The house which Nikolay Vsyevolodovitch had reached stood alone in a deserted lane between fences, beyond which market gardens stretched, at the very end of the town. It was a very solitary little wooden house, which was only just built and not yet weather-boarded. In one of the little windows the shutters were not yet closed, and there was a candle standing on the window-ledge, evidently as a signal to the late guest who was expected that night. Thirty paces away Stavrogin made out on the doorstep the figure of a tall man, evidently the master of the house, who had come out to stare impatiently up the road. He heard his voice, too, impatient and, as it were, timid.
Дом, до которого дошел Николай Всеволодович, стоял в пустынном закоулке между заборами, за которыми тянулись огороды, буквально на самом краю города. Это был совсем уединенный небольшой деревянный домик, только что отстроенный и еще не обшитый тесом. В одном из окошек ставни были нарочно не заперты и на подоконнике стояла свеча — видимо, с целью служить маяком ожидаемому на сегодня позднему гостю. Шагов еще за тридцать Николай Всеволодович отличил стоявшую на крылечке фигуру высокого ростом человека, вероятно хозяина помещения, вышедшего в нетерпении посмотреть на дорогу. Послышался и голос его, нетерпеливый и как бы робкий:
"Is that you? You?"
— Это вы-с? Вы-с?
"Yes," responded Nikolay Vsyevolodovitch, but not till he had mounted the steps and was folding up his umbrella.
— Я,— отозвался Николай Всеволодович, не раньше как совсем дойдя до крыльца и свертывая зонтик.
"At last, sir." Captain Lebyadkin, for it was he, ran fussily to and fro. "Let me take your umbrella, please. It's very wet; I'll open it on the floor here, in the corner. Please walk in. Please walk in."
— Наконец-то-с! — затоптался и засуетился капитан Лебядкин,— это был он,— пожалуйте зонтичек; очень мокро-с; я его разверну здесь на полу в уголку, милости просим, милости просим.
The door was open from the passage into a room that was lighted by two candles.
Дверь из сеней в освещенную двумя свечами комнату была отворена настежь.
"If it had not been for your promise that you would certainly come, I should have given up expecting you."
— Если бы только не ваше слово о несомненном прибытии, то перестал бы верить.
"A quarter to one," said Nikolay Vsyevolodovitch, looking at his watch, as he went into the room.
— Три четверти первого,— посмотрел на часы Николай Всеволодович, вступая в комнату.
"And in this rain; and such an interesting distance. I've no clock... and there are nothing but market-gardens round me... so that you fall behind the times. Not that I murmur exactly; for I dare not, I dare not, but only because I've been devoured with impatience all the week... to have things settled at last."
— И при этом дождь и такое интересное расстояние... Часов у меня нет, а из окна одни огороды, так что .. отстаешь от событий... но, собственно, не в ропот, потому и не смею, не смею, а единственно лишь от нетерпения, снедаемого всю неделю, чтобы наконец... разрешиться.
"To hear my fate, Nikolay Vsyevolodovitch. Please sit down."
— Судьбу свою услыхать, Николай Всеволодович. Милости просим.
He bowed, pointing to a seat by the table, before the sofa.
Он склонился, указывая на место у столика пред диваном.
Nikolay Vsyevolodovitch looked round. The room was tiny and low-pitched. The furniture consisted only of the most essential articles, plain wooden chairs and a sofa, also newly made without covering or cushions. There were two tables of limewood; one by the sofa, and the other in the corner was covered with a table-cloth, laid with things over which a clean table-napkin had been thrown. And, indeed, the whole room was obviously kept extremely clean. Captain Lebyadkin had not been drunk for eight days. His face looked bloated and yellow. His eyes looked uneasy, inquisitive, and obviously bewildered. It was only too evident that he did not know what tone he could adopt, and what line it would be most advantageous for him to take.
Николай Всеволодович осмотрелся; комната была крошечная, низенькая; мебель самая необходимая, стулья и диван деревянные, тоже совсем новой поделки, без обивки и без подушек, два липовые столика, один у дивана, а другой в углу, накрытый скатертью, чем-то весь заставленный и прикрытый сверху чистейшею салфеткой. Да и вся комната содержалась, по-видимому, в большой чистоте. Капитан Лебядкин дней уже восемь не был пьян; лицо его как-то отекло и пожелтело, взгляд был беспокойный, любопытный и очевидно недоумевающий: слишком заметно было, что он еще сам не знает, каким тоном ему можно заговорить и в какой всего выгоднее было бы прямо попасть.
"Here," he indicated his surroundings, "I live like Zossima. Sobriety, solitude, and poverty--the vow of the knights of old."
— Вот-с,— указал он кругом,— живу Зосимой. Трезвость, уединение и нищета — обет древних рыцарей.
"You imagine that the knights of old took such vows?"
— Вы полагаете, что древние рыцари давали такие обеты?
"Perhaps I'm mistaken. Alas! I have no culture. I've ruined all. Believe me, Nikolay Vsyevolodovitch, here first I have recovered from shameful propensities--not a glass nor a drop! I have a home, and for six days past I have experienced a conscience at ease. Even the walls smell of resin and remind me of nature. And what have I been; what was I? 'At night without a bed I wander And my tongue put out by day...' to use the words of a poet of genius. But you're wet through.... Wouldn't you like some tea?"
