Marya Timofyevna's room was twice as large as the one occupied by the captain, and furnished in the same rough style; but the table in front of the sofa was covered with a gay-coloured table-cloth, and on it a lamp was burning. There was a handsome carpet on the floor. The bed was screened off by a green curtain, which ran the length of the room, and besides the sofa there stood by the table a large, soft easy chair, in which Marya Timofyevna never sat, however. In the corner there was an ikon as there had been in her old room, and a little lamp was burning before it, and on the table were all her indispensable properties. The pack of cards, the little looking-glass, the song-book, even a milk loaf. Besides these there were two books with coloured pictures--one, extracts from a popular book of travels, published for juvenile reading, the other a collection of very light, edifying tales, for the most part about the days of chivalry, intended for Christmas presents or school reading. She had, too, an album of photographs of various sorts. Marya Timofyevna was, of course, expecting the visitor, as the captain had announced. But when Nikolay Vsyevolodovitch went in, she was asleep, half reclining on the sofa, propped on a woolwork cushion. Her visitor closed the door after him noiselessly, and, standing still, scrutinised the sleeping figure.
Комната Марьи Тимофеевны была вдвое более той, которую занимал капитан, и меблирована такою же топорною мебелью; но стол пред диваном был накрыт цветною нарядною скатертью; на нем горела лампа; по всему полу был разостлан прекрасный ковер; кровать была отделена длинною, во всю комнату, зеленою занавесью, и, кроме того, у стола находилось одно большое мягкое кресло, в которое, однако, Марья Тимофеевна не садилась. В углу, как и в прежней квартире, помещался образ, с зажженною пред ним лампадкой, а на столе разложены были все те же необходимые вещицы: колода карт, зеркальце, песенник, даже сдобная булочка. Сверх того, явились две книжки с раскрашенными картинками, одна — выдержки из одного популярного путешествия, приспособленные для отроческого возраста, другая — сборник легоньких нравоучительных и большею частию рыцарских рассказов, предназначенный для елок и институтов. Был еще альбом разных фотографий Марья Тимофеевна, конечно, ждала гостя, как и предварил капитан; но когда Николай Всеволодович к ней вошел, она спала, полулежа на диване, склонившись на гарусную подушку. Гость неслышно притворил за собою дверь и, не сходя с места, стал рассматривать спящую.
The captain had been romancing when he told Nikolay Vsyevolodovitch she had been dressing herself up. She was wearing the same dark dress as on Sunday at Varvara Petrovna's. Her hair was done up in the same little close knot at the back of her head; her long thin neck was exposed in the same way. The black shawl Varvara Petrovna had given her lay carefully folded on the sofa. She was coarsely rouged and powdered as before. Nikolay Vsyevolodovitch did not stand there more than a minute. She suddenly waked up, as though she were conscious of his eyes fixed upon her; she opened her eyes, and quickly drew herself up. But something strange must have happened to her visitor: he remained standing at the same place by the door. With a fixed and searching glance he looked mutely and persistently into her face. Perhaps that look was too grim, perhaps there was an expression of aversion in it, even a malignant enjoyment of her fright--if it were not a fancy left by her dreams; but suddenly, after almost a moment of expectation, the poor woman's face wore a look of absolute terror; it twitched convulsively; she lifted her trembling hands and suddenly burst into tears, exactly like a frightened child; in another moment she would have screamed. But Nikolay Vsyevolodovitch pulled himself together; his face changed in one instant, and he went up to the table with the most cordial and amiable smile.
