Chapter IV. All in Expectation · Глава четвертая ВСЕ В ОЖИДАНИИ
The impression made on the whole neighbourhood by the story of the duel, which was rapidly noised abroad, was particularly remarkable from the unanimity with which every one hastened to take up the cudgels for Nikolay Vsyevolodovitch. Many of his former enemies declared themselves his friends. The chief reason for this change of front in public opinion was chiefly due to one person, who had hitherto not expressed her opinion, but who now very distinctly uttered a few words, which at once gave the event a significance exceedingly interesting to the vast majority. This was how it happened. On the day after the duel, all the town was assembled at the Marshal of Nobility's in honour of his wife's nameday. Yulia Mihailovna was present, or, rather, presided, accompanied by Lizaveta Nikolaevna, radiant with beauty and peculiar gaiety, which struck many of our ladies at once as particularly suspicious at this time. And I may mention, by the way, her engagement to Mavriky Nikolaevitch was by now an established fact. To a playful question from a retired general of much consequence, of whom we shall have more to say later, Lizaveta Nikolaevna frankly replied that evening that she was engaged. And only imagine, not one of our ladies would believe in her engagement. They all persisted in assuming a romance of some sort, some fatal family secret, something that had happened in Switzerland, and for some reason imagined that Yulia Mihailovna must have had some hand in it. It was difficult to understand why these rumours, or rather fancies, persisted so obstinately, and why Yulia Mihailovna was so positively connected with it. As soon as she came in, all turned to her with strange looks, brimful of expectation. It must be observed that owing to the freshness of the event, and certain circumstances accompanying it, at the party people talked of it with some circumspection, in undertones. Besides, nothing yet was known of the line taken by the authorities. As far as was known, neither of the combatants had been troubled by the police. Every one knew, for instance, that Gaganov had set off home early in the morning to Duhovo, without being hindered. Meanwhile, of course, all were eager for someone to be the first to speak of it aloud, and so to open the door to the general impatience. They rested their hopes on the general above-mentioned, and they were not disappointed.
Впечатление, произведенное во всем нашем обществе быстро огласившеюся историей поединка, было особенно замечательно тем единодушием, с которым все поспешили заявить себя безусловно за Николая Всеволодовича. Многие из бывших врагов его решительно объявили себя его друзьями. Главною причиной такого неожиданного переворота в общественном мнении было несколько слов, необыкновенно метко высказанных вслух одною особой, доселе не высказывавшеюся, и разом придавших событию значение, чрезвычайно заинтересовавшее наше крупное большинство. Случилось это так: как раз на другой же день после события у супруги предводителя дворянства нашей губернии, в тот день именинницы, собрался весь город. Присутствовала или, вернее, первенствовала и Юлия Михайловна, прибывшая с Лизаветой Николаевной, сиявшею красотой и особенною веселостью, что многим из наших дам на этот раз тотчас же показалось особенно подозрительным. Кстати сказать: в помолвке ее с Маврикием Николаевичем не могло уже быть никакого сомнения. На шутливый вопрос одного отставного, но важного генерала, о котором речь ниже, Лизавета Николаевна сама прямо в тот вечер ответила, что она невеста. И что же? Ни одна решительно из наших дам этой помолвке не хотела верить. Все упорно продолжали предполагать какой-то роман, какую-то роковую семейную тайну, совершившуюся в Швейцарии, и почему-то с непременным участием Юлии Михайловны. Трудно сказать, почему так упорно держались все эти слухи или, так сказать, даже мечты и почему именно так непременно приплетали тут Юлию Михайловну. Только что она вошла, все обратились к ней со странными взглядами, преисполненными ожиданий. Надо заметить, что по недавности события и по некоторым обстоятельствам, сопровождавшим его, на вечере о нем говорили еще с некоторою осторожностию, не вслух. К тому же ничего еще не знали о распоряжениях власти. Оба дуэлиста, сколько известно, обеспокоены не были. Все знали, например, что Артемий Павлович рано утром отправился к себе в Духово, без всякой помехи. Между тем все, разумеется, жаждали, чтобы кто-нибудь заговорил вслух первый и тем отворил бы дверь общественному нетерпению. Именно надеялись на вышеупомянутого генерала, и не ошиблись.
