Chapter V. On the Eve of the Fete · Глава пятая ПРЕД ПРАЗДНИКОМ
The date of the fête which Yulia Mihailovna was getting up for the benefit of the governesses of our province had been several times fixed and put off. She had invariably bustling round her Pyotr Stepanovitch and a little clerk, Lyamshin, who used at one time to visit Stepan Trofimovitch, and had suddenly found favour in the governor's house for the way he played the piano and now was of use running errands. Liputin was there a good deal too, and Yulia Mihailovna destined him to be the editor of a new independent provincial paper. There were also several ladies, married and single, and lastly, even Karmazinov who, though he could not be said to bustle, announced aloud with a complacent air that he would agreeably astonish every one when the literary quadrille began. An extraordinary multitude of donors and subscribers had turned up, all the select society of the town; but even the unselect were admitted, if only they produced the cash. Yulia Mihailovna observed that sometimes it was a positive duty to allow the mixing of classes, "for otherwise who is to enlighten them?" A private drawing-room committee was formed, at which it was decided that the fête was to be of a democratic character. The enormous list of subscriptions tempted them to lavish expenditure. They wanted to do something on a marvellous scale--that's why it was put off. They were still undecided where the ball was to take place, whether in the immense house belonging to the marshal's wife, which she was willing to give up to them for the day, or at Varvara Petrovna's mansion at Skvoreshniki. It was rather a distance to Skvoreshniki, but many of the committee were of opinion that it would be "freer" there. Varvara Petrovna would dearly have liked it to have been in her house. It's difficult to understand why this proud woman seemed almost making up to Yulia Mihailovna. Probably what pleased her was that the latter in her turn seemed almost fawning upon Nikolay Vsyevolodovitch and was more gracious to him than to anyone. I repeat again that Pyotr Stepanovitch was always, in continual whispers, strengthening in the governor's household an idea he had insinuated there already, that Nikolay Vsyevolodovitch was a man who had very mysterious connections with very mysterious circles, and that he had certainly come here with some commission from them.
День праздника, задуманного Юлией Михайловной по подписке в пользу гувернанток нашей губернии, уже несколько раз назначали вперед и откладывали. Около нее вертелись бессменно Петр Степанович, состоявший на побегушках маленький чиновник Лямшин, в оно время посещавший Степана Трофимовича и вдруг попавший в милость в губернаторском доме за игру на фортепиано; отчасти Липутин, которого Юлия Михайловна прочила в редакторы будущей независимой губернской газеты; несколько дам и девиц и, наконец, даже Кармазинов, который хоть и не вертелся, но вслух и с довольным видом объявил, что приятно изумит всех, когда начнется кадриль литературы. Подписчиков и жертвователей объявилось чрезвычайное множество, всё избранное городское общество; но допускались и самые неизбранные, если только являлись с деньгами. Юлия Михайловна заметила, что иногда даже должно допустить смешение сословий, «иначе кто ж их просветит?». Образовался негласный домашний комитет, на котором порешено было, что праздник будет демократический. Чрезмерная подписка манила на расходы; хотели сделать что-то чудесное — вот почему и откладывалось. Всё еще не решались, где устроить вечерний бал: в огромном ли доме предводительши, который та уступала для этого дня, или у Варвары Петровны в Скворешниках? В Скворешники было бы далеконько, но многие из комитета настаивали, что там будет «вольнее». Самой Варваре Петровне слишком хотелось бы, чтобы назначили у нее. Трудно решить, почему эта гордая женщина почти заискивала у Юлии Михайловны. Ей, вероятно, нравилось, что та, в свою очередь, почти принижается пред Николаем Всеволодовичем и любезничает с ним, как ни с кем. Повторю еще раз: Петр Степанович все время и постоянно, шепотом, продолжал укоренять в губернаторском доме одну пущенную еще прежде идею, что Николай Всеволодович человек, имеющий самые таинственные связи в самом таинственном мире, и что наверно здесь с каким-нибудь поручением.
