Outside influences, too, had come into play in the matter, however. Pyotr Stepanovitch certainly had some designs on his parent. In my opinion he calculated upon reducing the old man to despair, and so to driving him to some open scandal of a certain sort. This was to serve some remote and quite other object of his own, of which I shall speak hereafter. All sorts of plans and calculations of this kind were swarming in masses in his mind at that time, and almost all, of course, of a fantastic character. He had designs on another victim besides Stepan Trofimovitch. In fact, as appeared afterwards, his victims were not few in number, but this one he reckoned upon particularly, and it was Mr. von Lembke himself.
Впрочем, тут влияли и посторонние поводы. У Петра Степановича действительно были некоторые замыслы на родителя. По-моему, он рассчитывал довести старика до отчаяния и тем натолкнуть его на какой-нибудь явный скандал, в известном роде. Это нужно было ему для целей дальнейших, посторонних, о которых еще речь впереди. Подобных разных расчетов и предначертаний в ту пору накопилось у него чрезвычайное множество,— конечно, почти все фантастических. Был у него в виду и другой мученик, кроме Степана Трофимовича. Вообще мучеников было у него немало, как и оказалось впоследствии; но на этого он особенно рассчитывал, и это был сам господин фон Лембке.
Andrey Antonovitch von Lembke belonged to that race, so favoured by nature, which is reckoned by hundreds of thousands at the Russian census, and is perhaps unconscious that it forms throughout its whole mass a strictly organised union. And this union, of course, is not planned and premeditated, but exists spontaneously in the whole race, without words or agreements as a moral obligation consisting in mutual support given by all members of the race to one another, at all times and places, and under all circumstances. Andrey Antonovitch had the honour of being educated in one of those more exalted Russian educational institutions which are filled with the youth from families well provided with wealth or connections. Almost immediately on finishing their studies the pupils were appointed to rather important posts in one of the government departments. Andrey Antonovitch had one uncle a colonel of engineers, and another a baker. But he managed to get into this aristocratic school, and met many of his fellow-countrymen in a similar position. He was a good-humoured companion, was rather stupid at his studies, but always popular. And when many of his companions in the upper forms--chiefly Russians--had already learnt to discuss the loftiest modern questions, and looked as though they were only waiting to leave school to settle the affairs of the universe, Andrey Antonovitch was still absorbed in the most innocent schoolboy interests. He amused them all, it is true, by his pranks, which were of a very simple character, at the most a little coarse, but he made it his object to be funny. At one time he would blow his nose in a wonderful way when the professor addressed a question to him, thereby making his schoolfellows and the professor laugh. Another time, in the dormitory, he would act some indecent living picture, to the general applause, or he would play the overture to "Fra Diavolo" with his nose rather skilfully. He was distinguished, too, by intentional untidiness, thinking this, for some reason, witty. In his very last year at school he began writing Russian poetry. Of his native language he had only an ungrammatical knowledge, like many of his race in Russia. This turn for versifying drew him to a gloomy and depressed schoolfellow, the son of a poor Russian general, who was considered in the school to be a great future light in literature. The latter patronised him. But it happened that three years after leaving school this melancholy schoolfellow, who had flung up his official career for the sake of Russian literature, and was consequently going about in torn boots, with his teeth chattering with cold, wearing a light summer overcoat in the late autumn, met, one day on the Anitchin bridge, his former protégé, "Lembka," as he always used to be called at school. And, what do you suppose? He did not at first recognise him, and stood still in surprise. Before him stood an irreproachably dressed young man with wonderfully well-kept whiskers of a reddish hue, with pince-nez, with patent-leather boots, and the freshest of gloves, in a full overcoat from Sharmer's, and with a portfolio under his arm. Lembke was cordial to his old schoolfellow, gave him his address, and begged him to come and see him some evening. It appeared, too, that he was by now not "Lembka" but "Von Lembke." The schoolfellow came to see him, however, simply from malice perhaps. On the staircase, which was covered with red felt and was rather ugly and by no means smart, he was met and questioned by the house-porter. A bell rang loudly upstairs. But instead of the wealth which the visitor expected, he found Lembke in a very little side-room, which had a dark and dilapidated appearance, partitioned into two by a large dark green curtain, and furnished with very old though comfortable furniture, with dark green blinds on high narrow windows. Von Lembke lodged in the house of a very distant relation, a general who was his patron. He met his visitor cordially, was serious and exquisitely polite. They talked of literature, too, but kept within the bounds of decorum. A manservant in a white tie brought them some weak tea and little dry, round biscuits. The schoolfellow, from spite, asked for some seltzer water. It was given him, but after some delays, and Lembke was somewhat embarrassed at having to summon the footman a second time and give him orders. But of himself he asked his visitor whether he would like some supper, and was obviously relieved when he refused and went away. In short, Lembke was making his career, and was living in dependence on his fellow-countryman, the influential general.