This general, a landowner, though not a wealthy one, was one of the most imposing members of our club, and a man of an absolutely unique turn of mind. He flirted in the old-fashioned way with the young ladies, and was particularly fond, in large assemblies, of speaking aloud with all the weightiness of a general, on subjects to which others were alluding in discreet whispers. This was, so to say, his special rôle in local society. He drawled, too, and spoke with peculiar suavity, probably having picked up the habit from Russians travelling abroad, or from those wealthy landowners of former days who had suffered most from the emancipation. Stepan Trofimovitch had observed that the more completely a landowner was ruined, the more suavely he lisped and drawled his words. He did, as a fact, lisp and drawl himself, but was not aware of it in himself.
Этот генерал, один из самых осанистых членов нашего клуба, помещик не очень богатый, но с бесподобнейшим образом мыслей, старомодный волокита за барышнями, чрезвычайно любил, между прочим, в больших собраниях заговаривать вслух, с генеральскою вескостью, именно о том, о чем все еще говорили осторожным шепотом. В этом состояла его как бы, так сказать, специальная роль в нашем обществе. При этом он особенно растягивал и сладко выговаривал слова, вероятно заимствовав эту привычку у путешествующих за границей русских или у тех прежде богатых русских помещиков, которые наиболее разорились после крестьянской реформы. Степан Трофимович даже заметил однажды, что чем более помещик разорился, тем слаще он подсюсюкивает и растягивает слова. Он и сам, впрочем, сладко растягивал и подсюсюкивал, но не замечал этого за собой.
The general spoke like a person of authority. He was, besides, a distant relation of Gaganov's, though he was on bad terms with him, and even engaged in litigation with him. He had, moreover, in the past, fought two duels himself, and had even been degraded to the ranks and sent to the Caucasus on account of one of them. Some mention was made of Varvara Petrovna's having driven out that day and the day before, after being kept indoors "by illness," though the allusion was not to her, but to the marvellous matching of her four grey horses of the Stavrogins' own breeding. The general suddenly observed that he had met "young Stavrogin" that day, on horseback.... Every one was instantly silent. The general munched his lips, and suddenly proclaimed, twisting in his fingers his presentation gold snuff-box.
Генерал заговорил как человек компетентный. Кроме того, что с Артемием Павловичем он состоял как-то в дальней родне, хотя в ссоре и даже в тяжбе, он, сверх того, когда-то сам имел два поединка и даже за один из них сослан был на Кавказ в рядовые. Кто-то упомянул о Варваре Петровне, начавшей уже второй день выезжать «после болезни», и не собственно о ней, а о превосходном подборе ее каретной серой четверни, собственного ставрогинского завода. Генерал вдруг заметил, что он встретил сегодня «молодого Ставрогина» верхом... Все тотчас смолкли. Генерал почмокал губами и вдруг провозгласил, вертя между пальцами золотую, жалованную табатерку:
"I'm sorry I wasn't here some years ago... I mean when I was at Carlsbad... H'm! I'm very much interested in that young man about whom I heard so many rumours at that time. H'm! And, I say, is it true that he's mad? Some one told me so then. Suddenly I'm told that he has been insulted by some student here, in the presence of his cousins, and he slipped under the table to get away from him. And yesterday I heard from Stepan Vysotsky that Stavrogin had been fighting with Gaganov. And simply with the gallant object of offering himself as a target to an infuriated man, just to get rid of him. H'm! Quite in the style of the guards of the twenties. Is there any house where he visits here?"
— Сожалею, что меня не было тут несколько лет назад... то есть я был в Карлсбаде... Гм. Меня очень интересует этот молодой человек, о котором я так много застал тогда всяких слухов. Гм. А что, правда, что он помешан? Тогда кто-то говорил. Вдруг слышу, что его оскорбляет здесь какой-то студент, в присутствии кузин, и он полез от него под стол; а вчера слышу от Степана Высоцкого, что Ставрогин дрался с этим... Гагановым. И единственно с галантною целью подставить свой лоб человеку взбесившемуся; чтобы только от него отвязаться. Гм. Это в нравах гвардии двадцатых годов. Бывает он здесь у кого-нибудь?