People here seemed in a strange state of mind at the time. Among the ladies especially a sort of frivolity was conspicuous, and it could not be said to be a gradual growth. Certain very free-and-easy notions seemed to be in the air. There was a sort of dissipated gaiety and levity, and I can't say it was always quite pleasant. A lax way of thinking was the fashion. Afterwards when it was all over, people blamed Yulia Mihailovna, her circle, her attitude. But it can hardly have been altogether due to Yulia Mihailovna. On the contrary; at first many people vied with one another in praising the new governor's wife for her success in bringing local society together, and for making things more lively. Several scandalous incidents took place, for which Yulia Mihailovna was in no way responsible, but at the time people were amused and did nothing but laugh, and there was no one to check them. A rather large group of people, it is true, held themselves aloof, and had views of their own on the course of events. But even these made no complaint at the time; they smiled, in fact.
Странное было тогда настроение умов. Особенно в дамском обществе обозначилось какое-то легкомыслие, и нельзя сказать, чтобы мало-помалу. Как бы по ветру было пущено несколько чрезвычайно развязных понятий. Наступило что-то развеселое, легкое, не скажу чтобы всегда приятное. В моде был некоторый беспорядок умов. Потом, когда всё кончилось, обвиняли Юлию Михайловну, ее круг и влияние; но вряд ли всё произошло от одной только Юлии Михайловны. Напротив, очень многие сначала взапуски хвалили новую губернаторшу за то, что умеет соединить общество и что стало вдруг веселее. Произошло даже несколько скандальных случаев, в которых вовсе уж была не виновата Юлия Михайловна; но все тогда только хохотали и тешились, а останавливать было некому. Устояла, правда, в стороне довольно значительная кучка лиц, с своим особенным взглядом на течение тогдашних дел; но и эти еще тогда не ворчали; даже улыбались.
I remember that a fairly large circle came into existence, as it were, spontaneously, the centre of which perhaps was really to be found in Yulia Mihailovna's drawing-room. In this intimate circle which surrounded her, among the younger members of it, of course, it was considered admissible to play all sorts of pranks, sometimes rather free-and-easy ones, and, in fact, such conduct became a principle among them. In this circle there were even some very charming ladies. The young people arranged picnics, and even parties, and sometimes went about the town in a regular cavalcade, in carriages and on horseback. They sought out adventures, even got them up themselves, simply for the sake of having an amusing story to tell. They treated our town as though it were a sort of Glupov. People called them the jeerers or sneerers, because they did not stick at anything. It happened, for instance, that the wife of a local lieutenant, a little brunette, very young though she looked worn out from her husband's ill-treatment, at an evening party thoughtlessly sat down to play whist for high stakes in the fervent hope of winning enough to buy herself a mantle, and instead of winning, lost fifteen roubles. Being afraid of her husband, and having no means of paying, she plucked up the courage of former days and ventured on the sly to ask for a loan, on the spot, at the party, from the son of our mayor, a very nasty youth, precociously vicious. The latter not only refused it, but went laughing aloud to tell her husband. The lieutenant, who certainly was poor, with nothing but his salary, took his wife home and avenged himself upon her to his heart's content in spite of her shrieks, wails, and entreaties on her knees for forgiveness. This revolting story excited nothing but mirth all over the town, and though the poor wife did not belong to Yulia Mihailovna's circle, one of the ladies of the "cavalcade," an eccentric and adventurous character who happened to know her, drove round, and simply carried her off to her own house. Here she was at once taken up by our madcaps, made much of, loaded with presents, and kept for four days without being sent back to her husband. She stayed at the adventurous lady's all day long, drove about with her and all the sportive company in expeditions about the town, and took part in dances and merry-making. They kept egging her on to haul her husband before the court and to make a scandal. They declared that they would all support her and would come and bear witness. The husband kept quiet, not daring to oppose them. The poor thing realised at last that she had got into a hopeless position and, more dead than alive with fright, on the fourth day she ran off in the dusk from her protectors to her lieutenant. It's not definitely known what took place between husband and wife, but two shutters of the low-pitched little house in which the lieutenant lodged were not opened for a fortnight. Yulia Mihailovna was angry with the mischief-makers when she heard about it all, and was greatly displeased with the conduct of the adventurous lady, though the latter had presented the lieutenant's wife to her on the day she carried her off. However, this was soon forgotten.
