Two days after the incident I have described I met her in a numerous company, who were driving out on some expedition in three coaches, surrounded by others on horseback. She beckoned to me, stopped her carriage, and pressingly urged me to join their party. A place was found for me in the carriage, and she laughingly introduced me to her companions, gorgeously attired ladies, and explained to me that they were all going on a very interesting expedition. She was laughing, and seemed somewhat excessively happy. Just lately she had been very lively, even playful, in fact. The expedition was certainly an eccentric one. They were all going to a house the other side of the river, to the merchant Sevastyanov's. In the lodge of this merchant's house our saint and prophet, Semyon Yakovlevitch, who was famous not only amongst us but in the surrounding provinces and even in Petersburg and Moscow, had been living for the last ten years, in retirement, ease, and comfort. Every one went to see him, especially visitors to the neighbourhood, extracting from him some crazy utterance, bowing down to him, and leaving an offering. These offerings were sometimes considerable, and if Semyon Yakovlevitch did not himself assign them to some other purpose were piously sent to some church or more often to the monastery of Our Lady. A monk from the monastery was always in waiting upon Semyon Yakovlevitch with this object. All were in expectation of great amusement. No one of the party had seen Semyon Yakovlevitch before, except Lyamshin, who declared that the saint had given orders that he should be driven out with a broom, and had with his own hand flung two big baked potatoes after him. Among the party I noticed Pyotr Stepanovitch, again riding a hired Cossack horse, on which he sat extremely badly, and Nikolay Vsyevolodovitch, also on horseback. The latter did not always hold aloof from social diversions, and on such occasions always wore an air of gaiety, although, as always, he spoke little and seldom. When our party had crossed the bridge and reached the hotel of the town, someone suddenly announced that in one of the rooms of the hotel they had just found a traveller who had shot himself, and were expecting the police. At once the suggestion was made that they should go and look at the suicide. The idea met with approval: our ladies had never seen a suicide. I remember one of them said aloud on the occasion, "Everything's so boring, one can't be squeamish over one's amusements, as long as they're interesting." Only a few of them remained outside. The others went in a body into the dirty corridor, and amongst the others I saw, to my amazement, Lizaveta Nikolaevna. The door of the room was open, and they did not, of course, dare to prevent our going in to look at the suicide. He was quite a young lad, not more than nineteen. He must have been very good-looking, with thick fair hair, with a regular oval face, and a fine, pure forehead. The body was already stiff, and his white young face looked like marble. On the table lay a note, in his handwriting, to the effect that no one was to blame for his death, that he had killed himself because he had "squandered" four hundred roubles. The word "squandered" was used in the letter; in the four lines of his letter there were three mistakes in spelling. A stout country gentleman, evidently a neighbour, who had been staying in the hotel on some business of his own, was particularly distressed about it. From his words it appeared that the boy had been sent by his family, that is, a widowed mother, sisters, and aunts, from the country to the town in order that, under the supervision of a female relation in the town, he might purchase and take home with him various articles for the trousseau of his eldest sister, who was going to be married. The family had, with sighs of apprehension, entrusted him with the four hundred roubles, the savings of ten years, and had sent him on his way with exhortations, prayers, and signs of the cross. The boy had till then been well-behaved and trustworthy. Arriving three days before at the town, he had not gone to his relations, had put up at the hotel, and gone straight to the club in the hope of finding in some back room a "travelling banker," or at least some game of cards for money. But that evening there was no "banker" there or gambling going on. Going back to the hotel