I have hitherto not had occasion to describe his appearance. He was a tall man of thirty-three, and well fed, as the common folk express it, almost fat, with lank flaxen hair, and with features which might be called handsome. He had retired from the service with the rank of colonel, and if he had served till he reached the rank of general he would have been even more impressive in that position, and would very likely have become an excellent fighting general.
Нам не случилось до сих пор упомянуть о его наружности. Это был человек большого роста, белый, сытый, как говорит простонародье, почти жирный, с белокурыми жидкими волосами, лет тридцати трех и, пожалуй, даже с красивыми чертами лица. Он вышел в отставку полковником, и если бы дослужился до генерала, то в генеральском чине был бы еще внушительнее и очень может быть, что вышел бы хорошим боевым генералом.
I must add, as characteristic of the man, that the chief cause of his leaving the army was the thought of the family disgrace which had haunted him so painfully since the insult paid to his father by Nikolay Vsyevolodovitch four years before at the club. He conscientiously considered it dishonourable to remain in the service, and was inwardly persuaded that he was contaminating the regiment and his companions, although they knew nothing of the incident. It's true that he had once before been disposed to leave the army long before the insult to his father, and on quite other grounds, but he had hesitated. Strange as it is to write, the original design, or rather desire, to leave the army was due to the proclamation of the 19th of February of the emancipation of the serfs. Gaganov, who was one of the richest landowners in the province, and who had not lost very much by the emancipation, and was, moreover, quite capable of understanding the humanity of the reform and its economic advantages, suddenly felt himself personally insulted by the proclamation. It was something unconscious, a feeling; but was all the stronger for being unrecognised. He could not bring himself, however, to take any decisive step till his father's death. But he began to be well known for his "gentlemanly" ideas to many persons of high position in Petersburg, with whom he strenuously kept up connections. He was secretive and self-contained. Another characteristic: he belonged to that strange section of the nobility, still surviving in Russia, who set an extreme value on their pure and ancient lineage, and take it too seriously. At the same time he could not endure Russian history, and, indeed, looked upon Russian customs in general as more or less piggish. Even in his childhood, in the special military school for the sons of particularly wealthy and distinguished families in which he had the privilege of being educated, from first to last certain poetic notions were deeply rooted in his mind. He loved castles, chivalry; all the theatrical part of it. He was ready to cry with shame that in the days of the Moscow Tsars the sovereign had the right to inflict corporal punishment on the Russian boyars, and blushed at the contrast. This stiff and extremely severe man, who had a remarkable knowledge of military science and performed his duties admirably, was at heart a dreamer. It was said that he could speak at meetings and had the gift of language, but at no time during the thirty-three years of his life had he spoken. Even in the distinguished circles in Petersburg, in which he had moved of late, he behaved with extraordinary haughtiness. His meeting in Petersburg with Nikolay Vsyevolodovitch, who had just returned from abroad, almost sent him out of his mind. At the present moment, standing at the barrier, he was terribly uneasy. He kept imagining that the duel would somehow not come off; the least delay threw him into a tremor. There was an expression of anguish in his face when Kirillov, instead of giving the signal for them to fire, began suddenly speaking, only for form, indeed, as he himself explained aloud.
Нельзя пропустить, для характеристики лица, что главным поводом к его отставке послужила столь долго и мучительно преследовавшая его мысль о сраме фамилии, после обиды, нанесенной отцу его, в клубе, четыре года тому назад, Николаем Ставрогиным. Он считал по совести бесчестным продолжать службу и уверен был про себя, что марает собою полк и товарищей, хотя никто из них и не знал о происшествии. Правда, он и прежде хотел выйти однажды из службы, давно уже, задолго до обиды и совсем по другому поводу, но до сих пор колебался. Как ни странно написать, но этот первоначальный повод или, лучше сказать, позыв к выходу в отставку был манифест 19 февраля об освобождении крестьян. Артемий Павлович, богатейший помещик нашей губернии, даже не так много и потерявший после манифеста, мало того, сам способный убедиться в гуманности меры и почти понять экономические выгоды реформы, вдруг почувствовал себя, с появления манифеста, как бы лично обиженным. Это было что-то