— Может быть, сбился? Увы, мне нет развития! Все погубил! Верите ли, Николай Всеволодович, здесь впервые очнулся от постыдных пристрастий — ни рюмки, ни капли! Имею угол и шесть дней ощущаю благоденствие совести. Даже стены пахнут смолой, напоминая природу А что я был, чем я был? по гениальному выражению поэта! Но... вы так обмокли... Не угодно ли будет чаю?
"Don't trouble."
— Не беспокойтесь.
"The samovar has been boiling since eight o'clock, but it went out at last like everything in this world. The sun, too, they say, will go out in its turn. But if you like I'll get up the samovar. Agafya is not asleep."
— Самовар кипел с восьмого часу, но... потух... как и все в мире. И солнце, говорят, потухнет в свою очередь... Впрочем, если надо, я сочиню. Агафья не спит.
"Tell me, Marya Timofyevna..."
— Скажите, Марья Тимофеевна...
"She's here, here," Lebyadkin replied at once, in a whisper. "Would you like to have a look at her?" He pointed to the closed door to the next room.
— Здесь, здесь,— тотчас же подхватил Лебядкин шепотом,— угодно будет взглянуть? — указал он на припертую дверь в другую комнату.
"She's not asleep?"
— Не спит?
"Oh, no, no. How could she be? On the contrary, she's been expecting you all the evening, and as soon as she heard you were coming she began making her toilet." He was just twisting his mouth into a jocose smile, but he instantly checked himself.
— О нет, нет, возможно ли? Напротив, еще с самого вечера ожидает и, как только узнала давеча, тотчас же сделала туалет,— скривил было он рот в шутливую улыбочку, но мигом осекся.
"How is she, on the whole?" asked Nikolay Vsyevolodovitch, frowning.
— Как она вообще? — нахмурясь, спросил Николай Всеволодович.
"On the whole? You know that yourself, sir." He shrugged his shoulders commiseratingly. "But just now... just now she's telling her fortune with cards...." "Very good. Later on. First of all I must finish with you."
— Вообще? Сами изволите знать (он сожалительно вскинул плечами), а теперь... теперь сидит в карты гадает... — Хорошо, потом; сначала надо кончить с вами.
Nikolay Vsyevolodovitch settled himself in a chair. The captain did not venture to sit down on the sofa, but at once moved up another chair for himself, and bent forward to listen, in a tremor of expectation.
Николай Всеволодович уселся на стул. Капитан не посмел уже сесть на диване, а тотчас же придвинул себе другой стул и в трепетном ожидании принагнулся слушать.
"What have you got there under the table-cloth?" asked Nikolay Vsyevolodovitch, suddenly noticing it.
— Это что ж у вас там в углу под скатертью? — вдруг обратил внимание Николай Всеволодович.
"That?" said Lebyadkin, turning towards it also. "That's from your generosity, by way of house-warming, so to say; considering also the length of the walk, and your natural fatigue," he sniggered ingratiatingly. Then he got up on tiptoe, and respectfully and carefully lifted the table-cloth from the table in the corner. Under it was seen a slight meal: ham, veal, sardines, cheese, a little green decanter, and a long bottle of Bordeaux. Everything had been laid neatly, expertly, and almost daintily.
— Это-с? — повернулся тоже и Лебядкин.— Это от ваших же щедрот, в виде, так сказать, новоселья, взяв тоже во внимание дальнейший путь и естественную усталость,— умилительно подхихикнул он, затем встал с места и на цыпочках, почтительно и осторожно снял со столика в углу скатерть. Под нею оказалась приготовленная закуска: ветчина, телятина, сардины, сыр, маленький зеленоватый графинчик и длинная бутылка бордо; всё было улажено чисто, с знанием дела и почти щегольски.
"Was that your effort?"
— Это вы хлопотали?
"Yes, sir. Ever since yesterday I've done my best, and all to do you honour.... Marya Timofyevna doesn't trouble herself, as you know, on that score. And what's more its all from your liberality, your own providing, as you're the master of the house and not I, and I'm only, so to say, your agent. All the same, all the same, Nikolay Vsyevolodovitch, all the same, in spirit, I'm independent! Don't take away from me this last possession!" he finished up pathetically.
— Я-с. Еще со вчерашнего дня, и всё, что мог, чтобы сделать честь... Марья же Тимофеевна на этот счет, сами знаете, равнодушна. А главное, от ваших щедрот, ваше собственное, так как вы здесь хозяин, а не я, а я, так сказать, в виде только вашего приказчика, ибо все-таки, все-таки, Николай Всеволодович, все-таки духом я независим! Не отнимите же вы это последнее достояние мое! — докончил он умилительно.
"H'm! You might sit down again."
— Гм!.. вы бы сели опять.
"Gra-a-teful, grateful, and independent." He sat down. "Ah, Nikolay Vsyevolodovitch, so much has been fermenting in this heart that I have not known how to wait for your coming. Now you will decide my fate, and... that unhappy creature's, and then... shall I pour out all I feel to you as I used to in old days, four years ago? You deigned to listen to me then, you read my verses.... They might call me your Falstaff from Shakespeare in those days, but you meant so much in my life! I have great terrors now, and it's only to you I look for counsel and light. Pyotr Stepanovitch is treating me abominably!"