about midnight he asked for champagne, Havana cigars, and ordered a supper of six or seven dishes. But the champagne made him drunk, and the cigar made him sick, so that he did not touch the food when it was brought to him, and went to bed almost unconscious. Waking next morning as fresh as an apple, he went at once to the gipsies' camp, which was in a suburb beyond the river, and of which he had heard the day before at the club. He did not reappear at the hotel for two days. At last, at five o'clock in the afternoon of the previous day, he had returned drunk, had at once gone to bed, and had slept till ten o'clock in the evening. On waking up he had asked for a cutlet, a bottle of Chateau d'Yquem, and some grapes, paper, and ink, and his bill. No one noticed anything special about him; he was quiet, gentle, and friendly. He must have shot himself at about midnight, though it was strange that no one had heard the shot, and they only raised the alarm at midday, when, after knocking in vain, they had broken in the door. The bottle of Chateau d'Yquem was half empty, there was half a plateful of grapes left too. The shot had been fired from a little three-chambered revolver, straight into the heart. Very little blood had flowed. The revolver had dropped from his hand on to the carpet. The boy himself was half lying in a corner of the sofa. Death must have been instantaneous. There was no trace of the anguish of death in the face; the expression was serene, almost happy, as though there were no cares in his life. All our party stared at him with greedy curiosity. In every misfortune of one's neighbour there is always something cheering for an onlooker--whoever he may be. Our ladies gazed in silence, their companions distinguished themselves by their wit and their superb equanimity. One observed that his was the best way out of it, and that the boy could not have hit upon anything more sensible; another observed that he had had a good time if only for a moment. A third suddenly blurted out the inquiry why people had begun hanging and shooting themselves among us of late, as though they had suddenly lost their roots, as though the ground were giving way under every one's feet. People looked coldly at this raisonneur. Then Lyamshin, who prided himself on playing the fool, took a bunch of grapes from the plate; another, laughing, followed his example, and a third stretched out his hand for the Chateau d'Yquem. But the head of police arriving checked him, and even ordered that the room should be cleared. As every one had seen all they wanted they went out without disputing, though Lyamshin began pestering the police captain about something. The general merrymaking, laughter, and playful talk were twice as lively on the latter half of the way.
Два дня спустя после сейчас описанного случая я встретил ее в многочисленной компании, отправлявшейся куда-то в трех колясках, окруженных верховыми. Она поманила меня рукой, остановила коляску и настоятельно потребовала, чтоб я присоединился к их обществу. В коляске нашлось мне место, и она отрекомендовала меня, смеясь, своим спутницам, пышным дамам, а мне пояснила, что все отправляются в чрезвычайно интересную экспедицию. Она хохотала и казалась что-то уж не в меру счастливою. В самое последнее время она стала весела как-то до резвости. Действительно, предприятие было эксцентрическое: все отправлялись за реку, в дом купца Севостьянова, у которого во флигеле, вот уж лет с десять, проживал на покое, в довольстве и в холе, известный не только у нас, но и по окрестным губерниям и даже в столицах Семен Яковлевич, наш блаженный и пророчествующий. Его все посещали, особенно заезжие, добиваясь юродивого слова, поклоняясь и жертвуя. Пожертвования, иногда значительные, если не распоряжался ими тут же сам Семен Яковлевич, были набожно отправляемы в храм божий, и по преимуществу в наш Богородский монастырь; от монастыря с этою целью постоянно дежурил при Семене Яковлевиче монах. Все ожидали большого веселия. Никто из этого общества еще не видал Семена Яковлевича. Один Лямшин был у него когда-то прежде и уверял теперь, что тот велел его прогнать метлой и пустил ему вслед собственною рукой двумя большими вареными картофелинами. Между верховыми я заметил и Петра Степановича, опять на наемной казацкой лошади, на которой он весьма скверно держался, и Николая Всеволодовича, тоже верхом. Этот не уклонялся