Капитан прилгнул, сообщая о том, что она сделала туалет. Она была в том же темненьком платье, как и в воскресенье у Варвары Петровны. Точно так же были завязаны ее волосы в крошечный узелок на затылке; точно так же обнажена длинная и сухая шея. Подаренная Варварой Петровной черная шаль лежала, бережно сложенная, на диване. По-прежнему была она грубо набелена и нарумянена. Николай Всеволодович не простоял и минуты, она вдруг проснулась, точно почувствовав его взгляд над собою, открыла глаза и быстро выпрямилась. Но, должно быть, что-то странное произошло и с гостем: он продолжал стоять на том же месте у дверей; неподвижно и пронзительным взглядом, безмолвно и упорно всматривался в ее лицо. Может быть, этот взгляд был излишне суров, может быть, в нем выразилось отвращение, даже злорадное наслаждение ее испугом — если только не померещилось так со сна Марье Тимофеевне; но только вдруг, после минутного почти выжидания, в лице бедной женщины выразился совершенный ужас; по нем пробежали судороги, она подняла, сотрясая их, руки и вдруг заплакала, точь-в-точь как испугавшийся ребенок; еще мгновение, и она бы закричала. Но гость опомнился; в один миг изменилось его лицо, и он подошел к столу с самою приветливою и ласковою улыбкой.
"I'm sorry, Marya Timofyevna, I frightened you coming in suddenly when you were asleep," he said, holding out his hand to her.
— Виноват, напугал я вас, Марья Тимофеевна, нечаянным приходом, со сна,— проговорил он, протягивая ей руку.
The sound of his caressing words produced their effect. Her fear vanished, although she still looked at him with dismay, evidently trying to understand something. She held out her hands timorously also. At last a shy smile rose to her lips.
Звуки ласковых слов произвели свое действие, испуг исчез, хотя всё еще она смотрела с боязнию, видимо усиливаясь что-то понять. Боязливо протянула и руку. Наконец улыбка робко шевельнулась на ее губах.
"How do you do, prince?" she whispered, looking at him strangely.
— Здравствуйте, князь,— прошептала она, как-то странно в него вглядываясь.
"You must have had a bad dream," he went on, with a still more friendly and cordial smile.
— Должно быть, сон дурной видели? — продолжал он все приветливее и ласковее улыбаться.
"But how do you know that I was dreaming about that?" And again she began trembling, and started back, putting up her hand as though to protect herself, on the point of crying again. "Calm yourself. That's enough. What are you afraid of? Surely you know me?" said Nikolay Vsyevolodovitch, trying to soothe her; but it was long before he could succeed. She gazed at him dumbly with the same look of agonising perplexity, with a painful idea in her poor brain, and she still seemed to be trying to reach some conclusion. At one moment she dropped her eyes, then suddenly scrutinised him in a rapid comprehensive glance. At last, though not reassured, she seemed to come to a conclusion.
— А вы почему узнали, что я про это сон видела?.. И вдруг она опять задрожала и отшатнулась назад, подымая пред собой, как бы в защиту, руку и приготовляясь опять заплакать. — Оправьтесь, полноте, чего бояться, неужто вы меня не узнали? — уговаривал Николай Всеволодович, но на этот раз долго не мог уговорить; она молча смотрела на него, всё с тем же мучительным недоумением, с тяжелою мыслию в своей бедной голове и всё так же усиливаясь до чего-то додуматься. То потупляла глаза, то вдруг окидывала его быстрым, обхватывающим взглядом. Наконец не то что успокоилась, а как бы решилась.
"Sit down beside me, please, that I may look at you thoroughly later on," she brought out with more firmness, evidently with a new object. "But don't be uneasy, I won't look at you now. I'll look down. Don't you look at me either till I ask you to. Sit down," she added, with positive impatience.
— Садитесь, прошу вас, подле меня, чтобы можно было мне потом вас разглядеть,— произнесла она довольно твердо, с явною и какою-то новою целью.— А теперь не беспокойтесь, я и сама не буду глядеть на вас, а буду вниз смотреть. Не глядите и вы на меня до тех пор, пока я вас сама не попрошу. Садитесь же,— прибавила она даже с нетерпением.
A new sensation was obviously growing stronger and stronger in her.
Новое ощущение видимо овладевало ею всё более и более.
Nikolay Vsyevolodovitch sat down and waited. Rather a long silence followed.
Николай Всеволодович уселся и ждал; наступило довольно долгое молчание.