Андрей Антонович фон Лембке принадлежал к тому фаворизованному (природой) племени, которого в России числится по календарю несколько сот тысяч и которое, может, и само не знает, что составляет в ней всею своею массой один строго организованный союз. И, уж разумеется, союз не предумышленный и не выдуманный, а существующий в целом племени сам по себе, без слов и без договору, как нечто нравственно обязательное, и состоящий во взаимной поддержке всех членов этого племени одного другим всегда, везде и при каких бы то ни было обстоятельствах. Андрей Антонович имел честь воспитываться в одном из тех высших русских учебных заведений, которые наполняются юношеством из более одаренных связями или богатством семейств. Воспитанники этого заведения почти тотчас же по окончании курса назначались к занятию довольно значительных должностей по одному отделу государственной службы. Андрей Антонович имел одного дядю инженер-подполковника, а другого булочника; но в высшую школу протерся и встретил в ней довольно подобных соплеменников. Был он товарищ веселый; учился довольно тупо, но его все полюбили. И когда, уже в высших классах, многие из юношей, преимущественно русских, научились толковать о весьма высоких современных вопросах, и с таким видом, что вот только дождаться выпуска, и они порешат все дела,— Андрей Антонович всё еще продолжал заниматься самыми невинными школьничествами. Он всех смешил, правда выходками весьма нехитрыми, разве лишь циническими, но поставил это себе целью. То как-нибудь удивительно высморкается, когда преподаватель на лекции обратится к нему с вопросом,— чем рассмешит и товарищей и преподавателя; то в дортуаре изобразит из себя какую-нибудь циническую живую картину, при всеобщих рукоплесканиях; то сыграет, единственно на своем носу (и довольно искусно), увертюру из «Фра-Диаволо». Отличался тоже умышленным неряшеством, находя это почему-то остроумным. В самый последний год он стал пописывать русские стишки. Свой собственный племенной язык знал он весьма неграмматически, как и многие в России этого племени. Эта наклонность к стишкам свела его с одним мрачным и как бы забитым чем-то товарищем, сыном какого-то бедного генерала, из русских, и который считался в заведении великим будущим литератором. Тот отнесся к нему покровительственно. Но случилось так, что по выходе из заведения, уже года три спустя, этот мрачный товарищ, бросивший свое служебное поприще для русской литературы и вследствие того уже щеголявший в разорванных сапогах и стучавший зубами от холода, в летнем пальто в глубокую осень, встретил вдруг случайно у Аничкова моста своего бывшего protégé ’ «Лембку», как все, впрочем, называли того в училище. И что же? Он даже не узнал его с первого взгляда и остановился в удивлении. Пред ним стоял безукоризненно одетый молодой человек, с удивительно отделанными бакенбардами рыжеватого отлива, с пенсне, в лакированных сапогах, в самых свежих перчатках, в широком шармеровском пальто и с портфелем под мышкой. Лембке обласкал товарища, сказал ему адрес и позвал к себе когда-нибудь вечерком. Оказалось тоже, что он уже не «Лембка», а фон Лембке. Товарищ к нему, однако, отправился, может быть, единственно из злобы. На лестнице, довольно некрасивой и совсем уже не парадной, но устланной красным сукном, его встретил и опросил швейцар. Звонко прозвенел наверх колокол. Но вместо богатств, которые посетитель ожидал встретить, он нашел своего «Лембку» в боковой очень маленькой комнатке, имевшей темный и ветхий вид, разгороженной надвое большою темно-зеленою занавесью, меблированной хоть и мягкою, но очень ветхою темно-зеленою мебелью, с темно-зелеными сторами на узких и высоких окнах. Фон Лембке помещался у какого-то очень дальнего родственника, протежировавшего его генерала. Он встретил гостя приветливо, был серьезен и изящно вежлив. Поговорили и о литературе, но в приличных пределах. Лакей в белом галстуке принес жидковатого чаю, с маленьким, кругленьким сухим печеньем. Товарищ из злобы попросил зельтерской воды. Ему подали, но с некоторыми задержками, причем Лембке как бы сконфузился, призывая лишний раз лакея и ему приказывая. Впрочем, сам предложил, не хочет ли гость чего закусить, и видимо был доволен, когда тот отказался и наконец ушел. Просто-запросто Лембке начинал свою карьеру, а у единоплеменного, но важного генерала приживал.
He was at that time sighing for the general's fifth daughter, and it seemed to him that his feeling was reciprocated. But Amalia was none the less married in due time to an elderly factory-owner, a German, and an old comrade of the general's. Andrey Antonovitch did not shed many tears, but made a paper theatre. The curtain drew up, the actors came in, and gesticulated with their arms. There were spectators in the boxes, the orchestra moved their bows across their fiddles by machinery, the conductor waved his baton, and in the stalls officers and dandies clapped their hands. It was all made of cardboard, it was all thought out and executed by Lembke himself. He spent six months over this theatre. The general arranged a friendly party on purpose. The theatre was exhibited, all the general's five daughters, including the newly married Amalia with her factory-owner, numerous fraus and frauleins with their men folk, attentively examined and admired the theatre, after which they danced. Lembke was much gratified and was quickly consoled.