The general paused as though expecting an answer. A way had been opened for the public impatience to express itself.
Генерал замолчал, как бы ожидая ответа. Дверь общественному нетерпению была отперта.
"What could be simpler?" cried Yulia Mihailovna, raising her voice, irritated that all present had turned their eyes upon her, as though at a word of command. "Can one wonder that Stavrogin fought Gaganov and took no notice of the student? He couldn't challenge a man who used to be his serf!"
— Чего же проще? — возвысила вдруг голос Юлия Михайловна, раздраженная тем, что все вдруг точно по команде обратили на нее свои взгляды.— Разве возможно удивление, что Ставрогин дрался с Гагановым и не отвечал студенту? Не мог же он вызвать на поединок бывшего крепостного своего человека!
A noteworthy saying! A clear and simple notion, yet it had entered nobody's head till that moment. It was a saying that had extraordinary consequences. All scandal and gossip, all the petty tittle-tattle was thrown into the background, another significance had been detected. A new character was revealed whom all had misjudged; a character, almost ideally severe in his standards. Mortally insulted by a student, that is, an educated man, no longer a serf, he despised the affront because his assailant had once been his serf. Society had gossiped and slandered him; shallow-minded people had looked with contempt on a man who had been struck in the face. He had despised a public opinion, which had not risen to the level of the highest standards, though it discussed them.
Слова знаменательные! Простая и ясная мысль, но никому, однако, не приходившая до сих пор в голову. Слова, имевшие необыкновенные последствия. Всё скандальное и сплетническое, всё мелкое и анекдотическое разом отодвинуто было на задний план; выдвигалось другое значение. Объявлялось лицо новое, в котором все ошиблись, лицо почти с идеальною строгостью понятий. Оскорбленный насмерть студентом, то есть человеком образованным и уже не крепостным, он презирает обиду, потому что оскорбитель — бывший крепостной его человек. В обществе шум и сплетни; легкомысленное общество с презрением смотрит на человека, битого по лицу; он презирает мнением общества, не доросшего до настоящих понятий, а между тем о них толкующего.
"And, meantime, you and I, Ivan Alexandrovitch, sit and discuss the correct standards," one old club member observed to another, with a warm and generous glow of self-reproach.
— А между тем мы с вами, Иван Александрович, сидим и толкуем о правых понятиях-с,— с благородным азартом самообличения замечает один клубный старичок другому.
"Yes, Pyotr Mihailovitch, yes," the other chimed in with zest, "talk of the younger generation!"
— Да-с, Петр Михайлович, да-с,— с наслаждением поддакивает другой,— вот и говорите про молодежь.
"It's not a question of the younger generation," observed a third, putting in his spoke, "it's nothing to do with the younger generation; he's a star, not one of the younger generation; that's the way to look at it."
— Тут не молодежь, Иван Александрович,— замечает подвернувшийся третий,— тут не о молодежи вопрос; тут звезда-с, а не какой-нибудь один из молодежи; вот как понимать это надо.
"And it's just that sort we need; they're rare people." The chief point in all this was that the "new man," besides showing himself an unmistakable nobleman, was the wealthiest landowner in the province, and was, therefore, bound to be a leading man who could be of assistance. I've already alluded in passing to the attitude of the landowners of our province. People were enthusiastic:
— А нам того и надобно; оскудели в людях. Тут главное состояло в том, что «новый человек», кроме того что оказался «несомненным дворянином», был вдобавок и богатейшим землевладельцем губернии, а стало быть, не мог не явиться подмогой и деятелем. Я, впрочем, упоминал и прежде вскользь о настроении наших землевладельцев. Входили даже в азарт:
"He didn't merely refrain from challenging the student. He put his hands behind him, note that particularly, your excellency," somebody pointed out.
— Он мало того что не вызвал студента, он взял руки назад, заметьте это особенно, ваше превосходительство,— выставлял один.
"And he didn't haul him up before the new law-courts, either," added another.
— И в новый суд его не потащил-с,— подбавлял другой.
"In spite of the fact that for a personal insult to a nobleman he'd have got fifteen roubles damages! He he he!"