бессознательное, вроде какого-то чувства, но тем сильнее, чем безотчетнее. До смерти отца своего он, впрочем, не решался предпринять что-нибудь решительное; но в Петербурге стал известен «благородным» образом своих мыслей многим замечательным лицам, с которыми усердно поддерживал связи. Это был человек, уходящий в себя, закрывающийся. Еще черта: он принадлежал к тем странным, но еще уцелевшим на Руси дворянам, которые чрезвычайно дорожат древностью и чистотой своего дворянского рода и слишком серьезно этим интересуются. Вместе с этим он терпеть не мог русской истории, да и вообще весь русский обычай считал отчасти свинством. Еще в детстве его, в той специальной военной школе для более знатных и богатых воспитанников, в которой он имел честь начать и кончить свое образование, укоренились в нем некоторые поэтические воззрения: ему понравились замки, средневековая жизнь, вся оперная часть ее, рыцарство; он чуть не плакал уже тогда от стыда, что русского боярина времен Московского царства царь мог наказывать телесно, и краснел от сравнений. Этот тугой, чрезвычайно строгий человек, замечательно хорошо знавший свою службу и исполнявший свои обязанности, в душе своей был мечтателем. Утверждали, что он мог бы говорить в собраниях и что имеет дар слова; но, однако, он все свои тридцать три года промолчал про себя. Даже в той важной петербургской среде, в которой он вращался в последнее время, держал себя необыкновенно надменно. Встреча в Петербурге с воротившимся из-за границы Николаем Всеволодовичем чуть не свела его с ума. В настоящий момент, стоя на барьере, он находился в страшном беспокойстве. Ему всё казалось, что еще как-нибудь не состоится дело, малейшее промедление бросало его в трепет. Болезненное впечатление выразилось в его лице, когда Кириллов, вместо того чтобы подать знак для битвы, начал вдруг говорить, правда для проформы, о чем сам заявил во всеуслышание:
"Simply as a formality, now that you have the pistols in your hands, and I must give the signal, I ask you for the last time, will you not be reconciled? It's the duty of a second."
— Я только для проформы; теперь, когда уже пистолеты в руках и надо командовать, не угодно ли в последний раз помириться? Обязанность секунданта.
As though to spite him, Mavriky Nikolaevitch, who had till then kept silence, although he had been reproaching himself all day for his compliance and acquiescence, suddenly caught up Kirillov's thought and began to speak:
Как нарочно, Маврикий Николаевич, до сих пор молчавший, но с самого вчерашнего дня страдавший про себя за свою уступчивость и потворство, вдруг подхватил мысль Кириллова и тоже заговорил:
"I entirely agree with Mr. Kirillov's words.... This idea that reconciliation is impossible at the barrier is a prejudice, only suitable for Frenchmen. Besides, with your leave, I don't understand what the offence is. I've been wanting to say so for a long time... because every apology is offered, isn't it?"
— Я совершенно присоединяюсь к словам господина Кириллова... эта мысль, что нельзя мириться на барьере, есть предрассудок, годный для французов... Да я и не понимаю обиды, воля ваша, я давно хотел сказать... потому что ведь предлагаются всякие извинения, не так ли?
He flushed all over. He had rarely spoken so much, and with such excitement.
Он весь покраснел. Редко случалось ему говорить так много и с таким волнением.
"I repeat again my offer to make every possible apology," Nikolay Vsyevolodovitch interposed hurriedly.
— Я опять подтверждаю мое предложение представить всевозможные извинения,— с чрезвычайною поспешностию подхватил Николай Всеволодович.
"This is impossible," shouted Gaganov furiously, addressing Mavriky Nikolaevitch, and stamping with rage. "Explain to this man," he pointed with his pistol at Nikolay Vsyevolodovitch, "if you're my second and not my enemy, Mavriky Nikolaevitch, that such overtures only aggravate the insult. He feels it impossible to be insulted by me!... He feels it no disgrace to walk away from me at the barrier! What does he take me for, after that, do you think?... And you, you, my second, too! You're simply irritating me that I may miss." He stamped again. There were flecks of foam on his lips.
— Разве это возможно? — неистово вскричал Гаганов, обращаясь к Маврикию Николаевичу и в исступлении топнув ногой.— Объясните вы этому человеку, если вы секундант, а не враг мой, Маврикий Николаевич (он ткнул пистолетом в сторону Николая Всеволодовича),— что такие уступки только усиление обиды! Он не находит возможным от меня обидеться!.. Он позора не находит уйти от меня с барьера! За кого же он принимает меня после этого, в ваших глазах... а вы еще мой секундант! Вы только меня раздражаете, чтоб я не попал.— Он топнул опять ногой, слюня брызгала с его губ.
"Negotiations are over. I beg you to listen to the signal!" Kirillov shouted at the top of his voice. "One! Two! Three!"
— Переговоры кончены. Прошу слушать команду! — изо всей силы вскричал Кириллов.— Раз! Два! Три!