иногда от всеобщих увеселений и в таких случаях всегда имел прилично веселую мину, хотя по-прежнему говорил мало и редко. Когда экспедиция поравнялась, спускаясь к мосту, с городскою гостиницей, кто-то вдруг объявил, что в гостинице, в нумере, сейчас только нашли застрелившегося проезжего и ждут полицию. Тотчас же явилась мысль посмотреть на самоубийцу. Мысль поддержали: наши дамы никогда не видали самоубийц. Помню, одна из них сказала тут же вслух, что «всё так уж прискучило, что нечего церемониться с развлечениями, было бы занимательно». Только немногие остались ждать у крыльца; остальные же гурьбой вошли в грязный коридор, и между прочими я, к удивлению, увидал и Лизавету Николаевну. Нумер застрелившегося был отперт, и, разумеется, нас не посмели не пропустить. Это был еще молоденький мальчик, лет девятнадцати, никак не более, очень, должно быть, хорошенький собой, с густыми белокурыми волосами, с правильным овальным обликом, с чистым прекрасным лбом. Он уже окоченел, и беленькое личико его казалось как будто из мрамора. На столе лежала записка, его рукой, чтобы не винили никого в его смерти и что он застрелился потому, что «прокутил» четыреста рублей. Слово «прокутил» так и стояло в записке: в четырех ее строчках нашлось три грамматических ошибки. Тут особенно охал над ним какой-то, по-видимому, сосед его, толстый помещик, стоявший в другом нумере по своим делам. Из слов того оказалось, что мальчик отправлен был семейством, вдовою матерью, сестрами и тетками, из деревни их в город, чтобы, под руководством проживавшей в городе родственницы, сделать разные покупки для приданого старшей сестры, выходившей замуж, и доставить их домой. Ему вверили эти четыреста рублей, накопленные десятилетиями, охая от страха и напутствуя его бесконечными назиданиями, молитвами и крестами. Мальчик доселе был скромен и благонадежен. Приехав три дня тому назад в город, он к родственнице не явился, остановился в гостинице и пошел прямо в клуб — в надежде отыскать где-нибудь в задней комнате какого-нибудь заезжего банкомета или по крайней мере стуколку. Но стуколки в тот вечер не было, банкомета тоже. Возвратясь в нумер уже около полуночи, он потребовал шампанского, гаванских сигар и заказал ужин из шести или семи блюд. Но от шампанского опьянел, от сигары его стошнило, так что до внесенных кушаний и не притронулся, а улегся спать чуть не без памяти. Проснувшись назавтра, свежий как яблоко, тотчас же отправился в цыганский табор, помещавшийся за рекой в слободке, о котором услыхал вчера в клубе, и в гостиницу не являлся два дня. Наконец, вчера, часам к пяти пополудни, прибыл хмельной, тотчас лег спать и проспал до десяти часов вечера. Проснувшись, спросил котлетку, бутылку шато-д’икему и винограду, бумаги, чернил и счет. Никто не заметил в нем ничего особенного; он был спокоен, тих и ласков. Должно быть, он застрелился еще около полуночи, хотя странно, что никто не слыхал выстрела, а хватились только сегодня в час пополудни и, не достучавшись, выломали дверь. Бутылка шато-д’икему была наполовину опорожнена, винограду оставалось тоже с полтарелки. Выстрел был сделан из трехствольного маленького револьвера прямо в сердце. Крови вытекло очень мало; револьвер выпал из рук на ковер. Сам юноша полулежал в углу на диване. Смерть, должно быть, произошла мгновенно; никакого смертного мучения не замечалось в лице; выражение было спокойное, почти счастливое, только бы жить. Все наши рассматривали с жадным любопытством. Вообще в каждом несчастии ближнего есть всегда нечто веселящее посторонний глаз — и даже кто бы вы ни были. Наши дамы рассматривали молча, спутники же отличались остротой ума и высшим присутствием духа. Один заметил, что это наилучший исход и что умнее мальчик и не мог ничего выдумать; другой заключил, что хоть миг, да хорошо пожил. Третий вдруг брякнул: почему у нас так часто стали вешаться и застреливаться,— точно с корней соскочили, точно пол из-под ног у всех выскользнул? На резонера неприветливо посмотрели. Зато Лямшин, ставивший себе за честь роль шута, стянул с тарелки кисточку винограду, за ним, смеясь, другой, а третий протянул было руку и к шато-д’икему. Но остановил прибывший полицеймейстер, и даже попросил «очистить комнату». Так как все уже нагляделись, то тотчас же без спору и вышли, хотя Лямшин и пристал было с чем-то к полицеймейстеру. Всеобщее веселье, смех и резвый говор в остальную половину дороги почти вдвое оживились.
