He went to the "old man" straight from Varvara Petrovna's, and he was in such haste simply from spite, that he might revenge himself for an insult of which I had no idea at that time. The fact is that at their last interview on the Thursday of the previous week, Stepan Trofimovitch, though the dispute was one of his own beginning, had ended by turning Pyotr Stepanovitch out with his stick. He concealed the incident from me at the time. But now, as soon as Pyotr Stepanovitch ran in with his everlasting grin, which was so naïvely condescending, and his unpleasantly inquisitive eyes peering into every corner, Stepan Trofimovitch at once made a signal aside to me, not to leave the room. This was how their real relations came to be exposed before me, for on this occasion I heard their whole conversation.
К старику он забежал тотчас же от Варвары Петровны, и если так поспешил, то единственно из злобы, чтоб отмстить за одну прежнюю обиду, о которой я доселе не имел понятия. Дело в том, что в последнее их свидание, именно на прошлой неделе в четверг, Степан Трофимович, сам, впрочем, начавший спор, кончил тем, что выгнал Петра Степановича палкой. Факт этот он от меня тогда утаил; но теперь, только что вбежал Петр Степанович, с своею всегдашнею усмешкой, столь наивно высокомерною, и с неприятно любопытным, шныряющим по углам взглядом, как тотчас же Степан Трофимович сделал мне тайный знак, чтоб я не оставлял комнату. Таким образом и обнаружились предо мною их настоящие отношения, ибо на этот раз прослушал весь разговор.
Stepan Trofimovitch was sitting stretched out on a lounge. He had grown thin and sallow since that Thursday. Pyotr Stepanovitch seated himself beside him with a most familiar air, unceremoniously tucking his legs up under him, and taking up more room on the lounge than deference to his father should have allowed. Stepan Trofimovitch moved aside, in silence, and with dignity.
Степан Трофимович сидел, протянувшись на кушетке. С того четверга он похудел и пожелтел. Петр Степанович с самым фамильярным видом уселся подле него, бесцеремонно поджав под себя ноги, и занял на кушетке гораздо более места, чем сколько требовало уважение к отцу. Степан Трофимович молча и с достоинством посторонился.
On the table lay an open book. It was the novel, "What's to be done?" Alas, I must confess one strange weakness in my friend; the fantasy that he ought to come forth from his solitude and fight a last battle was getting more and more hold upon his deluded imagination. I guessed that he had got the novel and was studying it solely in order that when the inevitable conflict with the "shriekers" came about he might know their methods and arguments beforehand, from their very "catechism," and in that way be prepared to confute them all triumphantly, before her eyes. Oh, how that book tortured him! He sometimes flung it aside in despair, and leaping up, paced about the room almost in a frenzy.
На столе лежала раскрытая книга. Это был роман «Что делать?». Увы, я должен признаться в одном странном малодушии нашего друга: мечта о том, что ему следует выйти из уединения и задать последнюю битву, всё более и более одерживала верх в его соблазненном воображении. Я догадался, что он достал и изучает роман единственно с тою целью, чтобы в случае несомненного столкновения с «визжавшими» знать заранее их приемы и аргументы по самому их «катехизису» и, таким образом приготовившись, торжественно их всех опровергнуть в ее глазах. О, как мучила его эта книга! Он бросал иногда ее в отчаянии и, вскочив с места, шагал по комнате почти в исступлении.
"I agree that the author's fundamental idea is a true one," he said to me feverishly, "but that only makes it more awful. It's just our idea, exactly ours; we first sowed the seed, nurtured it, prepared the way, and, indeed, what could they say new, after us? But, heavens! How it's all expressed, distorted, mutilated!" he exclaimed, tapping the book with his fingers. "Were these the conclusions we were striving for? Who can understand the original idea in this?"
— Я согласен, что основная идея автора верна, — говорил он мне в лихорадке,— но ведь тем ужаснее! Та же наша идея, именно наша; мы, мы первые насадили ее, возрастили, приготовили,— да и что бы они могли сказать сами нового, после нас! Но, боже, как всё это выражено, искажено, исковеркано! — восклицал он, стуча пальцами по книге.— К таким ли выводам мы устремлялись? Кто может узнать тут первоначальную мысль?
"Improving your mind?" sniggered Pyotr Stepanovitch, taking the book from the table and reading the title. "It's high time. I'll bring you better, if you like."
— Просвещаешься? — ухмыльнулся Петр Степанович, взяв книгу со стола и прочтя заглавие.— Давно пора. Я тебе и получше принесу, если хочешь.