At the word "Three" the combatants took aim at one another. Gaganov at once raised his pistol, and at the fifth or sixth step he fired. For a second he stood still, and, making sure that he had missed, advanced to the barrier. Nikolay Vsyevolodovitch advanced too, raising his pistol, but somehow holding it very high, and fired, almost without taking aim. Then he took out his handkerchief and bound it round the little finger of his right hand. Only then they saw that Gaganov had not missed him completely, but the bullet had only grazed the fleshy part of his finger without touching the bone; it was only a slight scratch. Kirillov at once announced that the duel would go on, unless the combatants were satisfied.
Со словом три противники направились друг на друга. Гаганов тотчас же поднял пистолет и на пятом или шестом шаге выстрелил. На секунду приостановился и, уверившись, что дал промах, быстро подошел к барьеру. Подошел и Николай Всеволодович, поднял пистолет, но как-то очень высоко, и выстрелил совсем почти не целясь. Затем вынул платок и замотал в него мизинец правой руки. Тут только увидели, что Артемий Павлович не совсем промахнулся, но пуля его только скользнула по пальцу, по суставной мякоти, не тронув кости; вышла ничтожная царапина. Кириллов тотчас же заявил, что дуэль, если противники не удовлетворены, продолжается.
"I declare," said Gaganov hoarsely (his throat felt parched), again addressing Mavriky Nikolaevitch, "that this man," again he pointed in Stavrogin's direction, "fired in the air on purpose... intentionally.... This is an insult again.... He wants to make the duel impossible!"
— Я заявляю,— прохрипел Гаганов (у него пересохло горло), опять обращаясь к Маврикию Николаевичу,— что этот человек (он ткнул опять в сторону Ставрогина) выстрелил нарочно на воздух... умышленно... Это опять обида! Он хочет сделать дуэль невозможною!
"I have the right to fire as I like so long as I keep the rules," Nikolay Vsyevolodovitch asserted resolutely.
— Я имею право стрелять как хочу, лишь бы происходило по правилам,— твердо заявил Николай Всеволодович.
"No, he hasn't! Explain it to him! Explain it!" cried Gaganov.
— Нет, не имеет! Растолкуйте ему, растолкуйте! — кричал Гаганов.
"I'm in complete agreement with Nikolay Vsyevolodovitch," proclaimed Kirillov.
— Я совершенно присоединяюсь к мнению Николая Всеволодовича,— возгласил Кириллов.
"Why does he spare me?" Gaganov raged, not hearing him. "I despise his mercy.... I spit on it.... I..."
— Для чего он щадит меня? — бесновался Гаганов, не слушая.— Я презираю его пощаду... Я плюю... Я...
"I give you my word that I did not intend to insult you," cried Nikolay Vsyevolodovitch impatiently. "I shot high because I don't want to kill anyone else, either you or anyone else. It's nothing to do with you personally. It's true that I don't consider myself insulted, and I'm sorry that angers you. But I don't allow any one to interfere with my rights."
— Даю слово, что я вовсе не хотел вас оскорблять,— с нетерпением проговорил Николай Всеволодович,— я выстрелил вверх потому, что не хочу более никого убивать, вас ли, другого ли, лично до вас не касается. Правда, себя я не считаю обиженным, и мне жаль, что вас это сердит. Но не позволю никому вмешиваться в мое право.
"If he's so afraid of bloodshed, ask him why he challenged me," yelled Gaganov, still addressing Mavriky Nikolaevitch.
— Если он так боится крови, то спросите, зачем меня вызывал? — вопил Гаганов, всё обращаясь к Маврикию Николаевичу.
"How could he help challenging you?" said Kirillov, intervening. "You wouldn't listen to anything. How was one to get rid of you?"
— Как же вас было не вызвать? — ввязался Кириллов.— Вы ничего не хотели слушать, как же от вас отвязаться!
"I'll only mention one thing," observed Mavriky Nikolaevitch, pondering the matter with painful effort. "If a combatant declares beforehand that he will fire in the air the duel certainly cannot go on... for obvious and... delicate reasons."
— Замечу только одно,— произнес Маврикий Николаевич, с усилием и со страданием обсуждавший дело,— если противник заранее объявляет, что стрелять будет вверх, то поединок действительно продолжаться не может... по причинам деликатным и... ясным...
"I haven't declared that I'll fire in the air every time," cried Stavrogin, losing all patience. "You don't know what's in my mind or how I intend to fire again.... I'm not restricting the duel at all."
— Я вовсе не объявлял, что каждый раз буду вверх стрелять! — вскричал Ставрогин, уже совсем теряя терпение.— Вы вовсе не знаете, что у меня на уме и как я опять сейчас выстрелю... я ничем не стесняю дуэли.
"In that case the encounter can go on," said Mavriky Nikolaevitch to Gaganov.
— Коли так, встреча может продолжаться,— обратился Маврикий Николаевич к Гаганову.