Я помню, образовался тогда как-то сам собою довольно обширный кружок, центр которого, пожалуй, и вправду что находился в гостиной Юлии Михайловны. В этом интимном кружке, толпившемся около нее, конечно между молодежью, позволялось и даже вошло в правило делать разные шалости — действительно иногда довольно развязные. В кружке было несколько даже очень милых дам. Молодежь устраивала пикники, вечеринки, иногда разъезжали по городу целою кавалькадой, в экипажах и верхами. Искали приключений, даже нарочно подсочиняли и составляли их сами, единственно для веселого анекдота. Город наш третировали они как какой-нибудь город Глупов. Их звали насмешниками или надсмешниками, потому что они мало чем брезгали. Случилось, например, что жена одного местного поручика, очень еще молоденькая брюнеточка, хотя и испитая от дурного содержания у мужа, на одной вечеринке, по легкомыслию, села играть в ералаш по большой, в надежде выиграть себе на мантилью, и вместо выигрыша проиграла пятнадцать рублей. Боясь мужа и не имея чем заплатить, она, припомнив прежнюю смелость, решилась потихоньку попросить взаймы, тут же на вечеринке, у сына нашего городского головы, прескверного мальчишки, истаскавшегося не по летам. Тот не только ей отказал, но еще пошел, хохоча вслух, сказать мужу. Поручик, действительно бедовавший на одном только жалованье, приведя домой супругу, натешился над нею досыта, несмотря на вопли, крики и просьбы на коленях о прощении. Эта возмутительная история возбудила везде в городе только смех, и хотя бедная поручица и не принадлежала к тому обществу, которое окружало Юлию Михайловну, но одна из дам этой «кавалькады», эксцентричная и бойкая личность, знавшая как-то поручицу, заехала к ней и просто-запросто увезла ее к себе в гости. Тут ее тотчас же захватили наши шалуны, заласкали, задарили и продержали дня четыре, не возвращая мужу. Она жила у бойкой дамы и по целым дням разъезжала с нею и со всем разрезвившимся обществом в прогулках по городу, участвовала в увеселениях, в танцах. Ее всё подбивали тащить мужа в суд, завести историю. Уверяли, что все поддержат ее, пойдут свидетельствовать. Муж молчал, не осмеливаясь бороться. Бедняжка смекнула наконец, что закопалась в беду, и еле живая от страха убежала на четвертый день в сумерки от своих покровителей к своему поручику. Неизвестно в точности, что произошло между супругами; но две ставни низенького деревянного домика, в котором поручик нанимал квартиру, не отпирались две недели. Юлия Михайловна посердилась на шалунов, когда обо всем узнала, и была очень недовольна поступком бойкой дамы, хотя та представляла ей же поручицу в первый день ее похищения. Впрочем, об этом скоро забыли.
Another time a petty clerk, a respectable head of a family, married his daughter, a beautiful girl of seventeen, known to every one in the town, to another petty clerk, a young man who came from a different district. But suddenly it was learned that the young husband had treated the beauty very roughly on the wedding night, chastising her for what he regarded as a stain on his honour. Lyamshin, who was almost a witness of the affair, because he got drunk at the wedding and so stayed the night, as soon as day dawned, ran round with the diverting intelligence. Instantly a party of a dozen was made up, all of them on horseback, some on hired Cossack horses, Pyotr Stepanovitch, for instance, and Liputin, who, in spite of his grey hairs, took part in almost every scandalous adventure of our reckless youngsters. When the young couple appeared in the street in a droshky with a pair of horses to make the calls which are obligatory in our town on the day after a wedding, in spite of anything that may happen, the whole cavalcade, with merry laughter, surrounded the droshky and followed them about the town all the morning. They did not, it's true, go into the house, but waited for them outside, on horseback. They refrained from marked insult to the bride or bridegroom, but still they caused a scandal. The whole town began talking of it. Every one laughed, of course. But at this Von Lembke was angry, and again had a lively scene with Yulia Mihailovna. She, too, was extremely angry, and formed the intention of turning the scapegraces out of her house. But next day she forgave them all after persuasions from Pyotr Stepanovitch and some words from Karmazinov, who considered the affair rather amusing. "It's in harmony with the traditions of the place," he said. "Anyway it's characteristic and... bold; and look, every one's laughing, you're the only person indignant."