— Блага-а-дарен, благодарен и независим! (Он сел). Ах, Николай Всеволодович, в этом сердце накипело столько, что я не знал, как вас и дождаться! Вот вы теперь разрешите судьбу мою и... той несчастной, а там... там, как бывало прежде, в старину, изолью пред вами всё, как четыре года назад! Удостоивали же вы меня тогда слушать, читали строфы... Пусть меня тогда называли вашим Фальстафом из Шекспира, но вы значили столько в судьбе моей!.. Я же имею теперь великие страхи, и от вас одного только и жду и совета и света. Петр Степанович ужасно поступает со мной!
Nikolay Vsyevolodovitch listened with interest, and looked at him attentively. It was evident that though Captain Lebyadkin had left off drinking he was far from being in a harmonious state of mind. Drunkards of many years' standing, like Lebyadkin, often show traces of incoherence, of mental cloudiness, of something, as it were, damaged, and crazy, though they may deceive, cheat, and swindle, almost as well as anybody if occasion arises.
Николай Всеволодович любопытно слушал и пристально вглядывался. Очевидно, капитан Лебядкин хоть и перестал пьянствовать, но все-таки находился далеко не в гармоническом состоянии. В подобных многолетних пьяницах утверждается под конец навсегда нечто нескладное, чадное, что-то как бы поврежденное и безумное, хотя, впрочем, они надувают, хитрят и плутуют почти не хуже других, если надо.
"I see that you haven't changed a bit in these four years and more, captain," said Nikolay Vsyevolodovitch, somewhat more amiably. "It seems, in fact, as though the second half of a man's life is usually made up of nothing but the habits he has accumulated during the first half."
— Я вижу, что вы вовсе не переменились, капитан, в эти с лишком четыре года,— проговорил как бы несколько ласковее Николай Всеволодович.— Видно, правда, что вся вторая половина человеческой жизни составляется обыкновенно из одних только накопленных в первую половину привычек.
"Grand words! You solve the riddle of life!" said the captain, half cunningly, half in genuine and unfeigned admiration, for he was a great lover of words. "Of all your sayings, Nikolay Vsyevolodovitch, I remember one thing above all; you were in Petersburg when you said it: 'One must really be a great man to be able to make a stand even against common sense.' That was it." "Yes, and a fool as well."
— Высокие слова! Вы разрешаете загадку жизни! — вскричал капитан, наполовину плутуя, а наполовину действительно в неподдельном восторге, потому что был большой любитель словечек — Из всех ваших слов, Николай Всеволодович, я запомнил одно по преимуществу, вы еще в Петербурге его высказали: «Нужно быть действительно великим человеком, чтобы суметь устоять даже против здравого смысла». Вот-с!
"A fool as well, maybe. But you've been scattering clever sayings all your life, while they.... Imagine Liputin, imagine Pyotr Stepanovitch saying anything like that! Oh, how cruelly Pyotr Stepanovitch has treated me!"
— Ну, равно и дураком. — Так-с, пусть и дураком, но вы всю жизнь вашу сыпали остроумием, а они? Пусть Липутин, пусть Петр Степанович хоть что-нибудь подобное изрекут! О, как жестоко поступал со мной Петр Степанович!..
"But how about yourself, captain? What can you say of your behaviour?"
— Но ведь и вы, однако же, капитан, как сами-то вы вели себя?
"Drunkenness, and the multitude of my enemies. But now that's all over, all over, and I have a new skin, like a snake. Do you know, Nikolay Vsyevolodovitch, I am making my will; in fact, I've made it already?"
— Пьяный вид и к тому же бездна врагов моих! Но теперь всё, всё проехало, и я обновляюсь, как змей. Николай Всеволодович, знаете ли, что я пишу мое завещание и что я уже написал его?
"That's interesting. What are you leaving, and to whom?"
— Любопытно. Что же вы оставляете и кому?
"To my fatherland, to humanity, and to the students. Nikolay Vsyevolodovitch, I read in the paper the biography of an American. He left all his vast fortune to factories and to the exact sciences, and his skeleton to the students of the academy there, and his skin to be made into a drum, so that the American national hymn might be beaten upon it day and night. Alas! we are pigmies in mind compared with the soaring thought of the States of North America. Russia is the play of nature but not of mind. If I were to try leaving my skin for a drum, for instance, to the Akmolinsky infantry regiment, in which I had the honour of beginning my service, on condition of beating the Russian national hymn upon it every day, in face of the regiment, they'd take it for liberalism and prohibit my skin... and so I confine myself to the students. I want to leave my skeleton to the academy, but on the condition though, on the condition that a label should be stuck on the forehead forever and ever, with the words: 'A repentant free-thinker.' There now!"
— Отечеству, человечеству и студентам. Николай Всеволодович, я прочел в газетах биографию об одном американце. Он оставил все свое огромное состояние на фабрики и на положительные науки, свой скелет студентам, в тамошнюю академию, а свою кожу на барабан, с тем чтобы денно и нощно выбивать на нем американский национальный гимн. Увы, мы пигмеи сравнительно с полетом мысли Северо-Американских Штатов; Россия есть игра природы, но не ума. Попробуй я завещать мою кожу на барабан, примерно в Акмолинский пехотный полк, в котором имел честь начать службу, с тем чтобы каждый день выбивать на нем пред полком русский национальный гимн, сочтут за либерализм, запретят мою кожу... и потому ограничился одними студентами. Хочу завещать мой скелет в академию, но с тем, с тем, однако, чтобы на лбу его был наклеен на веки веков ярлык со словами: «Раскаявшийся вольнодумец». Вот-с!