— Несмотря на то что в новом суде ему за дворянскую личную обиду пятнадцать рублей присудили бы-с, хе-хе-хе!
"No, I'll tell you a secret about the new courts," cried a third, in a frenzy of excitement, "if anyone's caught robbing or swindling and convicted, he'd better run home while there's yet time, and murder his mother. He'll be acquitted of everything at once, and ladies will wave their batiste handkerchiefs from the platform. It's the absolute truth!"
— Нет, это я вам скажу тайну новых судов,— приходил в исступление третий.— Если кто своровал или смошенничал, явно пойман и уличен — беги скорей домой, пока время, и убей свою мать. Мигом во всем оправдают, и дамы с эстрады будут махать батистовыми платочками; несомненная истина!
"It's the truth. It's the truth!" The inevitable anecdotes followed: Nikolay Vsyevolodovitch's friendly relations with Count K. were recalled. Count K.'s stern and independent attitude to recent reforms was well known, as well as his remarkable public activity, though that had somewhat fallen off of late. And now, suddenly, every one was positive that Nikolay Vsyevolodovitch was betrothed to one of the count's daughters, though nothing had given grounds for such a supposition. And as for some wonderful adventures in Switzerland with Lizaveta Nikolaevna, even the ladies quite dropped all reference to it. I must mention, by the way, that the Drozdovs had by this time succeeded in paying all the visits they had omitted at first. Every one now confidently considered Lizaveta Nikolaevna a most ordinary girl, who paraded her delicate nerves. Her fainting on the day of Nikolay Vsyevolodovitch's arrival was explained now as due to her terror at the student's outrageous behaviour. They even increased the prosaicness of that to which before they had striven to give such a fantastic colour. As for a lame woman who had been talked of, she was forgotten completely. They were ashamed to remember her. "And if there had been a hundred lame girls--we've all been young once!" Nikolay Vsyevolodovitch's respectfulness to his mother was enlarged upon. Various virtues were discovered in him. People talked with approbation of the learning he had acquired in the four years he had spent in German universities. Gaganov's conduct was declared utterly tactless: "not knowing friend from foe." Yulia Mihailovna's keen insight was unhesitatingly admitted.
— Истина, истина! Нельзя было и без анекдотов. Вспомнили о связях Николая Всеволодовича с графом К. Строгие, уединенные мнения графа К. насчет последних реформ были известны. Известна была и его замечательная деятельность, несколько приостановленная в самое последнее время. И вот вдруг стало всем несомненно, что Николай Всеволодович помолвлен с одною из дочерей графа К., хотя ничто не подавало точного повода к такому слуху. А что касается до каких-то чудесных швейцарских приключений и Лизаветы Николаевны, то даже дамы перестали о них упоминать. Упомянем кстати, что Дроздовы как раз к этому времени успели сделать все доселе упущенные ими визиты. Лизавету Николаевну уже несомненно все нашли самою обыкновенною девушкой, «франтящею» своими больными нервами. Обморок ее в день приезда Николая Всеволодовича объяснили теперь просто испугом при безобразном поступке студента. Даже усиливали прозаичность того самого, чему прежде так стремились придать какой-то фантастический колорит; а об какой-то хромоножке забыли окончательно; стыдились и помнить. «Да хоть бы и сто хромоножек,— кто молод не был!». Ставили на вид почтительность Николая Всеволодовича к матери, подыскивали ему разные добродетели, с благодушием говорили об его учености, приобретенной в четыре года по немецким университетам. Поступок Артемия Павловича окончательно объявили бестактным: «своя своих не познаша»; за Юлией же Михайловной окончательно признали высшую проницательность.
So by the time Nikolay Vsyevolodovitch made his appearance among them he was received by every one with naïve solemnity. In all eyes fastened upon him could be read eager anticipation. Nikolay Vsyevolodovitch at once wrapped himself in the most austere silence, which, of course, gratified every one much more than if he had talked till doomsday. In a word, he was a success, he was the fashion. If once one has figured in provincial society, there's no retreating into the background. Nikolay Vsyevolodovitch began to fulfil all his social duties in the province punctiliously as before. He was not found cheerful company: "a man who has seen suffering; a man not like other people; he has something to be melancholy about." Even the pride and disdainful aloofness for which he had been so detested four years before was now liked and respected.