Он в то время вздыхал по пятой дочке генерала, и ему, кажется, отвечали взаимностью. Но Амалию все-таки выдали, когда пришло время, за одного старого заводчика-немца, старого товарища старому генералу. Андрей Антонович не очень плакал, а склеил из бумаги театр. Поднимался занавес, выходили актеры, делали жесты руками; в ложах сидела публика, оркестр по машинке водил смычками по скрипкам, капельмейстер махал палочкой, а в партере кавалеры и офицеры хлопали в ладоши. Всё было сделано из бумаги, всё выдумано и сработано самим фон Лембке; он просидел над театром полгода. Генерал устроил нарочно интимный вечерок, театр вынесли напоказ, все пять генеральских дочек с новобрачною Амалией, ее заводчик и многие барышни и барыни со своими немцами внимательно рассматривали и хвалили театр; затем танцевали. Лембке был очень доволен и скоро утешился.
The years passed by and his career was secured. He always obtained good posts and always under chiefs of his own race; and he worked his way up at last to a very fine position for a man of his age. He had, for a long time, been wishing to marry and looking about him carefully. Without the knowledge of his superiors he had sent a novel to the editor of a magazine, but it had not been accepted. On the other hand, he cut out a complete toy railway, and again his creation was most successful. Passengers came on to the platform with bags and portmanteaux, with dogs and children, and got into the carriages. The guards and porters moved away, the bell was rung, the signal was given, and the train started off. He was a whole year busy over this clever contrivance. But he had to get married all the same. The circle of his acquaintance was fairly wide, chiefly in the world of his compatriots, but his duties brought him into Russian spheres also, of course. Finally, when he was in his thirty-ninth year, he came in for a legacy. His uncle the baker died, and left him thirteen thousand roubles in his will. The one thing needful was a suitable post. In spite of the rather elevated style of his surroundings in the service, Mr. von Lembke was a very modest man. He would have been perfectly satisfied with some independent little government post, with the right to as much government timber as he liked, or something snug of that sort, and he would have been content all his life long. But now, instead of the Minna or Ernestine he had expected, Yulia Mihailovna suddenly appeared on the scene. His career was instantly raised to a more elevated plane. The modest and precise man felt that he too was capable of ambition.
Прошли годы, и карьера его устроилась. Он всё служил по видным местам, и всё под начальством единоплеменников, и дослужился наконец до весьма значительного, сравнительно с его летами, чина. Давно уже он желал жениться и давно уже осторожно высматривал. Втихомолку от начальства послал было повесть в редакцию одного журнала, но ее не напечатали. Зато склеил целый поезд железной дороги, и опять вышла преудачная вещица: публика выходила из вокзала, с чемоданами и саками, с детьми и собачками, и входила в вагоны. Кондукторы и служителя расхаживали, звенел колокольчик, давался сигнал, и поезд трогался в путь. Над этою хитрою штукой он просидел целый год. Но все-таки надо было жениться. Круг знакомств его был довольно обширен, всё больше в немецком мире; но он вращался и в русских сферах, разумеется по начальству. Наконец, когда уже стукнуло ему тридцать восемь лет, он получил и наследство. Умер его дядя, булочник, и оставил ему тринадцать тысяч по завещанию. Дело стало за местом. Господин фон Лембке, несмотря на довольно высокий пошиб своей служебной сферы, был человек очень скромный. Он очень бы удовольствовался каким-нибудь самостоятельным казенным местечком, с зависящим от его распоряжений приемом казенных дров, или чем-нибудь сладеньким в этом роде, и так бы на всю жизнь. Но тут, вместо какой-нибудь ожидаемой Минны или Эрнестины, подвернулась вдруг Юлия Михайловна. Карьера его разом поднялась степенью виднее. Скромный и аккуратный фон Лембке почувствовал, что и он может быть самолюбивым.
Yulia Mihailovna had a fortune of two hundred serfs, to reckon in the old style, and she had besides powerful friends. On the other hand Lembke was handsome, and she was already over forty. It is remarkable that he fell genuinely in love with her by degrees as he became more used to being betrothed to her. On the morning of his wedding day he sent her a poem. She liked all this very much, even the poem; it's no joke to be forty. He was very quickly raised to a certain grade and received a certain order of distinction, and then was appointed governor of our province.