В другой раз, у одного мелкого чиновника, почтенного с виду семьянина, заезжий из другого уезда молодой человек, тоже мелкий чиновник, высватал дочку, семнадцатилетнюю девочку, красотку, известную в городе всем. Но вдруг узнали, что в первую ночь брака молодой супруг поступил с красоткой весьма невежливо, мстя ей за свою поруганную честь. Лямшин, почти бывший свидетелем дела, потому что на свадьбе запьянствовал и остался в доме ночевать, чуть свет утром обежал всех с веселым известием. Мигом образовалась компания человек в десять, все до одного верхами, иные на наемных казацких лошадях, как например Петр Степанович и Липутин, который, несмотря на свою седину, участвовал тогда почти во всех скандальных похождениях нашей ветреной молодежи. Когда молодые показались на улице, на дрожках парой, делая визиты, узаконенные нашим обычаем непременно на другой же день после венца, несмотря ни на какие случайности,— вся эта кавалькада окружила дрожки с веселым смехом и сопровождала их целое утро по городу. Правда, в дома не входили, а ждали на конях у ворот; от особенных оскорблений жениху и невесте удержались, но все-таки произвели скандал. Весь город заговорил. Разумеется, все хохотали. Но тут рассердился фон Лембке и имел с Юлией Михайловной опять оживленную сцену. Та тоже рассердилась чрезвычайно и вознамерилась было отказать шалунам от дому. Но на другой же день всем простила, вследствие увещаний Петра Степановича и нескольких слов Кармазинова. Тот нашел «шутку» довольно остроумною. — Это в здешних нравах,— сказал он,— по крайней мере характерно и... смело; и, смотрите, все смеются, а негодуете одна вы.
But there were pranks of a certain character that were absolutely past endurance.
Но были шалости уже нестерпимые, с известным оттенком.
A respectable woman of the artisan class, who went about selling gospels, came into the town. People talked about her, because some interesting references to these gospel women had just appeared in the Petersburg papers. Again the same buffoon, Lyamshin, with the help of a divinity student, who was taking a holiday while waiting for a post in the school, succeeded, on the pretence of buying books from the gospel woman, in thrusting into her bag a whole bundle of indecent and obscene photographs from abroad, sacrificed expressly for the purpose, as we learned afterwards, by a highly respectable old gentleman (I will omit his name) with an order on his breast, who, to use his own words, loved "a healthy laugh and a merry jest." When the poor woman went to take out the holy books in the bazaar, the photographs were scattered about the place. There were roars of laughter and murmurs of indignation. A crowd collected, began abusing her, and would have come to blows if the police had not arrived in the nick of time. The gospel woman was taken to the lock-up, and only in the evening, thanks to the efforts of Mavriky Nikolaevitch, who had learned with indignation the secret details of this loathsome affair, she was released and escorted out of the town. At this point Yulia Mihailovna would certainly have forbidden Lyamshin her house, but that very evening the whole circle brought him to her with the intelligence that he had just composed a new piece for the piano, and persuaded her at least to hear it. The piece turned out to be really amusing, and bore the comic title of "The Franco-Prussian War." It began with the menacing strains of the "Marseillaise": "Qu'un sang impur abreuve nos sillons."