Таким образом, когда наконец появился сам Николай Всеволодович, все встретили его с самою наивною серьезностью, во всех глазах, на него устремленных, читались самые нетерпеливые ожидания. Николай Всеволодович тотчас же заключился в самое строгое молчание, чем, разумеется, удовлетворил всех гораздо более, чем если бы наговорил с три короба. Одним словом, всё ему удавалось, он был в моде. В обществе в губернском если кто раз появился, то уж спрятаться никак нельзя. Николай Всеволодович стал по-прежнему исполнять все губернские порядки до утонченности. Веселым его не находили: «Человек претерпел, человек не то, что другие; есть о чем и задуматься». Даже гордость и та брезгливая неприступность, за которую так ненавидели его у нас четыре года назад, теперь уважались и нравились.
Varvara Petrovna was triumphant. I don't know whether she grieved much over the shattering of her dreams concerning Lizaveta Nikolaevna. Family pride, of course, helped her to get over it. One thing was strange: Varvara Petrovna was suddenly convinced that Nikolay Vsyevolodovitch really had "made his choice" at Count K.'s. And what was strangest of all, she was led to believe it by rumours which reached her on no better authority than other people. She was afraid to ask Nikolay Vsyevolodovitch a direct question. Two or three times, however, she could not refrain from slyly and good-humouredly reproaching him for not being open with her. Nikolay Vsyevolodovitch smiled and remained silent. The silence was taken as a sign of assent. And yet, all the time she never forgot the cripple. The thought of her lay like a stone on her heart, a nightmare, she was tortured by strange misgivings and surmises, and all this at the same time as she dreamed of Count K.'s daughters. But of this we shall speak later. Varvara Petrovna began again, of course, to be treated with extreme deference and respect in society, but she took little advantage of it and went out rarely.
Всех более торжествовала Варвара Петровна. Не могу сказать, очень ли тужила она о разрушившихся мечтах насчет Лизаветы Николаевны. Тут помогла, конечно, и фамильная гордость. Странно одно: Варвара Петровна в высшей степени вдруг уверовала, что Nicolas действительно «выбрал» у графа К., но, и что страннее всего, уверовала по слухам, пришедшим к ней, как и ко всем, по ветру; сама же боялась прямо спросить Николая Всеволодовича. Раза два-три, однако, не утерпела и весело исподтишка попрекнула его, что он с нею не так откровенен; Николай Всеволодович улыбался и продолжал молчать. Молчание принимаемо было за знак согласия. И что же: при всем этом она никогда не забывала о хромоножке. Мысль о ней лежала на ее сердце камнем, кошмаром, мучила ее странными привидениями и гаданиями, и все это совместно и одновременно с мечтами о дочерях графа К. Но об этом еще речь впереди. Разумеется, в обществе к Варваре Петровне стали вновь относиться с чрезвычайным и предупредительным почтением, но она мало им пользовалась и выезжала чрезвычайно редко.
She did, however, pay a visit of ceremony to the governor's wife. Of course, no one had been more charmed and delighted by Yulia Mihailovna's words spoken at the marshal's soirée than she. They lifted a load of care off her heart, and had at once relieved much of the distress she had been suffering since that luckless Sunday. "I misunderstood that woman," she declared, and with her characteristic impulsiveness she frankly told Yulia Mihailovna that she had come to thank her. Yulia Mihailovna was flattered, but she behaved with dignity. She was beginning about this time to be very conscious of her own importance, too much so, in fact. She announced, for example, in the course of conversation, that she had never heard of Stepan Trofimovitch as a leading man or a savant.
Она сделала, однако, торжественный визит губернаторше. Разумеется, никто более ее не был пленен и очарован вышеприведенными знаменательными словами Юлии Михайловны на вечере у предводительши: они много сняли тоски с ее сердца и разом разрешили многое из того, что так мучило ее с того несчастного воскресенья. «Я не понимала эту женщину!» — изрекла она и прямо, с свойственною ей стремительностью, объявила Юлии Михайловне, что приехала ее благодарить. Юлия Михайловна была польщена, но выдержала себя независимо. Она в ту пору уже очень начала себе чувствовать цену, даже, может быть, немного и слишком. Она объявила, например, среди разговора, что никогда ничего не слыхивала о деятельности и учености Степана Трофимовича.