"Gentlemen, take your places," Kirillov commanded. Again they advanced, again Gaganov missed and Stavrogin fired into the air. There might have been a dispute as to his firing into the air. Nikolay Vsyevolodovitch might have flatly declared that he'd fired properly, if he had not admitted that he had missed intentionally. He did not aim straight at the sky or at the trees, but seemed to aim at his adversary, though as he pointed the pistol the bullet flew a yard above his hat. The second time the shot was even lower, even less like an intentional miss. Nothing would have convinced Gaganov now.
— Господа, займите ваши места! — скомандовал Кириллов. Опять сошлись, опять промах у Гаганова и опять выстрел вверх у Ставрогина. Про эти выстрелы вверх можно было бы и поспорить: Николай Всеволодович мог прямо утверждать, что он стреляет как следует, если бы сам не сознался в умышленном промахе. Он наводил пистолет не прямо в небо или в дерево, а все-таки как бы метил в противника, хотя, впрочем, брал на аршин поверх его шляпы. В этот второй раз прицел был даже еще ниже, еще правдоподобнее; но уже Гаганова нельзя было разуверить.
"Again!" he muttered, grinding his teeth. "No matter! I've been challenged and I'll make use of my rights. I'll fire a third time... whatever happens."
— Опять! — проскрежетал он зубами.— Всё равно! Я вызван и пользуюсь правом. Я хочу стрелять в третий раз... во что бы ни стало.
"You have full right to do so," Kirillov rapped out. Mavriky Nikolaevitch said nothing. The opponents were placed a third time, the signal was given. This time Gaganov went right up to the barrier, and began from there taking aim, at a distance of twelve paces. His hand was trembling too much to take good aim. Stavrogin stood with his pistol lowered and awaited his shot without moving.
— Имеете полное право,— отрубил Кириллов. Маврикий Николаевич не сказал ничего. Расставили в третий раз, скомандовали; в этот раз Гаганов дошел до самого барьера и с барьера, с двенадцати шагов, стал прицеливаться. Руки его слишком дрожали для правильного выстрела. Ставрогин стоял с пистолетом, опущенным вниз, и неподвижно ожидал его выстрела.
"Too long; you've been aiming too long!" Kirillov shouted impetuously. "Fire! Fire!" But the shot rang out, and this time Stavrogin's white beaver hat flew off. The aim had been fairly correct. The crown of the hat was pierced very low down; a quarter of an inch lower and all would have been over. Kirillov picked up the hat and handed it to Nikolay Vsyevolodovitch.
— Слишком долго, слишком долго прицел! — стремительно прокричал Кириллов.— Стреляйте! стре-ляй-те! — Но выстрел раздался, и на этот раз белая пуховая шляпа слетела с Николая Всеволодовича. Выстрел был довольно меток, тулья шляпы была пробита очень низко; четверть вершка ниже, и всё бы было кончено. Кириллов подхватил и подал шляпу Николаю Всеволодовичу.
"Fire; don't detain your adversary!" cried Mavriky Nikolaevitch in extreme agitation, seeing that Stavrogin seemed to have forgotten to fire, and was examining the hat with Kirillov. Stavrogin started, looked at Gaganov, turned round and this time, without the slightest regard for punctilio, fired to one side, into the copse. The duel was over. Gaganov stood as though overwhelmed. Mavriky Nikolaevitch went up and began saying something to him, but he did not seem to understand. Kirillov took off his hat as he went away, and nodded to Mavriky Nikolaevitch. But Stavrogin forgot his former politeness. When he had shot into the copse he did not even turn towards the barrier. He handed his pistol to Kirillov and hastened towards the horses. His face looked angry; he did not speak. Kirillov, too, was silent. They got on their horses and set off at a gallop.
— Стреляйте, не держите противника! — прокричал в чрезвычайном волнении Маврикий Николаевич, видя, что Ставрогин как бы забыл о выстреле, рассматривая с Кирилловым шляпу. Ставрогин вздрогнул, поглядел на Гаганова, отвернулся и уже безо всякой на этот раз деликатности выстрелил в сторону, в рощу. Дуэль кончилась. Гаганов стоял как придавленный. Маврикий Николаевич подошел к нему и стал что-то говорить, но тот как будто не понимал. Кириллов, уходя, снял шляпу и кивнул Маврикию Николаевичу головой; но Ставрогин забыл прежнюю вежливость; сделав выстрел в рощу, он даже и не повернулся к барьеру, сунул свой пистолет Кириллову и поспешно направился к лошадям. Лицо его выражало злобу, он молчал. Молчал и Кириллов. Сели на лошадей и поскакали в галоп.