We arrived at Semyon Yakovlevitch's just at one o'clock. The gate of the rather large house stood unfastened, and the approach to the lodge was open. We learnt at once that Semyon Yakovlevitch was dining, but was receiving guests. The whole crowd of us went in. The room in which the saint dined and received visitors had three windows, and was fairly large. It was divided into two equal parts by a wooden lattice-work partition, which ran from wall to wall, and was three or four feet high. Ordinary visitors remained on the outside of this partition, but lucky ones were by the saint's invitation admitted through the partition doors into his half of the room. And if so disposed he made them sit down on the sofa or on his old leather chairs. He himself invariably sat in an old-fashioned shabby Voltaire arm-chair. He was a rather big, bloated-looking, yellow-faced man of five and fifty, with a bald head and scanty flaxen hair. He wore no beard; his right cheek was swollen, and his mouth seemed somehow twisted awry. He had a large wart on the left side of his nose; narrow eyes, and a calm, stolid, sleepy expression. He was dressed in European style, in a black coat, but had no waistcoat or tie. A rather coarse, but white shirt, peeped out below his coat. There was something the matter with his feet, I believe, and he kept them in slippers. I've heard that he had at one time been a clerk, and received a rank in the service. He had just finished some fish soup, and was beginning his second dish of potatoes in their skins, eaten with salt. He never ate anything else, but he drank a great deal of tea, of which he was very fond. Three servants provided by the merchant were running to and fro about him. One of them was in a swallow-tail, the second looked like a workman, and the third like a verger. There was also a very lively boy of sixteen. Besides the servants there was present, holding a jug, a reverend, grey-headed monk, who was a little too fat. On one of the tables a huge samovar was boiling, and a tray with almost two dozen glasses was standing near it. On another table opposite offerings had been placed: some loaves and also some pounds of sugar, two pounds of tea, a pair of embroidered slippers, a foulard handkerchief, a length of cloth, a piece of linen, and so on. Money offerings almost all went into the monk's jug. The room was full of people, at least a dozen visitors, of whom two were sitting with Semyon Yakovlevitch on the other side of the partition. One was a grey-headed old pilgrim of the peasant class, and the other a little, dried-up monk, who sat demurely, with his eyes cast down. The other visitors were all standing on the near side of the partition, and were mostly, too, of the peasant class, except one elderly and poverty-stricken lady, one landowner, and a stout merchant, who had come from the district town, a man with a big beard, dressed in the Russian style, though he was known to be worth a hundred thousand. All were waiting for their chance, not daring to speak of themselves. Four were on their knees, but the one who attracted most attention was the landowner, a stout man of forty-five, kneeling right at the partition, more conspicuous than any one, waiting reverently for a propitious word or look from Semyon Yakovlevitch. He had been there for about an hour already, but the saint still did not notice him.
Прибыли к Семену Яковлевичу ровно в час пополудни. Ворота довольно большого купеческого дома стояли настежь, и доступ во флигель был открыт. Тотчас же узнали, что Семен Яковлевич изволит обедать, но принимает. Вся наша толпа вошла разом. Комната, в которой принимал и обедал блаженный, была довольно просторная, в три окна, и разгорожена поперек на две равные части деревянною решеткой от стены до стены, по пояс высотой. Обыкновенные посетители оставались за решеткой, а счастливцы допускались, по указанию блаженного, чрез дверцы решетки в его половину, и он сажал их, если хотел, на свои старые кожаные кресла и на диван; сам же заседал неизменно в старинных истертых вольтеровских креслах. Это был довольно большой, одутловатый, желтый лицом человек, лет пятидесяти пяти, белокурый и лысый, с жидкими волосами, бривший бороду, с раздутою правою щекой и как бы несколько перекосившимся ртом, с большою бородавкой близ левой ноздри, с узенькими