"I know young Verhovensky, of course, and make much of him. He's imprudent, but then he's young; he's thoroughly well-informed, though. He's not an out-of-date, old-fashioned critic, anyway." Varvara Petrovna hastened to observe that Stepan Trofimovitch had never been a critic, but had, on the contrary, spent all his life in her house. He was renowned through circumstances of his early career, "only too well known to the whole world," and of late for his researches in Spanish history. Now he intended to write also on the position of modern German universities, and, she believed, something about the Dresden Madonna too. In short, Varvara Petrovna refused to surrender Stepan Trofimovitch to the tender mercies of Yulia Mihailovna.
— Я, конечно, принимаю и ласкаю молодого Верховенского. Он безрассуден, но он еще молод; впрочем, с солидными знаниями. Но всё же это не какой-нибудь отставной бывший критик. Варвара Петровна тотчас же поспешила заметить, что Степан Трофимович вовсе никогда не был критиком, а, напротив, всю жизнь прожил в ее доме. Знаменит же обстоятельствами первоначальной своей карьеры, «слишком известными всему свету», а в самое последнее время — своими трудами по испанской истории; хочет тоже писать о положении теперешних немецких университетов и, кажется, еще что-то о дрезденской Мадонне. Одним словом, Варвара Петровна не захотела уступить Юлии Михайловне Степана Трофимовича.
"The Dresden Madonna? You mean the Sistine Madonna? Chère Varvara Petrovna, I spent two hours sitting before that picture and came away utterly disillusioned. I could make nothing of it and was in complete amazement. Karmazinov, too, says it's hard to understand it. They all see nothing in it now, Russians and English alike. All its fame is just the talk of the last generation."
— О дрезденской Мадонне? Это о Сикстинской? Chère Варвара Петровна, я просидела два часа пред этою картиной и ушла разочарованная. Я ничего не поняла и была в большом удивлении. Кармазинов тоже говорит, что трудно понять. Теперь все ничего не находят, и русские и англичане. Всю эту славу старики прокричали.
"Fashions are changed then?"
— Новая мода, значит?
"What I think is that one mustn't despise our younger generation either. They cry out that they're communists, but what I say is that we must appreciate them and mustn't be hard on them. I read everything now--the papers, communism, the natural sciences--I get everything because, after all, one must know where one's living and with whom one has to do. One mustn't spend one's whole life on the heights of one's own fancy. I've come to the conclusion, and adopted it as a principle, that one must be kind to the young people and so keep them from the brink. Believe me, Varvara Petrovna, that none but we who make up good society can by our kindness and good influence keep them from the abyss towards which they are brought by the intolerance of all these old men. I am glad though to learn from you about Stepan Trofimovitch. You suggest an idea to me: he may be useful at our literary matinée, you know I'm arranging for a whole day of festivities, a subscription entertainment for the benefit of the poor governesses of our province. They are scattered about Russia; in our district alone we can reckon up six of them. Besides that, there are two girls in the telegraph office, two are being trained in the academy, the rest would like to be but have not the means. The Russian woman's fate is a terrible one, Varvara Petrovna! It's out of that they're making the university question now, and there's even been a meeting of the Imperial Council about it. In this strange Russia of ours one can do anything one likes; and that, again, is why it's only by the kindness and the direct warm sympathy of all the better classes that we can direct this great common cause in the true path. Oh, heavens, have we many noble personalities among us! There are some, of course, but they are scattered far and wide. Let us unite and we shall be stronger. In one word, I shall first have a literary matinée, then a light luncheon, then an interval, and in the evening a ball. We meant to begin the evening by living pictures, but it would involve a great deal of expense, and so, to please the public, there will be one or two quadrilles in masks and fancy dresses, representing well-known literary schools. This humorous idea was suggested by Karmazinov. He has been a great help to me. Do you know he's going to read us the last thing he's written, which no one has seen yet. He is laying down the pen, and will write no more. This last essay is his farewell to the public. It's a charming little thing called 'Merci.' The title is French; he thinks that more amusing and even subtler. I do, too. In fact I advised it. I think Stepan Trofimovitch might read us something too, if it were quite short and... not so very learned. I believe Pyotr Stepanovitch and some one else too will read something. Pyotr Stepanovitch shall run round to you and tell you the programme. Better still, let me bring it to you myself."