"H'm! It all seems so strange to me," she suddenly muttered almost disdainfully. "Of course I was depressed by bad dreams, but why have I dreamt of you looking like that?"
— Гм! Странно мне это всё,— пробормотала она вдруг чуть не брезгливо,— меня, конечно, дурные сны одолели; только вы-то зачем в этом самом виде приснились?
"Come, let's have done with dreams," he said impatiently, turning to her in spite of her prohibition, and perhaps the same expression gleamed for a moment in his eyes again. He saw that she several times wanted, very much in fact, to look at him again, but that she obstinately controlled herself and kept her eyes cast down.
— Ну, оставим сны,— нетерпеливо проговорил он, поворачиваясь к ней, несмотря на запрещение, и, может быть, опять давешнее выражение мелькнуло в его глазах. Он видел, что ей несколько раз хотелось, и очень бы, взглянуть на него, но что она упорно крепилась и смотрела вниз.
"Listen, prince," she raised her voice suddenly, "listen prince...."
— Слушайте, князь,— возвысила она вдруг голос,— слушайте, князь...
"Why do you turn away? Why don't you look at me? What's the object of this farce?" he cried, losing patience.
— Зачем вы отвернулись, зачем на меня не смотрите, к чему эта комедия? — вскричал он, не утерпев.
But she seemed not to hear him.
Но она как бы и не слыхала вовсе.
"Listen, prince," she repeated for the third time in a resolute voice, with a disagreeable, fussy expression. "When you told me in the carriage that our marriage was going to be made public, I was alarmed at there being an end to the mystery. Now I don't know. I've been thinking it all over, and I see clearly that I'm not fit for it at all. I know how to dress, and I could receive guests, perhaps. There's nothing much in asking people to have a cup of tea, especially when there are footmen. But what will people say though? I saw a great deal that Sunday morning in that house. That pretty young lady looked at me all the time, especially after you came in. It was you came in, wasn't it? Her mother's simply an absurd worldly old woman. My Lebyadkin distinguished himself too. I kept looking at the ceiling to keep from laughing; the ceiling there is finely painted. His mother ought to be an abbess. I'm afraid of her, though she did give me a black shawl. Of course, they must all have come to strange conclusions about me. I wasn't vexed, but I sat there, thinking what relation am I to them? Of course, from a countess one doesn't expect any but spiritual qualities; for the domestic ones she's got plenty of footmen; and also a little worldly coquetry, so as to be able to entertain foreign travellers. But yet that Sunday they did look upon me as hopeless. Only Dasha's an angel. I'm awfully afraid they may wound him by some careless allusion to me."
— Слушайте, князь,— повторила она в третий раз твердым голосом, с неприятною, хлопотливою миной в лице.— Как сказали вы мне тогда в карете, что брак будет объявлен, я тогда же испугалась, что тайна кончится. Теперь уж и не знаю; всё думала и ясно вижу, что совсем не гожусь. Нарядиться сумею, принять тоже, пожалуй, могу: эка беда на чашку чая пригласить, особенно коли есть лакеи. Но ведь все-таки как посмотрят со стороны. Я тогда, в воскресенье, многое в том доме утром разглядела. Эта барышня хорошенькая на меня всё время глядела, особенно когда вы вошли. Ведь это вы тогда вошли, а? Мать ее просто смешная светская старушонка. Мой Лебядкин тоже отличился; я, чтобы не рассмеяться, всё в потолок смотрела, хорошо там потолок расписан. Матери его игуменьей бы только быть; боюсь я ее, хоть и подарила черную шаль. Должно быть, все они аттестовали тогда меня с неожиданной стороны; я не сержусь, только сижу я тогда и думаю: какая я им родня? Конечно, с графини требуются только душевные качества,— потому что для хозяйственных у ней много лакеев,— да еще какое-нибудь светское кокетство, чтоб уметь принять иностранных путешественников. Но все-таки тогда в воскресенье они смотрели на меня с безнадежностью. Одна Даша ангел. Очень я боюсь, чтоб они не огорчили его как-нибудь неосторожным отзывом на мой счет.
