. Окромя того, что прежде были наслышаны.
"From Pyotr Stepanovitch? Are you... Fedka the convict?" "I was christened Fyodor Fyodorovitch. My mother is living to this day in these parts; she's an old woman, and grows more and more bent every day. She prays to God for me, day and night, so that she doesn't waste her old age lying on the stove."
— От Петра Степановича? Ты... ты Федька Каторжный? — Крестили Федором Федоровичем; доселе природную родительницу нашу имеем в здешних краях-с, старушку божию, к земле растет, за нас ежедневно день и нощь бога молит, чтобы таким образом своего старушечьего времени даром на печи не терять.
"You escaped from prison?"
— Ты беглый с каторги?
"I've had a change of luck. I gave up books and bells and church-going because I'd a life sentence, so that I had a very long time to finish my term."
— Переменил участь. Сдал книги и колокола и церковные дела, потому я был решен вдоль по каторге-с, так оченно долго уж сроку приходилось дожидаться.
"What are you doing here?"
— Что здесь делаешь?
"Well, I do what I can. My uncle, too, died last week in prison here. He was there for false coin, so I threw two dozen stones at the dogs by way of memorial. That's all I've been doing so far. Moreover Pyotr Stepanovitch gives me hopes of a passport, and a merchant's one, too, to go all over Russia, so I'm waiting on his kindness. 'Because,' says he, 'my papa lost you at cards at the English club, and I,' says he, 'find that inhumanity unjust.' You might have the kindness to give me three roubles, sir, for a glass to warm myself." "So you've been spying on me. I don't like that. By whose orders?"
— Да вот день да ночь — сутки прочь. Дяденька тоже наш на прошлой неделе в остроге здешнем по фальшивым деньгам скончались, так я, по нем поминки справляя, два десятка камней собакам раскидал,— вот только и дела нашего было пока. Окромя того, Петр Степанович паспортом по всей Расее, чтобы примерно купеческим, облагонадеживают, так тоже вот ожидаю их милости. Потому, говорят, папаша тебя в клубе аглицком в карты тогда проиграл; так я, говорят, несправедливым сие бесчеловечие нахожу. Вы бы мне, сударь, согреться, на чаек, три целковых соблаговолили? — Значит, ты меня здесь стерег; я этого не люблю. По чьему приказанию?
"As to orders, it's nothing of the sort; it's simply that I knew of your benevolence, which is known to all the world. All we get, as you know, is an armful of hay, or a prod with a fork. Last Friday I filled myself as full of pie as Martin did of soap; since then I didn't eat one day, and the day after I fasted, and on the third I'd nothing again. I've had my fill of water from the river. I'm breeding fish in my belly.... So won't your honour give me something? I've a sweetheart expecting me not far from here, but I daren't show myself to her without money."
— Чтобы по приказанию, то этого не было-с ничьего, а я единственно человеколюбие ваше знамши, всему свету известное. Наши доходишки, сами знаете, либо сена клок, либо вилы в бок. Я вон в пятницу натрескался пирога, как Мартын мыла, да с тех пор день не ел, другой погодил, а на третий опять не ел. Воды в реке сколько хошь, в брюхе карасей развел... Так вот не будет ли вашей милости от щедрот; а у меня тут как раз неподалеку кума поджидает, только к ней без рублей не являйся.
"What did Pyotr Stepanovitch promise you from me?"
— Тебе что же Петр Степанович от меня обещал?
"He didn't exactly promise anything, but only said that I might be of use to your honour if my luck turns out good, but how exactly he didn't explain; for Pyotr Stepanovitch wants to see if I have the patience of a Cossack, and feels no sort of confidence in me."
— Они не то чтобы пообещали-с, а говорили на словах-с, что могу, пожалуй, вашей милости пригодиться, если полоса такая, примерно, выйдет, но в чем, собственно, того не объяснили, чтобы в точности, потому Петр Степанович меня, примером, в терпении казацком испытывают и доверенности ко мне никакой не питают.
"Pyotr Stepanovitch is an astronomer, and has learnt all God's planets, but even he may be criticised. I stand before you, sir, as before God, because I have heard so much about you. Pyotr Stepanovitch is one thing, but you, sir, maybe, are something else. When he's said of a man he's a scoundrel, he knows nothing more about him except that he's a scoundrel. Or if he's said he's a fool, then that man has no calling with him except that of fool. But I may be a fool Tuesday and Wednesday, and on Thursday wiser than he. Here now he knows about me that I'm awfully sick to get a passport, for there's no getting on in Russia without papers--so he thinks that he's snared my soul. I tell you, sir, life's a very easy business for Pyotr Stepanovitch, for he fancies a man to be this and that, and goes on as though he really was. And, what's more, he's beastly stingy. It's his notion that, apart from him, I daren't trouble you, but I stand before you, sir, as before God. This is the fourth night I've been waiting for your honour on this bridge, to show that I can find my own way on the quiet, without him. I'd better bow to a boot, thinks I, than to a peasant's shoe."