— А я так думаю, что не надо пренебрегать и нашею молодежью. Кричат, что они коммунисты, а по-моему, надо щадить их и дорожить ими. Я читаю теперь всё — все газеты, коммуны, естественные науки,— всё получаю, потому что надо же наконец знать, где живешь и с кем имеешь дело. Нельзя же всю жизнь прожить на верхах своей фантазии. Я сделала вывод и приняла за правило ласкать молодежь и тем самым удерживать ее на краю. Поверьте, Варвара Петровна, что только мы, общество, благотворным влиянием и именно лаской можем удержать их у бездны, в которую толкает их нетерпимость всех этих старикашек. Впрочем, я рада, что узнала от вас о Степане Трофимовиче. Вы подаете мне мысль: он может быть полезен на нашем литературном чтении. Я, знаете, устраиваю целый день увеселений, по подписке, в пользу бедных гувернанток из нашей губернии. Они рассеяны по России; их насчитывают до шести из одного нашего уезда; кроме того, две телеграфистки, две учатся в академии, остальные желали бы, но не имеют средств. Жребий русской женщины ужасен, Варвара Петровна! Из этого делают теперь университетский вопрос, и даже было заседание государственного совета. В нашей странной России можно делать всё, что угодно. А потому опять-таки лишь одною лаской и непосредственным теплым участием всего общества мы могли бы направить это великое общее дело на истинный путь. О боже, много ли у нас светлых личностей! Конечно, есть, но они рассеяны. Сомкнемтесь же и будем сильнее. Одним словом, у меня будет сначала литературное утро, потом легкий завтрак, потом перерыв и в тот же день вечером бал. Мы хотели начать вечер живыми картинами, но, кажется, много издержек, и потому для публики будут одна или две кадрили в масках и характерных костюмах, изображающих известные литературные направления. Эту шутливую мысль предложил Кармазинов; он много мне помогает. Знаете, он прочтет у нас свою последнюю вещь, еще никому не известную. Он бросает перо и более писать не будет; эта последняя статья есть его прощание с публикой. Прелестная вещица под названием: «Merci». Название французское, но он находит это шутливее и даже тоньше. Я тоже, даже я и присоветовала. Я думаю, Степан Трофимович мог бы тоже прочесть, если покороче и... не так чтоб очень ученое. Кажется, Петр Степанович и еще кто-то что-то такое прочтут. Петр Степанович к вам забежит и сообщит программу; или, лучше, позвольте мне самой завезти к вам.
"Allow me to put my name down in your subscription list too. I'll tell Stepan Trofimovitch and will beg him to consent."
— А вы позвольте и мне подписаться на вашем листе. Я передам Степану Трофимовичу и сама буду просить его.
Varvara Petrovna returned home completely fascinated. She was ready to stand up for Yulia Mihailovna through thick and thin, and for some reason was already quite put out with Stepan Trofimovitch, while he, poor man, sat at home, all unconscious.
Варвара Петровна воротилась домой окончательно привороженная; она стояла горой за Юлию Михайловну и почему-то уже совсем рассердилась на Степана Трофимовича; а тот, бедный, и не знал ничего, сидя дома.
"I'm in love with her. I can't understand how I could be so mistaken in that woman," she said to Nikolay Vsyevolodovitch and Pyotr Stepanovitch, who dropped in that evening.
— Я влюблена в нее, я не понимаю, как я могла так ошибаться в этой женщине,— говорила она Николаю Всеволодовичу и забежавшему к вечеру Петру Степановичу.
"But you must make peace with the old man all the same," Pyotr Stepanovitch submitted. "He's in despair. You've quite sent him to Coventry. Yesterday he met your carriage and bowed, and you turned away. We'll trot him out, you know; I'm reckoning on him for something, and he may still be useful."
