THE NEXT DAY, at two o'clock in the afternoon, the duel took place as arranged. Things were hastened forward by Gaganov's obstinate desire to fight at all costs. He did not understand his adversary's conduct, and was in a fury. For a whole month he had been insulting him with impunity, and had so far been unable to make him lose patience. What he wanted was a challenge on the part of Nikolay Vsyevolodovitch, as he had not himself any direct pretext for challenging him. His secret motive for it, that is, his almost morbid hatred of Stavrogin for the insult to his family four years before, he was for some reason ashamed to confess. And indeed he regarded this himself as an impossible pretext for a challenge, especially in view of the humble apology offered by Nikolay Stavrogin twice already. He privately made up his mind that Stavrogin was a shameless coward; and could not understand how he could have accepted Shatov's blow. So he made up his mind at last to send him the extraordinarily rude letter that had finally roused Nikolay Vsyevolodovitch himself to propose a meeting. Having dispatched this letter the day before, he awaited a challenge with feverish impatience, and while morbidly reckoning the chances at one moment with hope and at the next with despair, he got ready for any emergency by securing a second, to wit, Mavriky Nikolaevitch Drozdov, who was a friend of his, an old schoolfellow, a man for whom he had a great respect. So when Kirillov came next morning at nine o'clock with his message he found things in readiness. All the apologies and unheard-of condescension of Nikolay Vsyevolodovitch were at once, at the first word, rejected with extraordinary exasperation. Mavriky Nikolaevitch, who had only been made acquainted with the position of affairs the evening before, opened his mouth with surprise at such incredible concessions, and would have urged a reconciliation, but seeing that Gaganov, guessing his intention, was almost trembling in his chair, refrained, and said nothing. If it had not been for the promise given to his old schoolfellow he would have retired immediately; he only remained in the hope of being some help on the scene of action. Kirillov repeated the challenge. All the conditions of the encounter made by Stavrogin were accepted on the spot, without the faintest objection. Only one addition was made, and that a ferocious one. If the first shots had no decisive effect, they were to fire again, and if the second encounter were inconclusive, it was to be followed by a third. Kirillov frowned, objected to the third encounter, but gaining nothing by his efforts agreed on the condition, however, that three should be the limit, and that "a fourth encounter was out of the question." This was conceded. Accordingly at two o'clock in the afternoon the meeting took place at Brykov, that is, in a little copse in the outskirts of the town, lying between Skvoreshniki and the Shpigulin factory. The rain of the previous night was over, but it was damp, grey, and windy. Low, ragged, dingy clouds moved rapidly across the cold sky. The tree-tops roared with a deep droning sound, and creaked on their roots; it was a melancholy morning.
На другой день, в два часа пополудни, предположенная дуэль состоялась. Быстрому исходу дела способствовало неукротимое желание Артемия Павловича Гаганова драться во что бы ни стало. Он не понимал поведения своего противника и был в бешенстве. Целый уже месяц он оскорблял его безнаказанно и всё еще не мог вывести из терпения. Вызов ему был необходим со стороны самого Николая Всеволодовича, так как сам он не имел прямого предлога к вызову. В тайных же побуждениях своих, то есть просто в болезненной ненависти к Ставрогину за фамильное оскорбление четыре года назад, он почему-то совестился сознаться. Да и сам считал такой предлог невозможным, особенно ввиду смиренных извинений, уже два раза предложенных Николаем Всеволодовичем. Он положил про себя, что тот бесстыдный трус; понять не мог, как тот мог снести пощечину от Шатова; таким образом и решился наконец послать то необычайное по грубости своей письмо, которое побудило наконец самого Николая Всеволодовича предложить встречу. Отправив накануне это письмо и в лихорадочном нетерпении ожидая вызова, болезненно рассчитывая шансы к тому, то надеясь, то отчаиваясь, он на всякий случай еще с вечера припас себе секунданта, а именно Маврикия Николаевича Дроздова, своего приятеля, школьного товарища и особенно уважаемого им человека. Таким образом, Кириллов, явившийся на другой день поутру в девять часов с своим поручением, нашел уже почву совсем готовую. Все извинения и неслыханные уступки Николая Всеволодовича были тотчас же с первого слова и с необыкновенным азартом отвергнуты. Маврикий Николаевич, накануне лишь узнавший о ходе дела, при таких неслыханных предложениях открыл было рот от удивления и хотел тут же настаивать на примирении, но, заметив, что Артемий Павлович, предугадавший его намерения, почти затрясся на своем стуле, смолчал и не произнес ничего. Если бы не слово, данное товарищу, он ушел бы немедленно; остался же в единственной надежде помочь хоть чем-нибудь при самом исходе дела. Кириллов передал вызов; все условия встречи, обозначенные Ставрогиным, были приняты тотчас же буквально, без малейшего возражения. Сделана была только одна прибавка, впрочем очень жестокая, именно: если с первых выстрелов не произойдет ничего решительного, то сходиться в другой раз; если не кончится ничем и в другой, сходиться в третий. Кириллов нахмурился, поторговался насчет третьего раза, но, не выторговав ничего, согласился, с тем, однако ж, что «три раза можно, а четыре никак нельзя». В этом уступили. Таким образом, в два часа пополудни и состоялась встреча в Брыкове, то есть в подгородной маленькой рощице между Скворешниками с одной стороны и фабрикой Шпигулиных — с другой. Вчерашний дождь перестал совсем, но было мокро, сыро и ветрено. Низкие мутные разорванные облака быстро неслись по холодному небу; деревья густо и перекатно шумели вершинами и скрипели на корнях своих; очень было грустное утро.