"Don't be afraid, and don't be uneasy," said Nikolay Vsyevolodovitch, making a wry face.
— Не бойтесь и не тревожьтесь,— скривил рот Николай Всеволодович.
"However, that doesn't matter to me, if he is a little ashamed of me, for there will always be more pity than shame, though it differs with people, of course. He knows, to be sure, that I ought rather to pity them than they me."
— Впрочем, ничего мне это не составит, если ему и стыдно за меня будет немножко, потому тут всегда больше жалости, чем стыда, судя по человеку конечно. Ведь он знает, что скорей мне их жалеть, а не им меня.
"You seem to be very much offended with them, Marya Timofyevna?"
— Вы, кажется, очень обиделись на них, Марья Тимофеевна?
"I? Oh, no," she smiled with simple-hearted mirth. "Not at all. I looked at you all, then. You were all angry, you were all quarrelling. They meet together, and they don't know how to laugh from their hearts. So much wealth and so little gaiety. It all disgusts me. Though I feel for no one now except myself."
— Кто, я? нет,— простодушно усмехнулась она.— Совсем-таки нет. Посмотрела я на вас всех тогда: все-то вы сердитесь, все-то вы перессорились; сойдутся и посмеяться по душе не умеют. Столько богатства и так мало веселья — гнусно мне это всё. Мне, впрочем, теперь никого не жалко, кроме себя самой.
"I've heard that you've had a hard life with your brother without me?"
— Я слышал, вам с братом худо было жить без меня?
"Who told you that? It's nonsense. It's much worse now. Now my dreams are not good, and my dreams are bad, because you've come. What have you come for, I'd like to know. Tell me please?"
— Это кто вам сказал? Вздор; теперь хуже гораздо; теперь сны нехороши, а сны нехороши стали потому, что вы приехали. Вы-то, спрашивается, зачем появились, скажите, пожалуйста?
"Wouldn't you like to go back into the nunnery?"
— А не хотите ли опять в монастырь?
"I knew they'd suggest the nunnery again. Your nunnery is a fine marvel for me! And why should I go to it? What should I go for now? I'm all alone in the world now. It's too late for me to begin a third life."
— Ну, я так и предчувствовала, что они опять монастырь предложат! Эка невидаль мне ваш монастырь! Да и зачем я в него пойду, с чем теперь войду? Теперь уж одна-одинешенька! Поздно мне третью жизнь начинать.
"You seem very angry about something. Surely you're not afraid that I've left off loving you?"
— Вы за что-то очень сердитесь, уж не боитесь ли, что я вас разлюбил?
"I'm not troubling about you at all. I'm afraid that I may leave off loving somebody."
— Об вас я и совсем не забочусь. Я сама боюсь, чтобы кого очень не разлюбить.
She laughed contemptuously.
Она презрительно усмехнулась.
"I must have done him some great wrong," she added suddenly, as it were to herself, "only I don't know what I've done wrong; that's always what troubles me. Always, always, for the last five years. I've been afraid day and night that I've done him some wrong. I've prayed and prayed and always thought of the great wrong I'd done him. And now it turns out it was true."
— Виновата я, должно быть, пред ним в чем-нибудь очень большом,— прибавила она вдруг как бы про себя,— вот не знаю только, в чем виновата, вся в этом беда моя ввек. Всегда-то, всегда, все эти пять лет, я боялась день и ночь, что пред ним в чем-то я виновата. Молюсь я, бывало, молюсь и всё думаю про вину мою великую пред ним. Ан вот и вышло, что правда была.
"What's turned out?"
— Да что вышло-то?
"I'm only afraid whether there's something on his side," she went on, not answering his question, not hearing it in fact. "And then, again, he couldn't get on with such horrid people. The countess would have liked to eat me, though she did make me sit in the carriage beside her. They're all in the plot. Surely he's not betrayed me?" (Her chin and lips were twitching.) "Tell me, have you read about Grishka Otrepyev, how he was cursed in seven cathedrals?"