Stepan Trofimovitch again preserved a dignified silence. I was sitting on a sofa in the corner.
Степан Трофимович снова и с достоинством промолчал. Я сидел в углу на диване.
Pyotr Stepanovitch quickly explained the reason of his coming. Of course, Stepan Trofimovitch was absolutely staggered, and he listened in alarm, which was mixed with extreme indignation.
Петр Степанович быстро объяснил причину своего прибытия. Разумеется, Степан Трофимович был поражен не в меру и слушал в испуге, смешанном с чрезвычайным негодованием.
"And that Yulia Mihailovna counts on my coming to read for her!"
— И эта Юлия Михайловна рассчитывает, что я приду к ней читать!
"Well, they're by no means in such need of you. On the contrary, it's by way of an attention to you, so as to make up to Varvara Petrovna. But, of course, you won't dare to refuse, and I expect you want to yourself," he added with a grin. "You old fogies are all so devilishly ambitious. But, I say though, you must look out that it's not too boring. What have you got? Spanish history, or what is it? You'd better let me look at it three days beforehand, or else you'll put us to sleep perhaps."
— То есть они ведь вовсе в тебе не так нуждаются. Напротив, это чтобы тебя обласкать и тем подлизаться к Варваре Петровне. Но, уж само собою, ты не посмеешь отказаться читать. Да и самому-то, я думаю, хочется,— ухмыльнулся он,— у вас у всех, у старичья, адская амбиция. Но послушай, однако, надо, чтобы не так скучно. У тебя там что, испанская история, что ли? Ты мне дня за три дай просмотреть, а то ведь усыпишь, пожалуй.
The hurried and too barefaced coarseness of these thrusts was obviously premeditated. He affected to behave as though it were impossible to talk to Stepan Trofimovitch in different and more delicate language. Stepan Trofimovitch resolutely persisted in ignoring his insults, but what his son told him made a more and more overwhelming impression upon him.
Торопливая и слишком обнаженная грубость этих колкостей была явно преднамеренная. Делался вид, что со Степаном Трофимовичем как будто и нельзя говорить другим, более тонким языком и понятиями. Степан Трофимович твердо продолжал не замечать оскорблений. Но сообщаемые события производили на него всё более и более потрясающее впечатление.
"And she, she herself sent me this message through you?" he asked, turning pale.
— И она сама, сама велела передать это мне через .. вас?— спросил он бледнея.
"Well, you see, she means to fix a time and place for a mutual explanation, the relics of your sentimentalising. You've been coquetting with her for twenty years and have trained her to the most ridiculous habits. But don't trouble yourself, it's quite different now. She keeps saying herself that she's only beginning now to 'have her eyes opened.' I told her in so many words that all this friendship of yours is nothing but a mutual pouring forth of sloppiness. She told me lots, my boy. Foo! what a flunkey's place you've been filling all this time. I positively blushed for you."
— То есть, видишь ли, она хочет назначить тебе день и место для взаимного объяснения; остатки вашего сентиментальничанья. Ты с нею двадцать лет кокетничал и приучил ее к самым смешным приемам. Но не беспокойся, теперь уж совсем не то; она сама поминутно говорит, что теперь только начала «презирать». Я ей прямо растолковал, что вся эта ваша дружба есть одно только взаимное излияние помой. Она мне много, брат, рассказала; фу, какую лакейскую должность исполнял ты всё время. Да же я краснел за тебя.
"I filling a flunkey's place?" cried Stepan Trofimovitch, unable to restrain himself.
— Я исполнял лакейскую должность? — не выдержал Степан Трофимович.
"Worse, you've been a parasite, that is, a voluntary flunkey too lazy to work, while you've an appetite for money. She, too, understands all that now. It's awful the things she's been telling me about you, anyway. I did laugh, my boy, over your letters to her; shameful and disgusting. But you're all so depraved, so depraved! There's always something depraving in charity--you're a good example of it!"
— Хуже, ты был приживальщиком, то есть лакеем добровольным. Лень трудиться, а на денежки-то у нас аппетит. Всё это и она теперь понимает; по крайней мере ужас, что про тебя рассказала. Ну, брат, как я хохотал над твоими письмами к ней; совестно и гадко. Но ведь вы так развращены, так развращены! В милостыне есть нечто навсегда развращающее — ты явный пример!
"She showed you my letters!"
— Она тебе показывала мои письма!
"All; though, of course, one couldn't read them all. Foo, what a lot of paper you've covered! I believe there are more than two thousand letters there. And do you know, old chap, I believe there was one moment when she'd have been ready to marry you. You let slip your chance in the silliest way. Of course, I'm speaking from your point of view, though, anyway, it would have been better than now when you've almost been married to 'cover another man's sins,' like a buffoon, for a jest, for money."
