"A knife, a knife," he repeated with uncontrollable anger, striding along through the mud and puddles, without picking his way. It is true that at moments he had a terrible desire to laugh aloud frantically; but for some reason he controlled himself and restrained his laughter. He recovered himself only on the bridge, on the spot where Fedka had met him that evening. He found the man lying in wait for him again. Seeing Nikolay Vsyevolodovitch he took off his cap, grinned gaily, and began babbling briskly and merrily about something. At first Nikolay Vsyevolodovitch walked on without stopping, and for some time did not even listen to the tramp who was pestering him again. He was suddenly struck by the thought that he had entirely forgotten him, and had forgotten him at the very moment when he himself was repeating, "A knife, a knife." He seized the tramp by the collar and gave vent to his pent-up rage by flinging him violently against the bridge. For one instant the man thought of fighting, but almost at once realising that compared with his adversary, who had fallen upon him unawares, he was no better than a wisp of straw, he subsided and was silent, without offering any resistance. Crouching on the ground with his elbows crooked behind his back, the wily tramp calmly waited for what would happen next, apparently quite incredulous of danger. He was right in his reckoning. Nikolay Vsyevolodovitch had already with his left hand taken off his thick scarf to tie his prisoner's arms, but suddenly, for some reason, he abandoned him, and shoved him away. The man instantly sprang on to his feet, turned round, and a short, broad boot-knife suddenly gleamed in his hand.
«Нож, нож!» — повторял он в неутолимой злобе, широко шагая по грязи и лужам, не разбирая дороги. Правда, минутами ему ужасно хотелось захохотать, громко, бешено; но он почему-то крепился и сдерживал смех. Он опомнился лишь на мосту, как раз на самом том месте, где давеча ему встретился Федька; тот же самый Федька ждал его тут и теперь и, завидев его, снял фуражку, весело оскалил зубы и тотчас же начал о чем-то бойко и весело растабарывать. Николай Всеволодович сначала прошел не останавливаясь, некоторое время даже совсем и не слушал опять увязавшегося за ним бродягу. Его вдруг поразила мысль, что он совершенно забыл про него, и забыл именно в то время, когда сам ежеминутно повторял про себя: «Нож, нож». Он схватил бродягу за шиворот и, со всею накопившеюся злобой, из всей силы ударил его об мост. Одно мгновение тот думал было бороться, но, почти тотчас же догадавшись, что он пред своим противником, напавшим к тому же нечаянно,— нечто вроде соломинки, затих и примолк, даже нисколько не сопротивляясь. Стоя на коленях, придавленный к земле, с вывернутыми на спину локтями, хитрый бродяга спокойно ожидал развязки, совершенно, кажется, не веря в опасность. Он не ошибся. Николай Всеволодович уже снял было с себя, левою рукой, теплый шарф, чтобы скрутить своему пленнику руки, но вдруг почему-то бросил его и оттолкнул от себя. Тот мигом вскочил на ноги, обернулся, и короткий широкий сапожный нож, мгновенно откуда-то взявшийся, блеснул в его руке.
"Away with that knife; put it away, at once!" Nikolay Vsyevolodovitch commanded with an impatient gesture, and the knife vanished as instantaneously as it had appeared.
— Долой нож, спрячь, спрячь сейчас! — приказал с нетерпеливым жестом Николай Всеволодович, и нож исчез так же мгновенно, как появился.
Without speaking again or turning round, Nikolay Vsyevolodovitch went on his way. But the persistent vagabond did not leave him even now, though now, it is true, he did not chatter, and even respectfully kept his distance, a full step behind. They crossed the bridge like this and came out on to the river bank, turning this time to the left, again into a long deserted back street, which led to the centre of the town by a shorter way than going through Bogoyavlensky Street.
Николай Всеволодович опять молча и не оборачиваясь пошел своею дорогой; но упрямый негодяй все-таки не отстал от него, правда теперь уже не растабарывая и даже почтительно наблюдая дистанцию на целый шаг позади. Оба прошли таким образом мост и вышли на берег, на этот раз повернув налево, тоже в длинный и глухой переулок, но которым короче было пройти в центр города, чем давешним путем по Богоявленской улице.
"Is it true, as they say, that you robbed a church in the district the other day?" Nikolay Vsyevolodovitch asked suddenly.
— Правда, говорят, ты церковь где-то здесь в уезде на днях обокрал? — спросил вдруг Николай Всеволодович.
"I went in to say my prayers in the first place," the tramp answered, sedately and respectfully as though nothing had happened; more than sedately, in fact, almost with dignity. There was no trace of his former "friendly" familiarity. All that was to be seen was a serious, business-like man, who had indeed been gratuitously insulted, but who was capable of overlooking an insult.
— Я, то есть собственно, помолиться спервоначалу зашел-с,— степенно и учтиво, как будто ничего и не произошло, отвечал бродяга; даже не то что степенно, а почти с достоинством. Давешней «дружеской» фамильярности не было и в помине. Видно было человека делового и серьезного, правда напрасно обиженного, но умеющего забывать и обиды.
"But when the Lord led me there," he went on, "ech, I thought what a heavenly abundance! It was all owing to my helpless state, as in our way of life there's no doing without assistance. And, now, God be my witness, sir, it was my own loss. The Lord punished me for my sins, and what with the censer and the deacon's halter, I only got twelve roubles altogether. The chin setting of St. Nikolay of pure silver went for next to nothing. They said it was plated." "You killed the watchman?"