— Боюсь только, нет ли тут чего с его стороны,— продолжала она, не отвечая на вопрос, даже вовсе его не расслышав.— Опять-таки не мог же он сойтись с такими людишками. Графиня съесть меня рада, хоть и в карету с собой посадила. Все в заговоре — неужто и он? Неужто и он изменил? (Подбородок и губы ее задрожали). Слушайте вы: читали вы про Гришку Отрепьева, что на семи соборах был проклят?
Nikolay Vsyevolodovitch did not speak.
Николай Всеволодович промолчал.
"But I'll turn round now and look at you." She seemed to decide suddenly. "You turn to me, too, and look at me, but more attentively. I want to make sure for the last time."
— А впрочем, я теперь поворочусь к вам и буду на вас смотреть,— как бы решилась она вдруг,— поворотитесь и вы ко мне и поглядите на меня, только пристальнее. Я в последний раз хочу удостовериться.
"I've been looking at you for a long time."
— Я смотрю на вас уже давно.
"H'm!" said Marya Timofyevna, looking at him intently. "You've grown much fatter." She wanted to say something more, but suddenly, for the third time, the same terror instantly distorted her face, and again she drew back, putting her hand up before her.
— Гм,— проговорила Марья Тимофеевна, сильно всматриваясь,— потолстели вы очень... Она хотела было еще что-то сказать, но вдруг опять, в третий раз, давешний испуг мгновенно исказил лицо ее, и опять она отшатнулась, подымая пред собою руку.
"What's the matter with you?" cried Nikolay Vsyevolodovitch, almost enraged.
— Да что с вами? — вскричал Николай Всеволодович почти в бешенстве.
But her panic lasted only one instant, her face worked with a sort of strange smile, suspicious and unpleasant.
Но испуг продолжался только одно мгновение, лицо ее перекосилось какою-то странною улыбкой, подозрительною, неприятною.
"I beg you, prince, get up and come in," she brought out suddenly, in a firm, emphatic voice.
— Я прошу вас, князь, встаньте и войдите,— произнесла она вдруг твердым и настойчивым голосом
"Come in? Where am I to come in?"
— Как войдите? Куда я войду?
"I've been fancying for five years how he would come in. Get up and go out of the door into the other room. I'll sit as though I weren't expecting anything, and I'll take up a book, and suddenly you'll come in after five years' travelling. I want to see what it will be like."
— Я все пять лет только и представляла себе, как он войдет. Встаньте сейчас и уйдите за дверь, в ту комнату. Я буду сидеть, как будто ничего не ожидая, и возьму в руки книжку, и вдруг вы войдите после пяти лет путешествия Я хочу посмотреть, как это будет.
Nikolay Vsyevolodovitch ground his teeth, and muttered something to himself.
Николай Всеволодович проскрежетал про себя зубами и проворчал что-то неразборчивое.
"Enough," he said, striking the table with his open hand. "I beg you to listen to me, Marya Timofyevna. Do me the favour to concentrate all your attention if you can. You're not altogether mad, you know!" he broke out impatiently. "Tomorrow I shall make our marriage public. You never will live in a palace, get that out of your head. Do you want to live with me for the rest of your life, only very far away from here? In the mountains in Switzerland, there's a place there.... Don't be afraid. I'll never abandon you or put you in a madhouse. I shall have money enough to live without asking anyone's help. You shall have a servant, you shall do no work at all. Everything you want that's possible shall be got for you. You shall pray, go where you like, and do what you like. I won't touch you. I won't go away from the place myself at all. If you like, I won't speak to you all my life, or if you like, you can tell me your stories every evening as you used to do in Petersburg in the corners. I'll read aloud to you if you like. But it must be all your life in the same place, and that place is a gloomy one. Will you? Are you ready? You won't regret it, torment me with tears and curses, will you?"