— Все. То есть, конечно, где же их прочитать? Фу, сколько ты исписал бумаги, я думаю, там более двух тысяч писем... А знаешь, старик, я думаю, у вас было одно мгновение, когда она готова была бы за тебя выйти? Глупейшим ты образом упустил! Я, конечно, говорю с твоей точки зрения, но все-таки ж лучше, чем теперь, когда чуть не сосватали на «чужих грехах», как шута для потехи, за деньги
"For money! She, she says it was for money!" Stepan Trofimovitch wailed in anguish.
— За деньги! Она, она говорит, что за деньги! — болезненно возопил Степан Трофимович.
"What else, then? But, of course, I stood up for you. That's your only line of defence, you know. She sees for herself that you needed money like every one else, and that from that point of view maybe you were right. I proved to her as clear as twice two makes four that it was a mutual bargain. She was a capitalist and you were a sentimental buffoon in her service. She's not angry about the money, though you have milked her like a goat. She's only in a rage at having believed in you for twenty years, at your having so taken her in over these noble sentiments, and made her tell lies for so long. She never will admit that she told lies of herself, but you'll catch it the more for that. I can't make out how it was you didn't see that you'd have to have a day of reckoning. For after all you had some sense. I advised her yesterday to put you in an almshouse, a genteel one, don't disturb yourself; there'll be nothing humiliating; I believe that's what she'll do. Do you remember your last letter to me, three weeks ago?"
— А то как же? Да что ты, я же тебя и защищал. Ведь это единственный твой путь оправдания. Она сама поняла, что тебе денег надо было, как и всякому, и что ты с этой точки, пожалуй, и прав. Я ей доказал, как дважды два, что вы жили на взаимных выгодах: она капиталисткой, а ты при ней сентиментальным шутом. Впрочем, за деньги она не сердится, хоть ты ее и доил, как козу. Ее только злоба берет, что она тебе двадцать лет верила, что ты ее так облапошил на благородстве и заставил так долго лгать. В том, что сама лгала, она никогда не сознается, но за это-то тебе и достанется вдвое. Не понимаю, как ты не догадался, что тебе придется когда-нибудь рассчитаться. Ведь был же у тебя хоть какой-нибудь ум. Я вчера посоветовал ей отдать тебя в богадельню, успокойся, в приличную, обидно не будет; она, кажется, так и сделает. Помнишь последнее письмо твое ко мне в X — скую губернию, три недели назад?
"Can you have shown her that?" cried Stepan Trofimovitch, leaping up in horror.
— Неужели ты ей показал? — в ужасе вскочил Степан Трофимович.
"Rather! First thing. The one in which you told me she was exploiting you, envious of your talent; oh, yes, and that about 'other men's sins.' You have got a conceit though, my boy! How I did laugh. As a rule your letters are very tedious. You write a horrible style. I often don't read them at all, and I've one lying about to this day, unopened. I'll send it to you to-morrow. But that one, that last letter of yours was the tiptop of perfection! How I did laugh! Oh, how I laughed!"
— Ну еще же бы нет! Первым делом. То самое, в котором ты уведомлял, что она тебя эксплуатирует, завидуя твоему таланту, ну и там об «чужих грехах». Ну, брат, кстати, какое, однако, у тебя самолюбие! Я так хохотал. Вообще твои письма прескучные; у тебя ужасный слог. Я их часто совсем не читал, а одно так и теперь валяется у меня нераспечатанным; я тебе завтра пришлю. Но это, это последнее твое письмо — это верх совершенства! Как я хохотал, как хохотал!
"Monster, monster!" wailed Stepan Trofimovitch.
— Изверг, изверг! — возопил Степан Трофимович
"Foo, damn it all, there's no talking to you. I say, you're getting huffy again as you were last Thursday."
— Фу, черт, да с тобой нельзя разговаривать. Послушай, ты опять обижаешься, как в прошлый четверг?
Stepan Trofimovitch drew himself up, menacingly.
Степан Трофимович грозно выпрямился:
"How dare you speak to me in such language?"
— Как ты смеешь говорить со мной таким языком?
"What language? It's simple and clear."
— Каким это языком? Простым и ясным?
"Tell me, you monster, are you my son or not?"
— Но скажи же мне наконец, изверг, сын ли ты мой или нет?
"You know that best. To be sure all fathers are disposed to be blind in such cases."