глазками и с спокойным, солидным, заспанным выражением лица. Одет был по-немецки, в черный сюртук, но без жилета и без галстука. Из-под сюртука выглядывала довольно толстая, но белая рубашка; ноги, кажется больные, держал в туфлях. Я слышал, что когда-то он был чиновником и имеет чин. Он только что откушал уху из легкой рыбки и принялся за второе свое кушанье — картофель в мундире, с солью. Другого ничего и никогда не вкушал; пил только много чаю, которого был любителем. Около него сновало человека три прислуги, содержавшейся от купца; один из слуг был во фраке, другой похож на артельщика, третий на причетника. Был еще и мальчишка лет шестнадцати, весьма резвый. Кроме прислуги присутствовал и почтенный седой монах с кружкой, немного слишком полный. На одном из столов кипел огромнейший самовар и стоял поднос чуть не с двумя дюжинами стаканов. На другом столе, противоположном, помещались приношения: несколько голов и фунтиков сахару, фунта два чаю, пара вышитых туфлей, фуляровый платок, отрезок сукна, штука холста и пр. Денежные пожертвования почти все поступали в кружку монаха. В комнате было людно — человек до дюжины одних посетителей, из коих двое сидели у Семена Яковлевича за решеткой; то были седенький старичок, богомолец, из «простых», и один маленький, сухенький захожий монашек, сидевший чинно и потупив очи. Прочие посетители все стояли по сю сторону решетки, всё тоже больше из простых, кроме одного толстого купца, приезжего из уездного города, бородача, одетого по-русски, но которого знали за стотысячника; одной пожилой и убогой дворянки и одного помещика. Все ждали своего счастия, не осмеливаясь заговорить сами. Человека четыре стояли на коленях, но всех более обращал на себя внимание помещик, человек толстый, лет сорока пяти, стоявший на коленях у самой решетки, ближе всех на виду, и с благоговением ожидавший благосклонного взгляда или слова Семена Яковлевича. Стоял он уже около часу, а тот всё не замечал.
Our ladies crowded right up to the partition, whispering gaily and laughingly together. They pushed aside or got in front of all the other visitors, even those on their knees, except the landowner, who remained obstinately in his prominent position even holding on to the partition. Merry and greedily inquisitive eyes were turned upon Semyon Yakovlevitch, as well as lorgnettes, pince-nez, and even opera-glasses. Lyamshin, at any rate, looked through an opera-glass. Semyon Yakovlevitch calmly and lazily scanned all with his little eyes.
Наши дамы стеснились у самой решетки, весело и смешливо шушукая. Стоявших на коленях и всех других посетителей оттеснили или заслонили, кроме помещика, который упорно остался на виду, ухватясь даже руками за решетку. Веселые и жадно-любопытные взгляды устремились на Семена Яковлевича, равно как лорнеты, пенсне и даже бинокли; Лямшин, по крайней мере, рассматривал в бинокль. Семен Яковлевич спокойно и лениво окинул всех своими маленькими глазками.
"Milovzors! Milovzors!" he deigned to pronounce, in a hoarse bass, and slightly staccato.
— Миловзоры! миловзоры! — изволил он выговорить сиплым баском и с легким восклицанием.
All our party laughed: "What's the meaning of 'Milovzors'?" But Semyon Yakovlevitch relapsed into silence, and finished his potatoes. Presently he wiped his lips with his napkin, and they handed him tea.
Все наши засмеялись: «Что значит миловзоры?». Но Семен Яковлевич погрузился в молчание и доедал свой картофель. Наконец утерся салфеткой, и ему подали чаю.
As a rule, he did not take tea alone, but poured out some for his visitors, but by no means for all, usually pointing himself to those he wished to honour. And his choice always surprised people by its unexpectedness. Passing by the wealthy and the high-placed, he sometimes pitched upon a peasant or some decrepit old woman. Another time he would pass over the beggars to honour some fat wealthy merchant. Tea was served differently, too, to different people, sugar was put into some of the glasses and handed separately with others, while some got it without any sugar at all. This time the favoured one was the monk sitting by him, who had sugar put in; and the old pilgrim, to whom it was given without any sugar. The fat monk with the jug, from the monastery, for some reason had none handed to him at all, though up till then he had had his glass every day.