— Довольно,— сказал он, ударяя ладонью по столу.— Прошу вас, Марья Тимофеевна, меня выслушать. Сделайте одолжение, соберите, если можете, всё ваше внимание. Не совсем же ведь вы сумасшедшая! — прорвался он в нетерпении — Завтра я объявляю наш брак. Вы никогда не будете жить в палатах, разуверьтесь. Хотите жить со мною всю жизнь, но только очень отсюда далеко. Это в горах, в Швейцарии, там есть одно место... Не беспокойтесь, я никогда вас не брошу и в сумасшедший дом не отдам. Денег у меня достанет, чтобы жить не прося. У вас будет служанка, вы не будете исполнять никакой работы. Все, что пожелаете из возможного, будет вам доставлено. Вы будете молиться, ходить куда угодно и делать что вам угодно. Я вас не трону. Я тоже с моего места всю жизнь никуда не сойду. Хотите, всю жизнь не буду говорить с вами, хотите, рассказывайте мне каждый вечер, как тогда в Петербурге в углах, ваши повести. Буду вам книги читать, если пожелаете. Но зато так всю жизнь, на одном месте, а место это угрюмое. Хотите? решаетесь? Не будете раскаиваться, терзать меня слезами, проклятиями?
She listened with extreme curiosity, and for a long time she was silent, thinking.
Она прослушала с чрезвычайным любопытством и долго молчала и думала.
"It all seems incredible to me," she said at last, ironically and disdainfully. "I might live for forty years in those mountains," she laughed. "What of it? Let's live forty years then..." said Nikolay Vsyevolodovitch, scowling.
— Невероятно мне это все,— проговорила она наконец насмешливо и брезгливо.— Этак я, пожалуй, сорок лет проживу в тех горах.— Она рассмеялась. — Что ж, и сорок лет проживем,— очень нахмурился Николай Всеволодович.
"H'm! I won't come for anything."
— Гм. Ни за что не поеду.
"Not even with me?"
— Даже и со мной?
"And what are you that I should go with you? I'm to sit on a mountain beside him for forty years on end--a pretty story! And upon my word, how long-suffering people have become nowadays! No, it cannot be that a falcon has become an owl. My prince is not like that!" she said, raising her head proudly and triumphantly.
— А вы что такое, чтоб я с вами ехала? Сорок лет сряду с ним на горе сиди — ишь подъехал. И какие, право, люди нынче терпеливые начались! Нет, не может того быть, чтобы сокол филином стал. Не таков мой князь! — гордо и торжественно подняла она голову.
Light seemed to dawn upon him.
Его будто осенило.
"What makes you call me a prince, and... for whom do you take me?" he asked quickly.
— С чего вы меня князем зовете и... за кого принимаете? — быстро спросил он.
"Why, aren't you the prince?"
— Как? разве вы не князь?
"I never have been one."
— Никогда им и не был.
"So yourself, yourself, you tell me straight to my face that you're not the prince?"
— Так вы сами, сами, так-таки прямо в лицо, признаётесь, что вы не князь!
"I tell you I never have been."
— Говорю, никогда не был.
"Good Lord!" she cried, clasping her hands. "I was ready to expect anything from his enemies, but such insolence, never! Is he alive?" she shrieked in a frenzy, turning upon Nikolay Vsyevolodovitch. "Have you killed him? Confess!"
— Господи! — всплеснула она руками,— всего от врагов его ожидала, но такой дерзости — никогда! Жив ли он? — вскричала она в исступлении, надвигаясь на Николая Всеволодовича.— Убил ты его или нет, признавайся!
"Whom do you take me for?" he cried, jumping up from his chair with a distorted face; but it was not easy now to frighten her. She was triumphant.
— За кого ты меня принимаешь? — вскочил он с места с исказившимся лицом; но ее уже было трудно испугать, она торжествовала:
"Who can tell who you are and where you've sprung from? Only my heart, my heart had misgivings all these five years, of all the intrigues. And I've been sitting here wondering what blind owl was making up to me? No, my dear, you're a poor actor, worse than Lebyadkin even. Give my humble greetings to the countess and tell her to send someone better than you. Has she hired you, tell me? Have they given you a place in her kitchen out of charity? I see through your deception. I understand you all, every one of you."