В городе появилась книгоноша, продававшая Евангелие, почтенная женщина, хотя и из мещанского звания. О ней заговорили, потому что о книгоношах только что появились любопытные отзывы в столичных газетах. Опять тот же плут Лямшин, с помощью одного семинариста, праздношатавшегося в ожидании учительского места в школе, подложил потихоньку книгоноше в мешок, будто бы покупая у нее книги, целую пачку соблазнительных мерзких фотографий из-за границы, нарочно пожертвованных для сего случая, как узнали потом, одним весьма почтенным старичком, фамилию которого опускаю, с важным орденом на шее и любившим, по его выражению, «здоровый смех и веселую шутку». Когда бедная женщина стала вынимать святые книги у нас в Гостином ряду, то посыпались и фотографии. Поднялся смех, ропот; толпа стеснилась, стали ругаться, дошло бы и до побоев, если бы не подоспела полиция. Книгоношу заперли в каталажку, и только вечером, стараниями Маврикия Николаевича, с негодованием узнавшего интимные подробности этой гадкой истории, освободили и выпроводили из города. Тут уж Юлия Михайловна решительно прогнала было Лямшина, но в тот же вечер наши целою компанией привели его к ней, с известием, что он выдумал новую особенную штучку на фортепьяно, и уговорили ее лишь выслушать. Штучка в самом деле оказалась забавною, под смешным названием «Франко-прусская война». Начиналась она грозными звуками «Марсельезы»:
There is heard the pompous challenge, the intoxication of future victories. But suddenly mingling with the masterly variations on the national hymn, somewhere from some corner quite close, on one side come the vulgar strains of "Mein lieber Augustin." The "Marseillaise" goes on unconscious of them. The "Marseillaise" is at the climax of its intoxication with its own grandeur; but Augustin gains strength; Augustin grows more and more insolent, and suddenly the melody of Augustin begins to blend with the melody of the "Marseillaise." The latter begins, as it were, to get angry; becoming aware of Augustin at last she tries to fling him off, to brush him aside like a tiresome insignificant fly. But "Mein lieber Augustin" holds his ground firmly, he is cheerful and self-confident, he is gleeful and impudent, and the "Marseillaise" seems suddenly to become terribly stupid. She can no longer conceal her anger and mortification; it is a wail of indignation, tears, and curses, with hands outstretched to Providence. "Pas un pouce de notre terrain; pas une de nos forteresses."
Слышался напыщенный вызов, упоение будущими победами. Но вдруг, вместе с мастерски варьированными тактами гимна, где-то сбоку, внизу, в уголку, но очень близко, послышались гаденькие звуки «Mein lieber Augustin». «Марсельеза» не замечает их, «Марсельеза» на высшей точке упоения своим величием; но «Augustin» укрепляется, «Augustin» все нахальнее, и вот такты «Augustin» как-то неожиданно начинают совпадать с тактами «Марсельезы». Та начинает как бы сердиться; она замечает наконец «Augustin», она хочет сбросить ее, отогнать как навязчивую ничтожную муху, но «Mein lieber Augustin» уцепилась крепко; она весела и самоуверенна; она радостна и нахальна; и «Марсельеза» как-то вдруг ужасно глупеет: она уже не скрывает, что раздражена и обижена; это вопли негодования, это слезы и клятвы с простертыми к провидению руками:
But she is forced to sing in time with "Mein lieber Augustin." Her melody passes in a sort of foolish way into Augustin; she yields and dies away. And only by snatches there is heard again: "Qu'un sang impur..." But at once it passes very offensively into the vulgar waltz. She submits altogether. It is Jules Favre sobbing on Bismarck's bosom and surrendering every thing.... But at this point Augustin too grows fierce; hoarse sounds are heard; there is a suggestion of countless gallons of beer, of a frenzy of self-glorification, demands for millions, for fine cigars, champagne, and hostages. Augustin passes into a wild yell.... "The Franco-Prussian War" is over. Our circle applauded, Yulia Mihailovna smiled, and said, "Now, how is one to turn him out?" Peace was made. The rascal really had talent. Stepan Trofimovitch assured me on one occasion that the very highest artistic talents may exist in the most abominable blackguards, and that the one thing does not interfere with the other. There was a rumour afterwards that Lyamshin had stolen this burlesque from a talented and modest young man of his acquaintance, whose name remained unknown. But this is beside the mark. This worthless fellow who had hung about Stepan Trofimovitch for years, who used at his evening parties, when invited, to mimic Jews of various types, a deaf peasant woman making her confession, or the birth of a child, now at Yulia Mihailovna's caricatured Stepan Trofimovitch himself in a killing way, under the title of "A Liberal of the Forties." Everybody shook with laughter, so that in the end it was quite impossible to turn him out: he had become too necessary a person. Besides he fawned upon Pyotr Stepanovitch in a slavish way, and he, in his turn, had obtained by this time a strange and unaccountable influence over Yulia Mihailovna.