Кушал он чай обыкновенно не один, а наливал и посетителям, но далеко не всякому, обыкновенно указывая сам, кого из них осчастливить. Распоряжения эти всегда поражали своею неожиданностью. Минуя богачей и сановников, приказывал иногда подавать мужику или какой-нибудь ветхой старушонке; другой раз, минуя нищую братию, подавал какому-нибудь одному жирному купцу-богачу. Наливалось тоже разно, одним внакладку, другим вприкуску, а третьим и вовсе без сахара. На этот раз осчастливлены были захожий монашек стаканом внакладку и старичок богомолец, которому дали совсем без сахара. Толстому же монаху с кружкой из монастыря почему-то не поднесли вовсе, хотя тот до сих пор каждый день получал свой стакан.
"Semyon Yakovlevitch, do say something to me. I've been longing to make your acquaintance for ever so long," carolled the gorgeously dressed lady from our carriage, screwing up her eyes and smiling. She was the lady who had observed that one must not be squeamish about one's amusements, so long as they were interesting. Semyon Yakovlevitch did not even look at her. The kneeling landowner uttered a deep, sonorous sigh, like the sound of a big pair of bellows.
— Семен Яковлевич, скажите мне что-нибудь, я так давно желала с вами познакомиться,— пропела с улыб кой и прищуриваясь та пышная дама из нашей коляски, которая заметила давеча, что с развлечениями нечего церемониться, было бы занимательно. Семен Яковлевич даже не поглядел на нее. Помещик, стоявший на коленях, звучно и глубоко вздохнул, точно приподняли и опустили большие мехи.
"With sugar in it!" said Semyon Yakovlevitch suddenly, pointing to the wealthy merchant. The latter moved forward and stood beside the kneeling gentleman.
— Внакладку! — указал вдруг Семен Яковлевич на купца-стотысячника; тот выдвинулся вперед и стал рядом с помещиком.
"Some more sugar for him!" ordered Semyon Yakovlevitch, after the glass had already been poured out. They put some more in. "More, more, for him!" More was put in a third time, and again a fourth. The merchant began submissively drinking his syrup.
— Еще ему сахару! — приказал Семен Яковлевич, когда уже налили стакан; положили еще порцию.— Еще, еще ему! — Положили еще в третий раз и, наконец, в четвертый. Купец беспрекословно стал пить свой сироп.
"Heavens!" whispered the people, crossing themselves. The kneeling gentleman again heaved a deep, sonorous sigh.
— Господи! — зашептал и закрестился народ. Помещик опять звучно и глубоко вздохнул.
"Father! Semyon Yakovlevitch!" The voice of the poor lady rang out all at once plaintively, though so sharply that it was startling. Our party had shoved her back to the wall. "A whole hour, dear father, I've been waiting for grace. Speak to me. Consider my case in my helplessness."
— Батюшка! Семен Яковлевич! — раздался вдруг горестный, но резкий до того, что трудно было и ожидать, голос убогой дамы, которую наши оттерли к стене.— Целый час, родной, благодати ожидаю. Изреки ты мне, рассуди меня, сироту.
"Ask her," said Semyon Yakovlevitch to the verger, who went to the partition.
— Спроси,— указал Семен Яковлевич слуге-причетнику. Тот подошел к решетке.
"Have you done what Semyon Yakovlevitch bade you last time?" he asked the widow in a soft and measured voice.
— Исполнили ли то, что приказал в прошлый раз Семен Яковлевич? — спросил он вдову тихим и размеренным голосом.
"Done it! Father Semyon Yakovlevitch. How can one do it with them?" wailed the widow. "They're cannibals; they're lodging a complaint against me, in the court; they threaten to take it to the senate. That's how they treat their own mother!"
— Какое, батюшка Семен Яковлевич, исполнила, исполнишь с ними! — завопила вдова,— людоеды, просьбу на меня в окружной подают, в Сенат грозят; это на родную-то мать!..
"Give her!" Semyon Yakovlevitch pointed to a sugar-loaf. The boy skipped up, seized the sugar-loaf and dragged it to the widow.
— Дай ей!..— указал Семен Яковлевич на голову сахару. Мальчишка подскочил, схватил голову и потащил ко вдове.
"Ach, father; great is your merciful kindness. What am I to do with so much?" wailed the widow.
— Ох, батюшка, велика твоя милость. И куда мне столько? — завопила было вдовица.