— Да как завел меня туда господь,— продолжал он,— эх, благодать небесная, думаю! По сиротству моему произошло это дело, так как в нашей судьбе совсем нельзя без вспомоществования. И вот, верьте богу, сударь, себе в убыток, наказал господь за грехи: за махальницу, да за хлопотницу, да за дьяконов чересседельник всего только двенадцать рублев приобрел. Николая Угодника подбородник, чистый серебряный, задаром пошел: симилеровый, говорят. — Сторожа зарезал?
"That is, I cleared the place out together with that watchman, but afterwards, next morning, by the river, we fell to quarrelling which should carry the sack. I sinned, I did lighten his load for him."
— То есть мы вместе и прибирали-с с тем сторожем, да уж потом, под утро, у речки, у нас взаимный спор вышел, кому мешок нести. Согрешил, облегчил его маненечко.
"Well, you can rob and murder again."
— Режь еще, обокради еще.
"That's the very advice Pyotr Stepanovitch gives me, in the very same words, for he's uncommonly mean and hard-hearted about helping a fellow-creature. And what's more, he hasn't a ha'p'orth of belief in the Heavenly Creator, who made us out of earthly clay; but he says it's all the work of nature even to the last beast. He doesn't understand either that with our way of life it's impossible for us to get along without friendly assistance. If you begin to talk to him he looks like a sheep at the water; it makes one wonder. Would you believe, at Captain Lebyadkin's, out yonder, whom your honour's just been visiting, when he was living at Filipov's, before you came, the door stood open all night long. He'd be drunk and sleeping like the dead, and his money dropping out of his pockets all over the floor. I've chanced to see it with my own eyes, for in our way of life it's impossible to live without assistance...."
— То же самое и Петр Степаныч, как есть в одно слово с вами, советуют-с, потому что они чрезвычайно скупой и жестокосердый насчет вспомоществования человек-с. Окромя того, что уже в творца небесного, нас из персти земной создавшего, ни на грош не веруют-с, а говорят, что всё одна природа устроила, даже до последнего будто бы зверя, они и не понимают, сверх того, что по нашей судьбе нам, чтобы без благодетельного вспомоществования, совершенно никак нельзя-с. Станешь ему толковать, смотрит как баран на воду, дивишься на него только. Вон, поверите ли-с, у капитана Лебядкина-с, где сейчас изволили посещать-с, когда еще они до вас проживали у Филиппова-с, так иной раз дверь всю ночь настежь не запертая стоит-с, сам спит пьян мертвецки, а деньги у него изо всех карманов на пол сыплются. Своими глазами наблюдать приходилось, потому по нашему обороту, чтобы без вспомоществования, этого никак нельзя-с...
"How do you mean with your own eyes? Did you go in at night then?"
— Как своими глазами? Заходил, что ли, ночью?
"Maybe I did go in, but no one knows of it."
— Может, и заходил, только это никому неизвестно.
"Why didn't you kill him?"
— Что ж не зарезал?
"Reckoning it out, I steadied myself. For once having learned for sure that I can always get one hundred and fifty roubles, why should I go so far when I can get fifteen hundred roubles, if I only bide my time. For Captain Lebyadkin (I've heard him with my own ears) had great hopes of you when he was drunk; and there isn't a tavern here--not the lowest pot-house--where he hasn't talked about it when he was in that state. So that hearing it from many lips, I began, too, to rest all my hopes on your excellency. I speak to you, sir, as to my father, or my own brother; for Pyotr Stepanovitch will never learn that from me, and not a soul in the world. So won't your excellency spare me three roubles in your kindness? You might set my mind at rest, so that I might know the real truth; for we can't get on without assistance."
— Прикинув на счетах, остепенил себя-с. Потому, разузнамши доподлинно, что сотни полторы рублев всегда могу вынуть, как же мне пускаться на то, когда и все полторы тысячи могу вынуть, если только пообождав? Потому капитан Лебядкин (своими ушами слышал-с) всегда на вас оченно надеялись в пьяном виде-с, и нет здесь такого трактирного заведения, даже последнего кабака, где бы они не объявляли о том в сем самом виде-с. Так что, слышамши про то из многих уст, я тоже на ваше сиятельство всю мою надежду стал возлагать. Я, сударь, вам как отцу али родному брату, потому Петр Степаныч никогда того от меня не узнают и даже ни единая душа. Так три-то рублика, ваше сиятельство, соблаговолите аль нет-с? Развязали бы вы меня, сударь, чтоб я то есть знал правду истинную, потому нам, чтобы без вспомоществования, никак нельзя-с.
Nikolay Vsyevolodovitch laughed aloud, and taking out his purse, in which he had as much as fifty roubles, in small notes, threw him one note out of the bundle, then a second, a third, a fourth. Fedka flew to catch them in the air. The notes dropped into the mud, and he snatched them up crying, "Ech! ech!" Nikolay Vsyevolodovitch finished by flinging the whole bundle at him, and, still laughing, went on down the street, this time alone. The tramp remained crawling on his knees in the mud, looking for the notes which were blown about by the wind and soaking in the puddles, and for an hour after his spasmodic cries of "Ech! ech!" were still to be heard in the darkness.
Николай Всеволодович громко захохотал и, вынув из кармана портмоне, в котором было рублей до пятидесяти мелкими кредитками, выбросил ему одну бумажку из пачки, затем другую, третью, четвертую. Федька подхватывал на лету, кидался, бумажки сыпались в грязь, Федька ловил и прикрикивал: «Эх, эх!». Николай Всеволодович кинул в него, наконец, всею пачкой и, продолжая хохотать, пустился по переулку на этот раз уже один. Бродяга остался искать, ерзая на коленках в грязи, разлетевшиеся по ветру и потонувшие в лужах кредитки, и целый час еще можно было слышать в темноте его отрывистые вскрикивания: «Эх, эх!».