У Юлии Михайловны, по старому счету, было двести душ, и, кроме того, с ней являлась большая протекция. С другой стороны, фон Лембке был красив, а ей уже за сорок. Замечательно, что он мало-помалу влюбился в нее и в самом деле, по мере того как всё более и более ощущал себя женихом. В день свадьбы утром послал ей стихи. Ей всё это очень нравилось, даже стихи: сорок лет не шутка. Вскорости он получил известный чин и известный орден, а затем назначен был в нашу губернию.
Before coming to us Yulia Mihailovna worked hard at moulding her husband. In her opinion he was not without abilities, he knew how to make an entrance and to appear to advantage, he understood how to listen and be silent with profundity, had acquired a quite distinguished deportment, could make a speech, indeed had even some odds and ends of thought, and had caught the necessary gloss of modern liberalism. What worried her, however, was that he was not very open to new ideas, and after the long, everlasting plodding for a career, was unmistakably beginning to feel the need of repose. She tried to infect him with her own ambition, and he suddenly began making a toy church: the pastor came out to preach the sermon, the congregation listened with their hands before them, one lady was drying her tears with her handkerchief, one old gentleman was blowing his nose; finally the organ pealed forth. It had been ordered from Switzerland, and made expressly in spite of all expense. Yulia Mihailovna, in positive alarm, carried off the whole structure as soon as she knew about it, and locked it up in a box in her own room. To make up for it she allowed him to write a novel on condition of its being kept secret. From that time she began to reckon only upon herself. Unhappily there was a good deal of shallowness and lack of judgment in her attitude. Destiny had kept her too long an old maid. Now one idea after another fluttered through her ambitious and rather over-excited brain. She cherished designs, she positively desired to rule the province, dreamed of becoming at once the centre of a circle, adopted political sympathies. Von Lembke was actually a little alarmed, though, with his official tact, he quickly divined that he had no need at all to be uneasy about the government of the province itself. The first two or three months passed indeed very satisfactorily. But now Pyotr Stepanovitch had turned up, and something queer began to happen.
Собираясь к нам, Юлия Михайловна старательно поработала над супругом. По ее мнению, он был не без способностей, умел войти и показаться, умел глубокомысленно выслушать и промолчать, схватил несколько весьма приличных осанок, даже мог сказать речь, даже имел некоторые обрывки и кончики мыслей, схватил лоск новейшего необходимого либерализма. Но все-таки ее беспокоило, что он как-то уж очень мало восприимчив и, после долгого, вечного искания карьеры, решительно начинал ощущать потребность покоя. Ей хотелось перелить в него свое честолюбие, а он вдруг начал клеить кирку: пастор выходил говорить проповедь, молящиеся слушали, набожно сложив пред собою руки, одна дама утирала платочком слезы, один старичок сморкался; под конец звенел органчик, который нарочно был заказан и уже выписан из Швейцарии, несмотря на издержки. Юлия Михайловна даже с каким-то испугом отобрала всю работу только лишь узнала о ней, и заперла к себе в ящик; взамен того позволила ему писать роман, но потихоньку. С тех пор прямо стала рассчитывать только на одну себя. Беда в том, что тут было порядочное легкомыслие и мало мерки. Судьба слишком уже долго продержала ее в старых девах. Идея за идеей замелькали теперь в ее честолюбивом и несколько раздраженном уме. Она питала замыслы, она решительно хотела управлять губернией, мечтала быть сейчас же окруженною, выбрала направление. Фон Лембке даже несколько испугался, хотя скоро догадался, с своим чиновничьим тактом, что собственно губернаторства пугаться ему вовсе нечего. Первые два, три месяца протекли даже весьма удовлетворительно. Но тут подвернутся Петр Степанович, и стало происходить нечто странное.
The fact was that young Verhovensky, from the first step, had displayed a flagrant lack of respect for Andrey Antonovitch, and had assumed a strange right to dictate to him; while Yulia Mihailovna, who had always till then been so jealous of her husband's dignity, absolutely refused to notice it; or, at any rate, attached no consequence to it. The young man became a favourite, ate, drank, and almost slept in the house. Von Lembke tried to defend himself, called him "young man" before other people, and slapped him patronisingly on the shoulder, but made no impression. Pyotr Stepanovitch always seemed to be laughing in his face even when he appeared on the surface to be talking seriously to him, and he would say the most startling things to him before company. Returning home one day he found the young man had installed himself in his study and was asleep on the sofa there, uninvited. He explained that he had come in, and finding no one at home had "had a good sleep." Von Lembke was offended and again complained to his wife. Laughing at his irritability she observed tartly that he evidently did not know how to keep up his own dignity; and that with her, anyway, "the boy" had never permitted himself any undue familiarity, "he was naïve and fresh indeed, though not regardful of the conventions of society." Von Lembke sulked. This time she made peace between them. Pyotr Stepanovitch did not go so far as to apologise, but got out of it with a coarse jest, which might at another time have been taken for a fresh offence, but was accepted on this occasion as a token of repentance. The weak spot in Andrey Antonovitch's position was that he had blundered in the first instance by divulging the secret of his novel to him. Imagining him to be an ardent young man of poetic feeling and having long dreamed of securing a listener, he had, during the early days of their acquaintance, on one occasion read aloud two chapters to him. The young man had listened without disguising his boredom, had rudely yawned, had vouchsafed no word of praise; but on leaving had asked for the manuscript that he might form an opinion of it at his leisure, and Andrey Antonovitch had given it him. He had not returned the manuscript since, though he dropped in every day, and had turned off all inquiries with a laugh. Afterwards he declared that he had lost it in the street. At the time Yulia Mihailovna was terribly angry with her husband when she heard of it.