The captain spoke excitedly, and genuinely believed, of course, that there was something fine in the American will, but he was cunning too, and very anxious to entertain Nikolay Vsyevolodovitch, with whom he had played the part of a buffoon for a long time in the past. But the latter did not even smile, on the contrary, he asked, as it were, suspiciously:
Капитан говорил горячо и уже, разумеется, верил в красоту американского завещания, но он был и плут, и ему очень хотелось тоже рассмешить Николая Всеволодовича, у которого он прежде долгое время состоял в качестве шута. Но тот и не усмехнулся, а, напротив, как-то подозрительно спросил:
"So you intend to publish your will in your lifetime and get rewarded for it?"
— Вы, стало быть, намерены опубликовать ваше завещание при жизни и получить за него награду?
"And what if I do, Nikolay Vsyevolodovitch? What if I do?" said Lebyadkin, watching him carefully. "What sort of luck have I had? I've given up writing poetry, and at one time even you were amused by my verses, Nikolay Vsyevolodovitch. Do you remember our reading them over a bottle? But it's all over with my pen. I've written only one poem, like Gogol's 'The Last Story.' Do you remember he proclaimed to Russia that it broke spontaneously from his bosom? It's the same with me; I've sung my last and it's over."
— А хоть бы и так, Николай Всеволодович, хоть бы и так? — осторожно вгляделся Лебядкин.— Ведь судьба-то моя какова! Даже стихи перестал писать, а когда-то и вы забавлялись моими стишками, Николай Всеволодович, помните, за бутылкой? Но конец перу. Написал только одно стихотворение, как Гоголь «Последнюю по весть», помните, еще он возвещал России, что она «выпелась» из груди его. Так и я, пропел, и баста.
"What sort of poem?"
— Какое же стихотворение?
"'In case she were to break her leg.'"
— «В случае, если б она сломала ногу»!
That was all the captain was waiting for. He had an unbounded admiration for his own poems, but, through a certain cunning duplicity, he was pleased, too, that Nikolay Vsyevolodovitch always made merry over his poems, and sometimes laughed at them immoderately. In this way he killed two birds with one stone, satisfying at once his poetical aspirations and his desire to be of service; but now he had a third special and very ticklish object in view. Bringing his verses on the scene, the captain thought to exculpate himself on one point about which, for some reason, he always felt himself most apprehensive, and most guilty.
Того только и ждал капитан. Стихотворения свои он уважал и ценил безмерно, но тоже, по некоторой плутовской двойственности души, ему нравилось и то, что Николай Всеволодович всегда, бывало, веселился его стишками и хохотал над ними, иногда схватясь за бока. Таким образом достигались две цели — и поэтическая и служебная; но теперь была и третья, особенная и весьма щекотливая цель: капитан, выдвигая на сцену стихи, думал оправдать себя в одном пункте, которого почему-то всего более для себя опасался и в котором всего более ощущал себя провинившимся.
"'In case of her breaking her leg.' That is, of her riding on horseback. It's a fantasy, Nikolay Vsyevolodovitch, a wild fancy, but the fancy of a poet. One day I was struck by meeting a lady on horseback, and asked myself the vital question, 'What would happen then?' That is, in case of accident. All her followers turn away, all her suitors are gone. A pretty kettle of fish. Only the poet remains faithful, with his heart shattered in his breast, Nikolay Vsyevolodovitch. Even a louse may be in love, and is not forbidden by law. And yet the lady was offended by the letter and the verses. I'm told that even you were angry. Were you? I wouldn't believe in anything so grievous. Whom could I harm simply by imagination? Besides, I swear on my honour, Liputin kept saying, 'Send it, send it,' every man, however humble, has a right to send a letter! And so I sent it."
— «В случае, если б она сломала ногу», то есть в случае верховой езды. Фантазия, Николай Всеволодович, бред, но бред поэта: однажды был поражен, проходя, при встрече с наездницей и задал материальный вопрос: «Что бы тогда было?» — то есть в случае. Дело ясное: все искатели на попятный, все женихи прочь, морген фри, нос утри, один поэт остался бы верен с раздавленным в груди сердцем. Николай Всеволодович, даже вошь, и та могла бы быть влюблена, и той не запрещено законами. И, однако же, особа была обижена и письмом, и стихами. Даже вы, говорят, рассердились, так ли-с; это скорбно; не хотел даже верить. Ну, кому бы я мог повредить одним воображением? К тому же, честью клянусь, тут Липутин: «Пошли да пошли, всякий человек достоин права переписки»,— я и послал.
"You offered yourself as a suitor, I understand."
— Вы, кажется, предлагали себя в женихи?
"Enemies, enemies, enemies!"
— Враги, враги и враги!
"Repeat the verses," said Nikolay Vsyevolodovitch sternly.
— Скажите стихи,— сурово перебил Николай Всеволодович.
"Ravings, ravings, more than anything."
— Бред, бред прежде всего.