Но уже она принуждена петь с «Mein lieber Augustin» в один такт. Ее звуки как-то глупейшим образом переходят в «Augustin», она склоняется, погасает. Изредка лишь, прорывом, послышится опять «qu’un sang impur...», но тотчас же преобидно перескочит в гаденький вальс. Она смиряется совершенно: это Жюль Фавр, рыдающий на груди Бисмарка и отдающий всё, всё... Но тут уже свирепеет и «Augustin»: слышатся сиплые звуки, чувствуется безмерно выпитое пиво, бешенство самохвальства, требования миллиардов, тонких сигар, шампанского и заложников; «Augustin» переходит в неистовый рев... Франко-прусская война оканчивается. Наши аплодируют, Юлия Михайловна улыбается и говорит: «Ну как его прогнать?» Мир заключен. У мерзавца действительно был талантик. Степан Трофимович уверял меня однажды, что самые высокие художественные таланты могут быть ужаснейшими мерзавцами и что одно другому не мешает. Был потом слух, что Лямшин украл эту пиеску у одного талантливого и скромного молодого человека, знакомого ему проезжего, который так и остался в неизвестности; но это в сторону. Этот негодяй, который несколько лет вертелся пред Степаном Трофимовичем, представляя на его вечеринках, по востребованию, разных жидков, исповедь глухой бабы или родины ребенка, теперь уморительно карикатурил иногда у Юлии Михайловны, между прочим, и самого Степана Трофимовича, под названием «Либерал сороковых годов». Все покатывались со смеху, так что под конец его решительно нельзя было прогнать: слишком нужным стал человеком. К тому же он раболепно заискивал у Петра Степановича, который в свою очередь приобрел к тому времени уже до странности сильное влияние на Юлию Михайловну...
I wouldn't have talked about this scoundrel, and, indeed, he would not be worth dwelling upon, but there was another revolting story, so people declare, in which he had a hand, and this story I cannot omit from my record.
Я не заговорил бы об этом мерзавце особливо, и не стоил бы он того, чтобы на нем останавливаться; но тут произошла одна возмущающая история, в которой он, как уверяют, тоже участвовал, а истории этой я никак не могу обойти в моей хронике.
One morning the news of a hideous and revolting sacrilege was all over the town. At the entrance to our immense marketplace there stands the ancient church of Our Lady's Nativity, which was a remarkable antiquity in our ancient town. At the gates of the precincts there is a large ikon of the Mother of God fixed behind a grating in the wall. And behold, one night the ikon had been robbed, the glass of the case was broken, the grating was smashed and several stones and pearls (I don't know whether they were very precious ones) had been removed from the crown and the setting. But what was worse, besides the theft a senseless, scoffing sacrilege had been perpetrated. Behind the broken glass of the ikon they found in the morning, so it was said, a live mouse. Now, four months since, it has been established beyond doubt that the crime was committed by the convict Fedka, but for some reason it is added that Lyamshin took part in it. At the time no one spoke of Lyamshin or had any suspicion of him. But now every one says it was he who put the mouse there. I remember all our responsible officials were rather staggered. A crowd thronged round the scene of the crime from early morning. There was a crowd continually before it, not a very huge one, but always about a hundred people, some coming and some going. As they approached they crossed themselves and bowed down to the ikon. They began to give offerings, and a church dish made its appearance, and with the dish a monk. But it was only about three o'clock in the afternoon it occurred to the authorities that it was possible to prohibit the crowds standing about, and to command them when they had prayed, bowed down and left their offerings, to pass on. Upon Von Lembke this unfortunate incident made the gloomiest impression. As I was told, Yulia Mihailovna said afterwards it was from this ill-omened morning that she first noticed in her husband that strange depression which persisted in him until he left our province on account of illness two months ago, and, I believe, haunts him still in Switzerland, where he has gone for a rest after his brief career amongst us.