Дело в том, что молодой Верховенский с первого шагу обнаружил решительную непочтительность к Андрею Антоновичу и взял над ним какие-то странные права, а Юлия Михайловна, всегда столь ревнивая к значению своего супруга, вовсе не хотела этого замечать; по крайней мере не придавала важности. Молодой человек стал ее фаворитом, ел, пил и почти спал в доме. Фон Лембке стал защищаться, называл его при людях «молодым человеком», покровительственно трепал по плечу, но этим ничего не внушил: Петр Степанович всё как будто смеялся ему в глаза, даже разговаривая, по-видимому, серьезно, а при людях говорил ему самые неожиданные вещи. Однажды, возратясь домой, он нашел молодого человека у себя в кабинете, спящим на диване без приглашения. Тот объяснил, что зашел, но, не застав дома, «кстати выспался». Фон Лембке был обижен и снова пожаловался супруге; осмеяв его раздражительность, та колко заметила, что он сам, видно, не умеет стать на настоящую ногу; по крайней мере с ней «этот мальчик» никогда не позволяет себе фамильярностей, а впрочем, «он наивен и свеж, хотя и вне рамок общества». Фон Лембке надулся. В тот раз она их помирила. Петр Степанович не то чтобы попросил извинения, а отделался какою-то грубою шуткой, которую в другой раз можно было бы принять за новое оскорбление, но в настоящем случае приняли за раскаяние. Слабое место состояло в том, что Андрей Антонович дал маху с самого начала, а именно сообщил ему свой роман. Вообразив в нем пылкого молодого человека с поэзией и давно уже мечтая о слушателе, он еще в первые дни знакомства прочел ему однажды вечером две главы. Тот выслушал, не скрывая скуки, невежливо зевал, ни разу не похвалил, но, уходя, выпросил себе рукопись, чтобы дома на досуге составить мнение, а Андрей Антонович отдал. С тех пор он рукописи не возвращал, хотя и забегал ежедневно, а на вопрос отвечал только смехом; под конец объявил, что потерял ее тогда же на улице. Узнав о том, Юлия Михайловна рассердилась на своего супруга ужасно.
"Perhaps you told him about the church too?" she burst out almost in dismay.
— Уж не сообщил ли ты ему и о кирке? — всполохнулась она чуть не в испуге.
Von Lembke unmistakably began to brood, and brooding was bad for him, and had been forbidden by the doctors. Apart from the fact that there were signs of trouble in the province, of which we will speak later, he had private reasons for brooding, his heart was wounded, not merely his official dignity. When Andrey Antonovitch had entered upon married life, he had never conceived the possibility of conjugal strife, or dissension in the future. It was inconsistent with the dreams he had cherished all his life of his Minna or Ernestine. He felt that he was unequal to enduring domestic storms. Yulia Mihailovna had an open explanation with him at last.
Фон Лембке решительно начал задумываться, а задумываться ему было вредно и запрещено докторами. Кроме того, что оказывалось много хлопот по губернии, о чем скажем ниже,— тут была особая материя, даже страдало сердце, а не то что одно начальническое самолюбие. Вступая в брак, Андрей Антонович ни за что бы не предположил возможности семейных раздоров и столкновений в будущем. Так всю жизнь воображал он, мечтая о Минне и Эрнестине. Он почувствовал, что не в состоянии переносить семейных громов. Юлия Михайловна объяснилась с ним наконец откровенно.
"You can't be angry at this," she said, "if only because you've still as much sense as he has, and are immeasurably higher in the social scale. The boy still preserves many traces of his old free-thinking habits; I believe it's simply mischief; but one can do nothing suddenly, in a hurry; you must do things by degrees. We must make much of our young people; I treat them with affection and hold them back from the brink."
— Сердиться ты на это не можешь,— сказала она,— уже потому, что ты втрое его рассудительнее и неизмеримо выше на общественной лестнице. В этом мальчике еще много остатков прежних вольнодумных замашек, а по-моему, просто шалость; но вдруг нельзя, а надо постепенно. Надо дорожить нашею молодежью; я действую лаской и удерживаю их на краю.