— А кто тебя знает, кто ты таков и откуда ты выскочил! Только сердце мое, сердце чуяло, все пять лет, всю интригу! А я-то сижу, дивлюсь: что за сова слепая подъехала? Нет, голубчик, плохой ты актер, хуже даже Лебядкина. Поклонись от меня графине пониже да скажи, чтобы присылала почище тебя. Наняла она тебя, говори? У ней при милости на кухне состоишь? Весь ваш обман насквозь вижу, всех вас, до одного, понимаю!
He seized her firmly above the elbow; she laughed in his face.
Он схватил ее крепко, выше локтя, за руку; она хохотала ему в лицо:
"You're like him, very like, perhaps you're a relation--you're a sly lot! Only mine is a bright falcon and a prince, and you're an owl, and a shopman! Mine will bow down to God if it pleases him, and won't if it doesn't. And Shatushka (he's my dear, my darling!) slapped you on the cheeks, my Lebyadkin told me. And what were you afraid of then, when you came in? Who had frightened you then? When I saw your mean face after I'd fallen down and you picked me up--it was like a worm crawling into my heart. It's not he, I thought, not he! My falcon would never have been ashamed of me before a fashionable young lady. Oh heavens! That alone kept me happy for those five years that my falcon was living somewhere beyond the mountains, soaring, gazing at the sun.... Tell me, you impostor, have you got much by it? Did you need a big bribe to consent? I wouldn't have given you a farthing. Ha ha ha! Ha ha!..."
— Похож-то ты очень похож, может, и родственник ему будешь,— хитрый народ! Только мой — ясный сокол и князь, а ты — сыч и купчишка! Мой-то и богу, захочет, поклонится, а захочет, и нет, а тебя Шатушка (милый он, родимый, голубчик мой!) по щекам отхлестал, мой Лебядкин рассказывал. И чего ты тогда струсил, вошел-то? Кто тебя тогда напугал? Как увидала я твое низкое лицо, когда упала, а ты меня подхватил,— точно червь ко мне в сердце заполз: не он, думаю, не он! Не постыдился бы сокол мой меня никогда пред светской барышней! О господи! да я уж тем только была счастлива, все пять лет, что сокол мой где-то там, за горами, живет и летает, на солнце взирает... Говори, самозванец, много ли взял? За большие ли деньги согласился? Я бы гроша тебе не дала. Ха-ха-ха! ха-ха-ха!
"Ugh, idiot!" snarled Nikolay Vsyevolodovitch, still holding her tight by the arm.
— У, идиотка! — проскрежетал Николай Всеволодович, все еще крепко держа ее за руку.
"Go away, impostor!" she shouted peremptorily. "I'm the wife of my prince; I'm not afraid of your knife!"
— Прочь, самозванец! — повелительно вскричала она.— Я моего князя жена, не боюсь твоего ножа!
"Yes, knife, you've a knife in your pocket. You thought I was asleep but I saw it. When you came in just now you took out your knife!"
— Да, ножа! у тебя нож в кармане. Ты думал, я спала, а я видела: ты как вошел давеча, нож вынимал!
"What are you saying, unhappy creature? What dreams you have!" he exclaimed, pushing her away from him with all his might, so that her head and shoulders fell painfully against the sofa. He was rushing away; but she at once flew to overtake him, limping and hopping, and though Lebyadkin, panic-stricken, held her back with all his might, she succeeded in shouting after him into the darkness, shrieking and laughing:
— Что ты сказала, несчастная, какие сны тебе снятся! — возопил он и изо всей силы оттолкнул ее от себя, так что она даже больно ударилась плечами и головой о диван. Он бросился бежать; но она тотчас же вскочила за ним, хромая и прискакивая, вдогонку, и уже с крыльца, удерживаемая изо всех сил перепугавшимся Лебядкиным, успела ему еще прокричать, с визгом и с хохотом, вослед в темноту:
"A curse on you, Grishka Otrepyev!"
— Гришка От-репь-ев а-на-фе-ма!