However, he drew himself up, stretched out his hand, and began:
Однако же он выпрямился, протянул руку и начал:
"With broken limbs my beauteous queen Is twice as charming as before, And, deep in love as I have been, To-day I love her even more." "Come, that's enough," said Nikolay Vsyevolodovitch, with a wave of his hand.
— Ну, довольно,— махнул рукой Николай Всеволодович.
"I dream of Petersburg," cried Lebyadkin, passing quickly to another subject, as though there had been no mention of verses. "I dream of regeneration.... Benefactor! May I reckon that you won't refuse the means for the journey? I've been waiting for you all the week as my sunshine."
— Мечтаю о Питере,— перескочил поскорее Лебядкин, как будто и не было никогда стихов,— мечтаю о возрождении... Благодетель! Могу ли рассчитывать, что не откажете в средствах к поездке? Я как солнца ожидал вас всю неделю.
"I'll do nothing of the sort. I've scarcely any money left. And why should I give you money?"
— Ну нет, уж извините, у меня совсем почти не осталось средств, да и зачем мне вам деньги давать?..
Nikolay Vsyevolodovitch seemed suddenly angry. Dryly and briefly he recapitulated all the captain's misdeeds; his drunkenness, his lying, his squandering of the money meant for Marya Timofyevna, his having taken her from the nunnery, his insolent letters threatening to publish the secret, the way he had behaved about Darya Pavlovna, and so on, and so on. The captain heaved, gesticulated, began to reply, but every time Nikolay Vsyevolodovitch stopped him peremptorily.
Николай Всеволодович как будто вдруг рассердился. Сухо и кратко перечислил он все преступления капитана: пьянство, вранье, трату денег, назначавшихся Марье Тимофеевне, то, что ее взяли из монастыря, дерзкие письма с угрозами опубликовать тайну, поступок с Дарьей Павловной и пр. , и пр. Капитан колыхался, жестикулировал, начинал возражать, но Николай Всеволодович каждый раз повелительно его останавливал.
"And listen," he observed at last, "you keep writing about 'family disgrace.' What disgrace is it to you that your sister is the lawful wife of a Stavrogin?"
— И позвольте,— заметил он наконец,— вы всё пишете о «фамильном позоре». Какой же позор для вас в том, что ваша сестра в законном браке со Ставрогиным?
"But marriage in secret, Nikolay Vsyevolodovitch--a fatal secret. I receive money from you, and I'm suddenly asked the question, 'What's that money for?' My hands are tied; I cannot answer to the detriment of my sister, to the detriment of the family honour."
— Но брак под спудом, Николай Всеволодович, брак под спудом, роковая тайна. Я получаю от вас деньги, и вдруг мне задают вопрос: за что эти деньги? Я связан и не могу отвечать, во вред сестре, во вред фамильному достоинству.
The captain raised his voice. He liked that subject and reckoned boldly upon it. Alas! he did not realise what a blow was in store for him. Calmly and exactly, as though he were speaking of the most everyday arrangement, Nikolay Vsyevolodovitch informed him that in a few days, perhaps even to-morrow or the day after, he intended to make his marriage known everywhere, "to the police as well as to local society." And so the question of family honour would be settled once for all, and with it the question of subsidy. The captain's eyes were ready to drop out of his head; he positively could not take it in. It had to be explained to him.
Капитан повысил тон: он любил эту тему и крепко на нее рассчитывал. Увы, он и не предчувствовал, как его огорошат. Спокойно и точно, как будто дело шло о самом обыденном домашнем распоряжении, Николай Всеволодович сообщил ему, что на днях, может быть даже завтра или послезавтра, он намерен свой брак сделать повсеместно известным, «как полиции, так и обществу», а стало быть, кончится сам собою и вопрос о фамильном достоинстве, а вместе с тем и вопрос о субсидиях. Капитан вытаращил глаза; он даже и не понял; надо было растолковать ему.
"But she is... crazy."
— Но ведь она... полоумная?
"I shall make suitable arrangements."
— Я сделаю такие распоряжения.
"But... how about your mother?"
— Но... как же ваша родительница?
"Well, she must do as she likes."
— Ну, уж это как хочет.
"But will you take your wife to your house?"
— Но ведь вы введете же вашу супругу в ваш дом?
"Perhaps so. But that is absolutely nothing to do with you and no concern of yours."
— Может быть и да. Впрочем, это в полном смысле не ваше дело и до вас совсем не относится.
"No concern of mine!" cried the captain. "What about me then?"
— Как не относится! — вскричал капитан.— А я-то как же?
"Well, certainly you won't come into my house."
— Ну, разумеется, вы не войдете в дом.
"But, you know, I'm a relation."
— Да ведь я же родственник.
"One does one's best to escape from such relations. Why should I go on giving you money then? Judge for yourself."
— От таких родственников бегут. Зачем мне давать вам тогда деньги, рассудите сами?
"Nikolay Vsyevolodovitch, Nikolay Vsyevolodovitch, this is impossible. You will think better of it, perhaps? You don't want to lay hands upon.... What will people think? What will the world say?"
— Николай Всеволодович, Николай Всеволодович, этого быть не может, вы, может быть, еще рассудите, вы не захотите наложить руки... что подумают, что скажут в свете?