В одно утро пронеслась по всему городу весть об одном безобразном и возмутительном кощунстве. При входе на нашу огромную рыночную площадь находится ветхая церковь Рождества богородицы, составляющая замечательную древность в нашем древнем городе. У врат ограды издавна помещалась большая икона богоматери, вделанная за решеткой в стену. И вот икона была в одну ночь ограблена, стекло киота выбито, решетка изломана и из венца и ризы было вынуто несколько камней и жемчужин, не знаю, очень ли драгоценных. Но главное в том, что кроме кражи совершено было бессмысленное, глумительное кощунство: за разбитым стеклом иконы нашли, говорят, утром живую мышь. Положительно известно теперь, четыре месяца спустя, что преступление совершено было каторжным Федькой, но почему-то прибавляют тут и участие Лямшина. Тогда никто не говорил о Лямшине и совсем не подозревали его, а теперь все утверждают, что это он впустил тогда мышь. Помню, все наше начальство немного потерялось. Народ толпился у места преступления с утра. Постоянно стояла толпа, хоть не бог знает какая, но все-таки человек во сто. Одни приходили, другие уходили. Подходившие крестились, прикладывались к иконе; стали подавать, и явилось церковное блюдо, а у блюда монах, и только к трем часам пополудни начальство догадалось, что можно народу приказать и не останавливаться толпой, а, помолившись, приложившись и пожертвовав, проходить мимо. На фон Лембке этот несчастный случай произвел самое мрачное впечатление. Юлия Михайловна, как передавали мне, выразилась потом, что с этого зловещего утра она стала замечать в своем супруге то странное уныние, которое не прекращалось у него потом вплоть до самого выезда, два месяца тому назад, по болезни, из нашего города и, кажется, сопровождает его теперь и в Швейцарии, где он продолжает отдыхать после краткого своего поприща в нашей губернии.
I remember at one o'clock in the afternoon I crossed the marketplace; the crowd was silent and their faces solemn and gloomy. A merchant, fat and sallow, drove up, got out of his carriage, made a bow to the ground, kissed the ikon, offered a rouble, sighing, got back into his carriage and drove off. Another carriage drove up with two ladies accompanied by two of our scapegraces. The young people (one of whom was not quite young) got out of their carriage too, and squeezed their way up to the ikon, pushing people aside rather carelessly. Neither of the young men took off his hat, and one of them put a pince-nez on his nose. In the crowd there was a murmur, vague but unfriendly. The dandy with the pince-nez took out of his purse, which was stuffed full of bank-notes, a copper farthing and flung it into the dish. Both laughed, and, talking loudly, went back to their carriage. At that moment Lizaveta Nikolaevna galloped up, escorted by Mavriky Nikolaevitch. She jumped off her horse, flung the reins to her companion, who, at her bidding, remained on his horse, and approached the ikon at the very moment when the farthing had been flung down. A flush of indignation suffused her cheeks; she took off her round hat and her gloves, fell straight on her knees before the ikon on the muddy pavement, and reverently bowed down three times to the earth. Then she took out her purse, but as it appeared she had only a few small coins in it she instantly took off her diamond ear-rings and put them in the dish.
Помню, в первом часу пополудни я зашел тогда на площадь; толпа была молчалива и лица важно-угрюмые. Подъехал на дрожках купец, жирный и желтый, вылез из экипажа, отдал земной поклон, приложился, пожертвовал рубль, охая взобрался на дрожки и опять уехал. Подъехала и коляска с двумя нашими дамами в сопровождении двух наших шалунов. Молодые люди (из коих один был уже не совсем молодой) вышли тоже из экипажа и протеснились к иконе, довольно небрежно отстраняя народ. Оба шляп не скинули, а один надвинул на нос пенсне. В народе зароптали, правда глухо, но неприветливо. Молодец в пенсне вынул из портмоне, туго набитого кредитками, медную копейку и бросил на блюдо; оба, смеясь и громко говоря, повернулись к коляске. В эту минуту вдруг подскакала, в сопровождении Маврикия Николаевича, Лизавета Николаевна. Она соскочила с лошади, бросила повод своему спутнику, оставшемуся по ее приказанию на коне, и подошла к образу именно в то время, когда брошена была копейка. Румянец негодования залил ее щеки; она сняла свою круглую шляпу, перчатки, упала на колени пред образом, прямо на грязный тротуар, и благоговейно положила три земных поклона. Затем вынула свой портмоне, но так как в нем оказалось только несколько гривенников, то мигом сняла свои бриллиантовые серьги и положила на блюдо.
"May I? May I? For the adornment of the setting?" she asked the monk.
— Можно, можно? На украшение ризы? — вся в волнении спросила она монаха.
"It is permitted," replied the latter, "every gift is good." The crowd was silent, expressing neither dissent nor approval. Liza got on her horse again, in her muddy riding-habit, and galloped away.
— Позволительно,— отвечал тот,— всякое даяние благо. Народ молчал, не выказывая ни порицания, ни одобрения; Лизавета Николаевна села на коня в загрязненном своем платье и ускакала.