"But he says such dreadful things," Von Lembke objected. "I can't behave tolerantly when he maintains in my presence and before other people that the government purposely drenches the people with vodka in order to brutalise them, and so keep them from revolution. Fancy my position when I'm forced to listen to that before every one."
— Но он черт знает что говорит,— возражал фон Лембке.— Я не могу относиться толерантно, когда он при людях и в моем присутствии утверждает, что правительство нарочно опаивает народ водкой, чтоб его абрютировать и тем удержать от восстания. Представь мою роль, когда я принужден при всех это слушать.
As he said this, Von Lembke recalled a conversation he had recently had with Pyotr Stepanovitch. With the innocent object of displaying his Liberal tendencies he had shown him his own private collection of every possible kind of manifesto, Russian and foreign, which he had carefully collected since the year 1859, not simply from a love of collecting but from a laudable interest in them. Pyotr Stepanovitch, seeing his object, expressed the opinion that there was more sense in one line of some manifestoes than in a whole government department, "not even excluding yours, maybe."
Говоря это, фон Лембке припомнил недавний разговор свой с Петром Степановичем. С невинною целию обезоружить его либерализмом, он показал ему свою собственную интимную коллекцию всевозможных прокламаций, русских и из-за границы, которую он тщательно собирал с пятьдесят девятого года, не то что как любитель, а просто из полезного любопытства. Петр Степанович, угадав его цель, грубо выразился, что в одной строчке иных прокламаций более смысла, чем в целой какой-нибудь канцелярии, «не исключая, пожалуй, и вашей».
Lembke winced.
Лембке покоробило.
"But this is premature among us, premature," he pronounced almost imploringly, pointing to the manifestoes.
— Но это у нас рано, слишком рано,— произнес он почти просительно, указывая на прокламации.
"No, it's not premature; you see you're afraid, so it's not premature."
— Нет, не рано; вот вы же боитесь, стало быть, не рано.
"But here, for instance, is an incitement to destroy churches."
— Но, однако же, тут, например, приглашение к разрушению церквей.
"And why not? You're a sensible man, and of course you don't believe in it yourself, but you know perfectly well that you need religion to brutalise the people. Truth is honester than falsehood...."
— Отчего же и нет? Ведь вы же умный человек и, конечно, сами не веруете, а слишком хорошо понимаете, что вера вам нужна, чтобы народ абрютировать. Правда честнее лжи.
"I agree, I agree, I quite agree with you, but it is premature, premature in this country..." said Von Lembke, frowning.
— Согласен, согласен, я с вами совершенно согласен, но это у нас рано, рано...— морщился фон Лембке.
"And how can you be an official of the government after that, when you agree to demolishing churches, and marching on Petersburg armed with staves, and make it all simply a question of date?"
— Так какой же вы после этого чиновник правительства, если сами согласны ломать церкви и идти с дрекольем на Петербург, а всю разницу ставите только в сроке?
Lembke was greatly put out at being so crudely caught.
Так грубо пойманный, Лембке был сильно пикирован.
"It's not so, not so at all," he cried, carried away and more and more mortified in his amour-propre. "You're young, and know nothing of our aims, and that's why you're mistaken. You see, my dear Pyotr Stepanovitch, you call us officials of the government, don't you? Independent officials, don't you? But let me ask you, how are we acting? Ours is the responsibility, but in the long run we serve the cause of progress just as you do. We only hold together what you are unsettling, and what, but for us, would go to pieces in all directions. We are not your enemies, not a bit of it. We say to you, go forward, progress, you may even unsettle things, that is, things that are antiquated and in need of reform. But we will keep you, when need be, within necessary limits, and so save you from yourselves, for without us you would set Russia tottering, robbing her of all external decency, while our task is to preserve external decency. Understand that we are mutually essential to one another. In England the Whigs and Tories are in the same way mutually essential to one another. Well, you're Whigs and we're Tories. That's how I look at it."
— Это не то, не то,— увлекался он, всё более и более раздражаясь в своем самолюбии,— вы, как молодой чело век и, главное, незнакомый с нашими целями, заблуждаетесь. Видите, милейший Петр Степанович, вы называете нас чиновниками от правительства? Так. Самостоятельными чиновниками? Так. Но позвольте, как мы действуем? На нас ответственность, а в результате мы так же служим общему делу, как и вы. Мы только сдерживаем то, что вы расшатываете, и то, что без нас расползлось бы в разные стороны. Мы вам не враги, отнюдь нет, мы вам говорим: идите вперед, прогрессируйте, даже расшатывайте, то есть всё старое, подлежащее переделке; но мы вас, когда надо, и сдержим в необходимых пределах и тем вас же спасем от самих себя, потому что без нас вы бы только расколыхали Россию, лишив ее приличного вида, а наша задача в том и состоит, чтобы заботиться о приличном виде. Проникнитесь, что мы и вы взаимно друг другу необходимы. В Англии виги и тории тоже взаимно друг другу необходимы. Что же: мы тории, а вы виги, я именно так понимаю.