"Much I care for your world. I married your sister when the fancy took me, after a drunken dinner, for a bet, and now I'll make it public... since that amuses me now."
— Очень я боюсь вашего света. Женился же я тогда на вашей сестре, когда захотел, после пьяного обеда, из-за пари на вино, а теперь вслух опубликую об этом... если это меня теперь тешит?
He said this with a peculiar irritability, so that Lebyadkin began with horror to believe him.
Он произнес это как-то особенно раздражительно, так что Лебядкин с ужасом начал верить.
"But me, me? What about me? I'm what matters most!... Perhaps you're joking, Nikolay Vsyevolodovitch?"
— Но ведь я, я-то как, главное ведь тут я!.. Вы, может быть, шутите-с, Николай Всеволодович?
"No, I'm not joking."
— Нет, не шучу.
"As you will, Nikolay Vsyevolodovitch, but I don't believe you.... Then I'll take proceedings."
— Воля ваша, Николай Всеволодович, а я вам не верю... тогда я просьбу подам.
"You're fearfully stupid, captain."
— Вы ужасно глупы, капитан.
"Maybe, but this is all that's left me," said the captain, losing his head completely. "In old days we used to get free quarters, anyway, for the work she did in the 'corners.' But what will happen now if you throw me over altogether?"
— Пусть, но ведь это всё, что мне остается! — сбился совсем капитан.— Прежде за ее службу там в углах по крайней мере нам квартиру давали, а теперь что же будет, если вы меня совсем бросите?
"But you want to go to Petersburg to try a new career. By the way, is it true what I hear, that you mean to go and give information, in the hope of obtaining a pardon, by betraying all the others?"
— Ведь хотите же вы ехать в Петербург переменять карьеру. Кстати, правда, я слышал, что вы намерены ехать с доносом, в надежде получить прощение, объявив всех других?
The captain stood gaping with wide-open eyes, and made no answer.
Капитан разинул рот, выпучил глаза и не отвечал.
"Listen, captain," Stavrogin began suddenly, with great earnestness, bending down to the table. Until then he had been talking, as it were, ambiguously, so that Lebyadkin, who had wide experience in playing the part of buffoon, was up to the last moment a trifle uncertain whether his patron were really angry or simply putting it on; whether he really had the wild intention of making his marriage public, or whether he were only playing. Now Nikolay Vsyevolodovitch's stern expression was so convincing that a shiver ran down the captain's back. "Listen, and tell the truth, Lebyadkin. Have you betrayed anything yet, or not? Have you succeeded in doing anything really? Have you sent a letter to somebody in your foolishness?"
— Слушайте, капитан,— чрезвычайно серьезно заговорил вдруг Ставрогин, принагнувшись к столу. До сих пор он говорил как-то двусмысленно, так что Лебядкин, искусившийся в роли шута, до последнего мгновения все-таки был капельку неуверен: сердится ли его барин в самом деле или только подшучивает, имеет ли в самом деле дикую мысль объявить о браке или только играет? Теперь же необыкновенно строгий вид Николая Всеволодовича до того был убедителен, что даже озноб пробежал по спине капитана.— Слушайте и говорите правду, Лебядкин: донесли вы о чем-нибудь или еще нет? Успели вы что-нибудь в самом деле сделать? Не послали ли какого-нибудь письма по глупости?
"No, I haven't... and I haven't thought of doing it," said the captain, looking fixedly at him.
— Нет-с, ничего не успел и... не думал,— неподвижно смотрел капитан.
"That's a lie, that you haven't thought of doing it. That's what you're asking to go to Petersburg for. If you haven't written, have you blabbed to anybody here? Speak the truth. I've heard something."
— Ну, вы лжете, что не думали. Вы в Петербург для того и проситесь. Если не писали, то не сболтнули ли чего-нибудь кому-нибудь здесь? Говорите правду, я кое— что слышал.
"When I was drunk, to Liputin. Liputin's a traitor. I opened my heart to him," whispered the poor captain.
— В пьяном виде Липутину. Липутин изменник. Я открыл ему сердце,— прошептал бедный капитан.
"That's all very well, but there's no need to be an ass. If you had an idea you should have kept it to yourself. Sensible people hold their tongues nowadays; they don't go chattering."
— Сердце сердцем, но не надо же быть и дуралеем. Если у вас была мысль, то держали бы про себя; нынче умные люди молчат, а не разговаривают.
"Nikolay Vsyevolodovitch!" said the captain, quaking. "You've had nothing to do with it yourself; it's not you I've..."
— Николай Всеволодович! — задрожал капитан,— ведь вы сами ни в чем не участвовали, ведь я не на вас...
"Yes. You wouldn't have ventured to kill the goose that laid your golden eggs."
— Да уж на дойную свою корову вы бы не посмели доносить.