— А все-таки вам надо помириться со стариком,— доложил Петр Степанович,— он в отчаянии. Вы его совсем сослали на кухню. Вчера он встретил вашу коляску, поклонился, а вы отвернулись. Знаете, мы его выдвинем; у меня на него кой-какие расчеты, и он еще может быть полезен.
"Oh, he'll read something."
— О, он будет читать.
"I don't mean only that. And I was meaning to drop in on him to-day. So shall I tell him?"
— Я не про одно это А я и сам хотел к нему сегодня забежать. Так сообщило ему?
"If you like. I don't know, though, how you'll arrange it," she said irresolutely. "I was meaning to have a talk with him myself, and wanted to fix the time and place." She frowned.
— Если хотите. Не знаю, впрочем, как вы это устроите,— проговорила она в нерешимости.— Я была намерена сама объясниться с ним и хотела назначить день и место.— Она сильно нахмурилась.
"Oh, it's not worth while fixing a time. I'll simply give him the message."
— Ну, уж назначать день не стоит. Я просто передам.
"Very well, do. Add that I certainly will fix a time to see him though. Be sure to say that too."
— Пожалуй, передайте. Впрочем, прибавьте, что я непременно назначу ему день. Непременно прибавьте.
Pyotr Stepanovitch ran off, grinning. He was, in fact, to the best of my recollection, particularly spiteful all this time, and ventured upon extremely impatient sallies with almost every one. Strange to say, every one, somehow, forgave him. It was generally accepted that he was not to be looked at from the ordinary standpoint. I may remark that he took up an extremely resentful attitude about Nikolay Vsyevolodovitch's duel. It took him unawares. He turned positively green when he was told of it. Perhaps his vanity was wounded: he only heard of it next day when every one knew of it.
Петр Степанович побежал, ухмыляясь. Вообще, сколько припомню, он в это время был как-то особенно зол и даже позволял себе чрезвычайно нетерпеливые выходки чуть не со всеми. Странно, что ему как-то все прощали. Вообще установилось мнение, что смотреть на него надо как-то особенно. Замечу, что он с чрезвычайною злобой отнесся к поединку Николая Всеволодовича. Его это застало врасплох; он даже позеленел, когда ему рассказали. Тут, может быть, страдало его самолюбие: он узнал на другой лишь день, когда всем было известно.
"You had no right to fight, you know," he whispered to Stavrogin, five days later, when he chanced to meet him at the club. It was remarkable that they had not once met during those five days, though Pyotr Stepanovitch had dropped in at Varvara Petrovna's almost every day.
— А ведь вы не имели права драться,— шепнул он Ставрогину на пятый уже день, случайно встретясь с ним в клубе. Замечательно, что в эти пять дней они нигде не встречались, хотя к Варваре Петровне Петр Степанович забегал почти ежедневно.
Nikolay Vsyevolodovitch looked at him in silence with an absent-minded air, as though not understanding what was the matter, and he went on without stopping. He was crossing the big hall of the club on his way to the refreshment room.
Николай Всеволодович молча поглядел на него с рассеянным видом, как бы не понимая, в чем дело, и прошел не останавливаясь. Он проходил чрез большую залу клуба в буфет.
"You've been to see Shatov too.... You mean to make it known about Marya Timofyevna," Pyotr Stepanovitch muttered, running after him, and, as though not thinking of what he was doing he clutched at his shoulder.
— Вы и к Шатову заходили... вы Марью Тимофеевну хотите опубликовать,— бежал он за ним и как-то в рассеянности ухватился за его плечо.
Nikolay Vsyevolodovitch shook his hand off and turned round quickly to him with a menacing scowl. Pyotr Stepanovitch looked at him with a strange, prolonged smile. It all lasted only one moment. Nikolay Vsyevolodovitch walked on.
Николай Всеволодович вдруг стряс с себя его руку и быстро к нему оборотился, грозно нахмурившись. Петр Степанович поглядел на него, улыбаясь странною, длинною улыбкой. Всё продолжалось одно мгновение. Николай Всеволодович прошел далее.