Andrey Antonovitch rose to positive eloquence. He had been fond of talking in a Liberal and intellectual style even in Petersburg, and the great thing here was that there was no one to play the spy on him. Pyotr Stepanovitch was silent, and maintained an unusually grave air. This excited the orator more than ever.
Андрей Антонович вошел даже в пафос. Он любил поговорить умно и либерально еще с самого Петербурга, а тут, главное, никто не подслушивал. Петр Степанович молчал и держал себя как-то не по-обычному серьезно. Это еще более подзадорило оратора.
"Do you know that I, the 'person responsible for the province,'" he went on, walking about the study, "do you know I have so many duties I can't perform one of them, and, on the other hand, I can say just as truly that there's nothing for me to do here. The whole secret of it is, that everything depends upon the views of the government. Suppose the government were ever to found a republic, from policy, or to pacify public excitement, and at the same time to increase the power of the governors, then we governors would swallow up the republic; and not the republic only. Anything you like we'll swallow up. I, at least, feel that I am ready. In one word, if the government dictates to me by telegram, activité dévorante, I'll supply activité dévorante. I've told them here straight in their faces: 'Dear sirs, to maintain the equilibrium and to develop all the provincial institutions one thing is essential; the increase of the power of the governor.' You see it's necessary that all these institutions, the zemstvos, the law-courts, should have a two-fold existence, that is, on the one hand, it's necessary they should exist (I agree that it is necessary), on the other hand, it's necessary that they shouldn't. It's all according to the views of the government. If the mood takes them so that institutions seem suddenly necessary, I shall have them at once in readiness. The necessity passes and no one will find them under my rule. That's what I understand by activité dévorante, and you can't have it without an increase of the governor's power. We're talking tête-à-tête. You know I've already laid before the government in Petersburg the necessity of a special sentinel before the governor's house. I'm awaiting an answer."
— Знаете ли, что я, «хозяин губернии»,— продолжал он, расхаживая по кабинету,— знаете ли, что я по множеству обязанностей не могу исполнить ни одной, а с другой стороны, могу так же верно сказать, что мне здесь нечего делать. Вся тайна в том, что тут всё зависит от взглядов правительства. Пусть правительство основывает там хоть республику, ну там из политики или для усмирения страстей, а с другой стороны, параллельно, пусть усилит губернаторскую власть, и мы, губернаторы, поглотим республику; да что республику: всё, что хотите, поглотим; я по крайней мере чувствую, что готов... Одним словом, пусть правительство провозгласит мне по телеграфу activité dévorante, и я даю activité dévorante. Я здесь прямо в глаза сказал: «Милостивые государи, для уравновешения и процветания всех губернских учреждений необходимо одно: усиление губернаторской власти». Видите, надо, чтобы все эти учреждения — земские ли, судебные ли — жили, так сказать, двойственною жизнью, то есть надобно, чтоб они были (я согласен, что это необходимо), ну, а с другой стороны, надо, чтоб их и не было. Всё судя по взгляду правительства. Выйдет такой стих, что вдруг учреждения окажутся необходимыми, и они тотчас же у меня явятся налицо. Пройдет необходимость, и их никто у меня не отыщет. Вот как я понимаю activité dévorante, а ее не будет без усиления губернаторской власти. Мы с вами глаз на глаз говорим. Я, знаете, уже заявил в Петербурге о небходимости особого часового у дверей губернаторского дома. Жду ответа.
"You ought to have two," Pyotr Stepanovitch commented.
— Вам надо двух,— проговорил Петр Степанович.
"Why two?" said Von Lembke, stopping short before him.
— Для чего двух? — остановился пред ним фон Лембке.
"One's not enough to create respect for you. You certainly ought to have two."
— Пожалуй, одного-то мало, чтобы вас уважали. Вам надо непременно двух.
Andrey Antonovitch made a wry face.
Андрей Антонович скривил лицо.
"You... there's no limit to the liberties you take, Pyotr Stepanovitch. You take advantage of my good-nature, you say cutting things, and play the part of a bourru bienfaisant...."
— Вы... вы бог знает что позволяете себе, Петр Степанович. Пользуясь моей добротой, вы говорите колкости и разыгрываете какого-то bourru bienfaisant...
"Well, that's as you please," muttered Pyotr Stepanovitch; "anyway you pave the way for us and prepare for our success."
— Ну это как хотите,— пробормотал Петр Степанович,— а все-таки вы нам прокладываете дорогу и приготовляете наш успех.
"Now, who are 'we,' and what success?" said Von Lembke, staring at him in surprise. But he got no answer.