"Judge for yourself, Nikolay Vsyevolodovitch, judge for yourself," and, in despair, with tears, the captain began hurriedly relating the story of his life for the last four years. It was the most stupid story of a fool, drawn into matters that did not concern him, and in his drunkenness and debauchery unable, till the last minute, to grasp their importance. He said that before he left Petersburg 'he had been drawn in, at first simply through friendship, like a regular student, although he wasn't a student,' and knowing nothing about it, 'without being guilty of anything,' he had scattered various papers on staircases, left them by dozens at doors, on bell-handles, had thrust them in as though they were newspapers, taken them to the theatre, put them in people's hats, and slipped them into pockets. Afterwards he had taken money from them, 'for what means had I?' He had distributed all sorts of rubbish through the districts of two provinces. "Oh, Nikolay Vsyevolodovitch!" he exclaimed, "what revolted me most was that this was utterly opposed to civic, and still more to patriotic laws. They suddenly printed that men were to go out with pitchforks, and to remember that those who went out poor in the morning might go home rich at night. Only think of it! It made me shudder, and yet I distributed it. Or suddenly five or six lines addressed to the whole of Russia, apropos of nothing, 'Make haste and lock up the churches, abolish God, do away with marriage, destroy the right of inheritance, take up your knives,' that's all, and God knows what it means. I tell you, I almost got caught with this five-line leaflet. The officers in the regiment gave me a thrashing, but, bless them for it, let me go. And last year I was almost caught when I passed off French counterfeit notes for fifty roubles on Korovayev, but, thank God, Korovayev fell into the pond when he was drunk, and was drowned in the nick of time, and they didn't succeed in tracking me. Here, at Virginsky's, I proclaimed the freedom of the communistic life. In June I was distributing manifestoes again in X district. They say they will make me do it again.... Pyotr Stepanovitch suddenly gave me to understand that I must obey; he's been threatening me a long time. How he treated me that Sunday! Nikolay Vsyevolodovitch, I am a slave, I am a worm, but not a God, which is where I differ from Derzhavin.* But I've no income, no income!" * The reference is to a poem of Derzhavin's.
— Николай Всеволодович, посудите, посудите!..— и в отчаянии, в слезах капитан начал торопливо излагать свою повесть за все четыре года. Это была глупейшая повесть о дураке, тянувшемся не в свое дело и почти не понимавшем его важности до самой последней минуты, за пьянством и за гульбой. Он рассказал, что еще в Петербурге «увлекся спервоначалу, просто по дружбе, как верный студент, хотя и не будучи студентом», и, не зная ничего, «ни в чем не повинный», разбрасывал разные бумажки на лестницах, оставлял десятками у дверей, у звонков, засовывал вместо газет, в театр проносил, в шляпы совал, в карманы пропускал. А потом и деньги стал от них получать, «потому что средства-то, средства-то мои каковы-с!». В двух губерниях по уездам разбрасывал «всякую дрянь».— О, Николай Всеволодович,— восклицал он,— всего более возмущало меня, что это совершенно противно гражданским и преимущественно отечественным законам! Напечатано вдруг, чтобы выходили с вилами и чтобы помнили, что кто выйдет поутру бедным, может вечером воротиться домой богатым,— подумайте-с! Самого содрогание берет, а разбрасываю. Или вдруг пять-шесть строк ко всей России, ни с того ни с сего: «Запирайте скорее церкви, уничтожайте бога, нарушайте браки, уничтожайте права наследства, берите ножи», и только, и черт знает что дальше. Вот с этою бумажкой, с пятистрочною-то, я чуть не попался, в полку офицеры поколотили, да, дай бог здоровья, выпустили. А там прошлого года чуть не захватили, как я пятидесятирублевые французской подделки Короваеву передал; да, слава богу, Короваев как раз пьяный в пруду утонул к тому времени, и меня не успели изобличить. Здесь у Виргинского провозглашал свободу социальной жены. В июне месяце опять в — ском уезде разбрасывал. Говорят, еще заставят... Петр Степанович вдруг дает знать, что я должен слушаться; давно уже угрожает. Ведь как он в воскресенье тогда поступил со мной! Николай Всеволодович, я раб, я червь, но не бог, тем только и отличаюсь от Державина. Но ведь средства-то, средства-то мои каковы!
Nikolay Vsyevolodovitch heard it all with curiosity.
Николай Всеволодович прослушал всё любопытно.
"A great deal of that I had heard nothing of," he said. "Of course, anything may have happened to you.... Listen," he said, after a minute's thought. "If you like, you can tell them, you know whom, that Liputin was lying, and that you were only pretending to give information to frighten me, supposing that I, too, was compromised, and that you might get more money out of me that way.... Do you understand?"
— Многого я вовсе не знал,— сказал он,— разумеется, с вами всё могло случиться... Слушайте,— сказал он, подумав,— если хотите, скажите им, ну, там кому знаете, что Липутин соврал и что вы только меня попугать доносом собирались, полагая, что я тоже скомпрометирован, и чтобы с меня таким образом больше денег взыскать... Понимаете?
"Dear Nikolay Vsyevolodovitch, is it possible that there's such a danger hanging over me? I've been longing for you to come, to ask you."
— Николай Всеволодович, голубчик, неужто же мне угрожает такая опасность? Я только вас и ждал, чтобы вас спросить.
Nikolay Vsyevolodovitch laughed.
Николай Всеволодович усмехнулся.
"They certainly wouldn't let you go to Petersburg, even if I were to give you money for the journey.... But it's time for me to see Marya Timofyevna." And he got up from his chair.
— В Петербург вас, конечно, не пустят, хотя б я вам и дал денег на поездку... а впрочем, к Марье Тимофеевне пора,— и он встал со стула.
"Nikolay Vsyevolodovitch, but how about Marya Timofyevna?"