— Петр Степаныч — астролом и все божий планиды узнал, а и он критике подвержен. Я пред вами, сударь, как пред Истинным, потому об вас многим наслышаны. Петр Степанович — одно, а вы, сударь, пожалуй что и другое. У того коли сказано про человека: подлец, так уж кроме подлеца он про него ничего и не ведает. Али сказано — дурак, так уж кроме дурака у него тому человеку и звания нет. А я, может, по вторникам да по средам только дурак, а в четверг и умнее его. Вот он знает теперь про меня, что я оченно паспортом скучаю,— потому в Расее никак нельзя без документа,— так уж и думает, что он мою душу заполонил. Петру Степановичу, я вам скажу, сударь, оченно легко жить на свете, потому он человека сам представит себе да с таким и живет. Окромя того больно скуп. Они в том мнении, что я помимо их не посмею вас беспокоить, а я пред вами, сударь, как пред Истинным,— вот уже четвертую ночь вашей милости на сем мосту поджидаю, в том предмете, что и кроме них могу тихими стопами свой собственный путь найти. Лучше, думаю, я уж сапогу поклонюсь, а не лаптю.
"And who told you that I was going to cross the bridge at night?"
— А кто тебе сказал, что я ночью по мосту пойду?
"Well, that, I'll own, came out by chance, most through Captain Lebyadkin's foolishness, because he can't keep anything to himself.... So that three roubles from your honour would pay me for the weary time I've had these three days and nights. And the clothes I've had soaked, I feel that too much to speak of it."
— А уж это, признаться, стороной вышло, больше по глупости капитана Лебядкина, потому они никак чтоб удержать в себе не умеют... Так три-то целковых с вашей милости, примером, за три дня и три ночи, за скуку придутся. А что одежи промокло, так мы уж, из обиды одной, молчим.
"I'm going to the left; you'll go to the right. Here's the end of the bridge. Listen, Fyodor; I like people to understand what I say, once for all. I won't give you a farthing. Don't meet me in future on the bridge or anywhere. I've no need of you, and never shall have, and if you don't obey, I'll tie you and take you to the police. March!"
— Мне налево, тебе направо; мост кончен. Слушай, Федор, я люблю, чтобы мое слово понимали раз навсегда: не дам тебе ни копейки, вперед мне ни на мосту и нигде не встречайся, нужды в тебе не имею и не буду иметь, а если ты не послушаешься — свяжу и в полицию. Марш!
"Eh-heh! Fling me something for my company, anyhow. I've cheered you on your way."
— Эхма, за компанию по крайности набросьте, веселее было идти-с.
"But do you know the way here? There are all sorts of turnings.... I could guide you; for this town is for all the world as though the devil carried it in his basket and dropped it in bits here and there."
— Да вы дорогу-то здешнюю знаете ли-с? Ведь тут такие проулки пойдут... я бы мог руководствовать, потому здешний город — это всё равно, что черт в корзине нес, да растрес.
"I'll tie you up!" said Nikolay Vsyevolodovitch, turning upon him menacingly.
— Эй, свяжу! — грозно обернулся Николай Всеволодович.
"Perhaps you'll change your mind, sir; it's easy to ill-treat the helpless."
— Рассудите, может быть, сударь; сироту долго ли изобидеть.
"Well, I see you can rely on yourself!"
— Нет, ты, видно, уверен в себе!
"I rely upon you, sir, and not very much on myself...."
— Я, сударь, в вас уверен, а не то чтоб оченно в себе.
"I've no need of you at all. I've told you so already."
— Не нужен ты мне совсем, я сказал!
"But I have need, that's how it is! I shall wait for you on the way back. There's nothing for it." "I give you my word of honour if I meet you I'll tie you up."
— Да вы-то мне нужны, сударь, вот что-с. Подожду вас на обратном пути, так уж и быть. — Честное слово даю: коли встречу — свяжу.
"Well, I'll get a belt ready for you to tie me with. A lucky journey to you, sir. You kept the helpless snug under your umbrella. For that alone I'll be grateful to you to my dying day." He fell behind. Nikolay Vsyevolodovitch walked on to his destination, feeling disturbed. This man who had dropped from the sky was absolutely convinced that he was indispensable to him, Stavrogin, and was in insolent haste to tell him so. He was being treated unceremoniously all round. But it was possible, too, that the tramp had not been altogether lying, and had tried to force his services upon him on his own initiative, without Pyotr Stepanovitch's knowledge, and that would be more curious still.
— Так я уж и кушачок приготовлю-с. Счастливого пути, сударь, всё под зонтиком сироту обогрели, на одном этом по гроб жизни благодарны будем. Он отстал. Николай Всеволодович дошел до места озабоченный. Этот с неба упавший человек совершенно был убежден в своей для него необходимости и слишком нагло спешил заявить об этом. Вообще с ним не церемонились. Но могло быть и то, что бродяга не всё лгал и напрашивался на службу в самом деле только от себя, и именно потихоньку от Петра Степановича; а уж это было всего любопытнее.