— То есть кому же нам и какой успех? — в удивлении уставился на него фон Лембке, но ответа не получил.
Yulia Mihailovna, receiving a report of the conversation, was greatly displeased.
Юлия Михайловна, выслушав отчет о разговоре, была очень недовольна.
"But I can't exercise my official authority upon your favourite," Andrey Antonovitch protested in self-defence, "especially when we're tête-à-tête.... I may say too much... in the goodness of my heart."
— Но не могу же я,— защищался фон Лембке,— третировать начальнически твоего фаворита, да еще когда глаз на глаз... Я мог проговориться... от доброго сердца.
"From too much goodness of heart. I didn't know you'd got a collection of manifestoes. Be so good as to show them to me."
— От слишком уж доброго. Я не знала, что у тебя коллекция прокламаций, сделай одолжение, покажи.
"But... he asked to have them for one day."
— Но... но он их выпросил к себе на один день.
"And you've let him have them, again!" cried Yulia Mihailovna getting angry. "How tactless!"
— И вы опять дали! — рассердилась Юлия Михайловна.— Что за бестактность!
"I'll send someone to him at once to get them."
— Я сейчас пошлю к нему взять.
"He won't give them up."
— Он не отдаст.
"I'll insist on it," cried Von Lembke, boiling over, and he jumped up from his seat. "Who's he that we should be so afraid of him, and who am I that I shouldn't dare to do any thing?"
— Я потребую! — вскипел фон Лембке и вскочил да же с места. Кто он, чтобы так его опасаться, и кто я, чтобы не сметь ничего сделать?
"Sit down and calm yourself," said Yulia Mihailovna, checking him. "I will answer your first question. He came to me with the highest recommendations. He's talented, and sometimes says extremely clever things. Karmazinov tells me that he has connections almost everywhere, and extraordinary influence over the younger generation in Petersburg and Moscow. And if through him I can attract them all and group them round myself, I shall be saving them from perdition by guiding them into a new outlet for their ambitions. He's devoted to me with his whole heart and is guided by me in everything."
— Садитесь и успокойтесь,— остановила Юлия Михайловна,— я отвечу на ваш первый вопрос: он отлично мне зарекомендован, он со способностями и говорит иногда чрезвычайно умные вещи. Кармазинов уверял меня, что он имеет связи почти везде и чрезвычайное влияние на столичную молодежь. А если я через него привлеку их всех и сгруппирую около себя, то я отвлеку их от погибели, указав новую дорогу их честолюбию. Он предан мне всем сердцем и во всем меня слушается.
"But while they're being petted... the devil knows what they may not do. Of course, it's an idea..." said Von Lembke, vaguely defending himself, "but... but here I've heard that manifestoes of some sort have been found in X district."
— Но ведь пока их ласкать, они могут... черт знает что сделать. Конечно, это идея...— смутно защищался фон Лембке,— но... но вот, я слышу, в —ском уезде появились какие-то прокламации.
"But there was a rumour of that in the summer--manifestoes, false bank-notes, and all the rest of it, but they haven't found one of them so far. Who told you?"
— Но ведь этот слух был еще летом,— прокламации, фальшивые ассигнации, мало ли что, однако до сих пор не доставили ни одной. Кто вам сказал?
"I heard it from Von Blum."
— Я от фон Блюма слышал.
"Ah, don't talk to me of your Blum. Don't ever dare mention him again!"
— Ах, избавьте меня от вашего Блюма и никогда не смейте о нем упоминать!
Yulia Mihailovna flew into a rage, and for a moment could not speak. Von Blum was a clerk in the governor's office whom she particularly hated. Of that later.
Юлия Михайловна вскипела и даже с минуту не могла говорить. Фон Блюм был чиновником при губернаторской канцелярии, которого она особенно ненавидела. Об этом ниже.
"Please don't worry yourself about Verhovensky," she said in conclusion. "If he had taken part in any mischief he wouldn't talk as he does to you, and every one else here. Talkers are not dangerous, and I will even go so far as to say that if anything were to happen I should be the first to hear of it through him. He's quite fanatically devoted to me."
— Пожалуйста, не беспокойся о Верховенском,— заключила она разговор,— если б он участвовал в каких-нибудь шалостях, то не стал бы так говорить, как он с тобою и со всеми здесь говорит. Фразеры не опасны, и даже, я так скажу, случись что-нибудь, я же первая чрез него и узнаю. Он фанатически, фанатически предан мне.
I will observe, anticipating events that, had it not been for Yulia Mihailovna's obstinacy and self-conceit, probably nothing of all the mischief these wretched people succeeded in bringing about amongst us would have happened. She was responsible for a great deal.
Замечу, предупреждая события, что если бы не самомнение и честолюбие Юлии Михайловны, то, пожалуй, и не было бы всего того, что успели натворить у нас эти дурные людишки. Тут она во многом ответственна!