Mavriky Nikolaevitch and Gaganov arrived on the spot in a smart char-à-banc with a pair of horses driven by the latter. They were accompanied by a groom. Nikolay Vsyevolodovitch and Kirillov arrived almost at the same instant. They were not driving, they were on horseback, and were also followed by a mounted servant. Kirillov, who had never mounted a horse before, sat up boldly, erect in the saddle, grasping in his right hand the heavy box of pistols which he would not entrust to the servant. In his inexperience he was continually with his left hand tugging at the reins, which made the horse toss his head and show an inclination to rear. This, however, seemed to cause his rider no uneasiness. Gaganov, who was morbidly suspicious and always ready to be deeply offended, considered their coming on horseback as a fresh insult to himself, inasmuch as it showed that his opponents were too confident of success, since they had not even thought it necessary to have a carriage in case of being wounded and disabled. He got out of his char-à-banc, yellow with anger, and felt that his hands were trembling, as he told Mavriky Nikolaevitch. He made no response at all to Nikolay Vsyevolodovitch's bow, and turned away. The seconds cast lots. The lot fell on Kirillov's pistols. They measured out the barrier and placed the combatants. The servants with the carriage and horses were moved back three hundred paces. The weapons were loaded and handed to the combatants.
Гаганов с Маврикием Николаевичем прибыли на место в щегольском шарабане парой, которым правил Артемий Павлович; при них находился слуга. Почти в ту же минуту явились и Николай Всеволодович с Кирилловым, но не в экипаже, а верхами, и тоже в сопровождении верхового слуги. Кириллов, никогда не садившийся на коня, держался в седле смело и прямо, прихватывая правою рукой тяжелый ящик с пистолетами, который не хотел доверить слуге, а левою, по неуменью, беспрерывно крутя и дергая поводья, отчего лошадь мотала головой и обнаруживала желание стать на дыбы, что, впрочем, нисколько не пугало всадника. Мнительный, быстро и глубоко оскорблявшийся Гаганов почел прибытие верховых за новое себе оскорбление, в том смысле, что враги слишком, стало быть, надеялись на успех, коли не предполагали даже нужды и экипаже на случай отвоза раненого. Он вышел из своего шарабана весь желтый от злости и почувствовал, что у него дрожат руки, о чем и сообщил Маврикию Николаевичу. На поклон Николая Всеволодовича не ответил совсем и отвернулся. Секунданты бросили жребий: вышло пистолетам Кириллова. Барьер отмерили, противников расставили, экипаж и лошадей с лакеями отослали шагов на триста назад. Оружие было заряжено и вручено противникам.
I'm sorry that I have to tell my story more quickly and have no time for descriptions. But I can't refrain from some comments. Mavriky Nikolaevitch was melancholy and preoccupied. Kirillov, on the other hand, was perfectly calm and unconcerned, very exact over the details of the duties he had undertaken, but without the slightest fussiness or even curiosity as to the issue of the fateful contest that was so near at hand. Nikolay Vsyevolodovitch was paler than usual. He was rather lightly dressed in an overcoat and a white beaver hat. He seemed very tired, he frowned from time to time, and seemed to feel it superfluous to conceal his ill-humour. But Gaganov was at this moment more worthy of mention than anyone, so that it is quite impossible not to say a few words about him in particular.
Жаль, что надо вести рассказ быстрее и некогда описывать; но нельзя и совсем без отметок. Маврикий Николаевич был грустен и озабочен. Зато Кириллов был совершенно спокоен и безразличен, очень точен в подробностях принятой на себя обязанности, но без малейшей суетливости и почти без любопытства к роковому и столь близкому исходу дела. Николай Всеволодович был бледнее обыкновенного, одет довольно легко, в пальто и белой пуховой шляпе. Он казался очень усталым, изредка хмурился и нисколько не находил нужным скрывать свое неприятное расположение духа. Но Артемий Павлович был в сию минуту всех замечательнее, так что никак нельзя не сказать об нем нескольких слов совсем особенно.