— Об этом тебе лучше знать. Конечно, всякий отец склонен в этом случае к ослеплению...
"Silence! Silence!" cried Stepan Trofimovitch, shaking all over.
— Молчи, молчи! — весь затрясся Степан Трофимович.
"You see you're screaming and swearing at me as you did last Thursday. You tried to lift your stick against me, but you know, I found that document. I was rummaging all the evening in my trunk from curiosity. It's true there's nothing definite, you can take that comfort. It's only a letter of my mother's to that Pole. But to judge from her character..."
— Видишь ли, ты кричишь и бранишься, как и в прошлый четверг, ты свою палку хотел поднять, а ведь я документ-то тогда отыскал. Из любопытства весь вечер в чемодане прошарил. Правда, ничего нет точного, можешь утешиться. Это только записка моей матери к тому полячку. Но, судя по ее характеру...
"Another word and I'll box your ears."
— Еще слово, и я надаю тебе пощечин.
"What a set of people!" said Pyotr Stepanovitch, suddenly addressing himself to me. "You see, this is how we've been ever since last Thursday. I'm glad you're here this time, anyway, and can judge between us. To begin with, a fact: he reproaches me for speaking like this of my mother, but didn't he egg me on to it? In Petersburg before I left the High School, didn't he wake me twice in the night, to embrace me, and cry like a woman, and what do you suppose he talked to me about at night? Why, the same modest anecdotes about my mother! It was from him I first heard them."
— Вот люди! — обратился вдруг ко мне Петр Степанович.— Видите, это здесь у нас уже с прошлого четверга. Я рад, что нынче по крайней мере вы здесь и рассудите. Сначала факт: он упрекает, что я говорю так о матери, но не он ли меня натолкнул на то же самое? В Петербурге, когда я был еще гимназистом, не он ли будил меня по два раза в ночь, обнимал меня и плакал, как баба, и как вы думаете, что рассказывал мне по ночам-то? Вот те же скоромные анекдоты про мою мать! От него я от первого и услыхал.
"Oh, I meant that in a higher sense! Oh, you didn't understand me! You understood nothing, nothing."
— О, я тогда это в высшем смысле! О, ты не понял меня. Ничего, ничего ты не понял.
"But, anyway, it was meaner in you than in me, meaner, acknowledge that. You see, it's nothing to me if you like. I'm speaking from your point of view. Don't worry about my point of view. I don't blame my mother; if it's you, then it's you, if it's a Pole, then it's a Pole, it's all the same to me. I'm not to blame because you and she managed so stupidly in Berlin. As though you could have managed things better. Aren't you an absurd set, after that? And does it matter to you whether I'm your son or not? Listen," he went on, turning to me again, "he's never spent a penny on me all his life; till I was sixteen he didn't know me at all; afterwards he robbed me here, and now he cries out that his heart has been aching over me all his life, and carries on before me like an actor. I'm not Varvara Petrovna, mind you."
— Но все-таки у тебя подлее, чем у меня, ведь подлее, признайся. Ведь видишь ли, если хочешь, мне всё равно. Я с твоей точки. С моей точки зрения, не беспокойся: я мать не виню; ты так ты, поляк так поляк, мне всё равно. Я не виноват, что у вас в Берлине вышло так глупо. Да и могло ли у вас выйти что-нибудь умней. Ну не смешные ли вы люди после всего! И не всё ли тебе равно, твой ли я сын или нет? Послушайте,— обратился он ко мне опять,— он рубля на меня не истратил всю жизнь, до шестнадцати лет меня не знал совсем, потом здесь ограбил, а теперь кричит, что болел обо мне сердцем всю жизнь, и ломается предо мной, как актер. Да ведь я же не Варвара Петровна, помилуй!
He got up and took his hat.
Он встал и взял шляпу.
"I curse you henceforth!" Stepan Trofimovitch, as pale as death, stretched out his hand above him.
— Проклинаю тебя отсель моим именем! — протянул над ним руку Степан Трофимович, весь бледный как смерть.
"Ach, what folly a man will descend to!" cried Pyotr Stepanovitch, actually surprised. "Well, good-bye, old fellow, I shall never come and see you again. Send me the article beforehand, don't forget, and try and let it be free from nonsense. Facts, facts, facts. And above all, let it be short. Good-bye."
— Эк ведь в какую глупость человек въедет! — даже удивился Петр Степанович. — Ну прощай, старина, никогда не приду к тебе больше. Статью доставь раньше, не забудь, и постарайся, если можешь, без вздоров: факты, факты и факты, а главное, короче. Прощай.