— Николай Всеволодович, а как же с Марьей-то Тимофеевной?
"Why, as I told you."
— Да так, как я сказывал.
"Can it be true?"
— Неужто и это правда?
"You still don't believe it?"
— Вы всё не верите?
"Will you really cast me off like an old worn-out shoe?"
— Неужели вы меня так и сбросите, как старый изношенный сапог?
"I'll see," laughed Nikolay Vsyevolodovitch. "Come, let me go."
— Я посмотрю,— засмеялся Николай Всеволодович,— ну, пустите.
"Wouldn't you like me to stand on the steps... for fear I might by chance overhear something... for the rooms are small?"
— Не прикажете ли, я на крылечке постою-с... чтобы как-нибудь невзначай чего не подслушать... потому что комнатки крошечные.
"That's as well. Stand on the steps. Take my umbrella."
— Это дело; постойте на крыльце. Возьмите зонтик.
"Your umbrella.... Am I worth it?" said the captain over-sweetly.
— Зонтик ваш... стоит ли для меня-с? — пересластил капитан.
"Anyone is worthy of an umbrella."
— Зонтика всякий стоит.
"At one stroke you define the minimum of human rights...." But he was by now muttering mechanically. He was too much crushed by what he had learned, and was completely thrown out of his reckoning. And yet almost as soon as he had gone out on to the steps and had put up the umbrella, there his shallow and cunning brain caught again the ever-present, comforting idea that he was being cheated and deceived, and if so they were afraid of him, and there was no need for him to be afraid.
— Разом определяете minimum прав человеческих... Но он уже лепетал машинально; он слишком был подавлен известиями и сбился с последнего толку. И, однако же, почти тотчас же, как вышел на крыльцо и распустил над собой зонтик, стала наклевываться в легкомысленной и плутоватой голове его опять всегдашняя успокоительная мысль, что с ним хитрят и ему лгут, а коли так, то не ему бояться, а его боятся.
"If they're lying and deceiving me, what's at the bottom of it?" was the thought that gnawed at his mind. The public announcement of the marriage seemed to him absurd. "It's true that with such a wonder-worker anything may come to pass; he lives to do harm. But what if he's afraid himself, since the insult of Sunday, and afraid as he's never been before? And so he's in a hurry to declare that he'll announce it himself, from fear that I should announce it. Eh, don't blunder, Lebyadkin! And why does he come on the sly, at night, if he means to make it public himself? And if he's afraid, it means that he's afraid now, at this moment, for these few days.... Eh, don't make a mistake, Lebyadkin!
«Если лгут и хитрят, то в чем тут именно штука?» — скреблось в его голове. Провозглашение брака ему казалось нелепостью: «Правда, с таким чудотворцем всё сде-ется; для зла людям живет. Ну, а если сам боится, с воскресного-то афронта, да еще так, как никогда? Вот и прибежал уверять, что сам провозгласит, от страха, чтоб я не провозгласил. Эй, не промахнись, Лебядкин! И к чему приходить ночью, крадучись, когда сам желает огласки? А если боится, то, значит, теперь боится, именно сейчас, именно за эти несколько дней... Эй, не свернись, Лебядкин!..
"He scares me with Pyotr Stepanovitch. Oy, I'm frightened, I'm frightened! Yes, this is what's so frightening! And what induced me to blab to Liputin. Goodness knows what these devils are up to. I never can make head or tail of it. Now they are all astir again as they were five years ago. To whom could I give information, indeed? 'Haven't I written to anyone in my foolishness?' H'm! So then I might write as though through foolishness? Isn't he giving me a hint? 'You're going to Petersburg on purpose.' The sly rogue. I've scarcely dreamed of it, and he guesses my dreams. As though he were putting me up to going himself. It's one or the other of two games he's up to. Either he's afraid because he's been up to some pranks himself... or he's not afraid for himself, but is simply egging me on to give them all away! Ach, it's terrible, Lebyadkin! Ach, you must not make a blunder!"
Пугает Петром Степановичем. Ой, жутко, ой, жутко; нет, вот тут так жутко! И дернуло меня сболтнуть Липутину. Черт знает что затевают эти черти, никогда не мог разобрать. Опять заворочались, как пять лет назад. Правда, кому бы я донес? „Не написали ли кому по глупости?“. Гм. Стало быть, можно написать, под видом как бы глупости? Уж не совет ли дает? „Вы в Петербург затем едете“. Мошенник, мне только приснилось, а уж он и сон отгадал! Точно сам подталкивает ехать. Тут две штуки наверно, одна аль другая: или опять-таки сам боится, потому что накуролесил, или... или ничего не боится сам, а только подталкивает, чтоб я на них всех донес! Ох, жутко Лебядкин, ох, как бы не промахнуться!..».
He was so absorbed in thought that he forgot to listen. It was not easy to hear either. The door was a solid one, and they were talking in a very low voice. Nothing reached the captain but indistinct sounds. He positively spat in disgust, and went out again, lost in thought, to whistle on the steps.
Он до того задумался, что позабыл и подслушивать. Впрочем, подслушать было трудно; дверь была толстая, одностворчатая, а говорили очень негромко; доносились какие-то неясные звуки. Капитан даже плюнул и вышел опять, в задумчивости, посвистать на крыльцо.