"More, more," said Semyon Yakovlevitch lavishly. They dragged her another sugar-loaf. "More, more!" the saint commanded. They took her a third, and finally a fourth. The widow was surrounded with sugar on all sides. The monk from the monastery sighed; all this might have gone to the monastery that day as it had done on former occasions.
— Еще, еще! — награждал Семен Яковлевич. Притащили еще голову. «Еще, еще»,— приказывал блаженный; принесли третью и, наконец, четвертую. Вдовицу обставили сахаром со всех сторон. Монах от монастыря вздохнул: всё это бы сегодня же могло попасть в монастырь, по прежним примерам.
"What am I to do with so much," the widow sighed obsequiously. "It's enough to make one person sick!... Is it some sort of a prophecy, father?"
— Да куда мне столько? — приниженно охала вдовица.— Стошнит одну-то!.. Да уж не пророчество ли какое, батюшка?
"Be sure it's by way of a prophecy," said someone in the crowd.
— Так и есть, пророчество,— проговорил кто-то в толпе.
"Another pound for her, another!" Semyon Yakovlevitch persisted.
— Еще ей фунт, еще! — не унимался Семен Яковлевич.
There was a whole sugar-loaf still on the table, but the saint ordered a pound to be given, and they gave her a pound.
На столе оставалась еще целая голова, но Семен Яковлевич указал подать фунт, и вдове подали фунт.
"Lord have mercy on us!" gasped the people, crossing themselves. "It's surely a prophecy."
— Господи, господи! — вздыхал и крестился народ.— Видимое пророчество.
"Sweeten your heart for the future with mercy and loving kindness, and then come to make complaints against your own children; bone of your bone. That's what we must take this emblem to mean," the stout monk from the monastery, who had had no tea given to him, said softly but self-complacently, taking upon himself the rôle of interpreter in an access of wounded vanity.
— Усладите вперед сердце ваше добротой и милостию и потом уже приходите жаловаться на родных детей, кость от костей своих, вот что, должно полагать, означает эмблема сия,— тихо, но самодовольно проговорил толстый, но обнесенный чаем монах от монастыря, в припадке раздраженного самолюбия взяв на себя толкование.
"What are you saying, father?" cried the widow, suddenly infuriated. "Why, they dragged me into the fire with a rope round me when the Verhishins' house was burnt, and they locked up a dead cat in my chest. They are ready to do any villainy...." "Away with her! Away with her!" Semyon Yakovlevitch said suddenly, waving his hands.
— Да что ты, батюшка,— озлилась вдруг вдовица,— да они меня на аркане в огонь тащили, когда у Верхишиных загорелось. Они мне мертву кошку в укладку заперли, то есть всякое-то бесчинство готовы... — Гони, гони! — вдруг замахал руками Семен Яковлевич.
The verger and the boy dashed through the partition. The verger took the widow by the arm, and without resisting she trailed to the door, keeping her eyes fixed on the loaves of sugar that had been bestowed on her, which the boy dragged after her.
Причетник и мальчишка вырвались за решетку. Причетник взял вдову под руку, и она, присмирев, потащилась к дверям, озираясь на дареные сахарные головы, которые за нею поволок мальчишка.
"One to be taken away. Take it away," Semyon Yakovlevitch commanded to the servant like a workman, who remained with him. The latter rushed after the retreating woman, and the three servants returned somewhat later bringing back one loaf of sugar which had been presented to the widow and now taken away from her. She carried off three, however.
— Одну отнять, отними! — приказал Семен Яковлевич остававшемуся при нем артельщику. Тот бросился за уходившими, и все трое слуг воротились через несколько времени, неся обратно раз подаренную и теперь отнятую у вдовицы одну голову сахару; она унесла, однако же, три.
"Semyon Yakovlevitch," said a voice at the door. "I dreamt of a bird, a jackdaw; it flew out of the water and flew into the fire. What does the dream mean?"
— Семен Яковлевич,— раздался чей-то голос сзади у самых дверей,— видел я во сне птицу, галку, вылетела из воды и полетела в огонь. Что сей сон значит?
"Frost," Semyon Yakovlevitch pronounced.
— К морозу,— произнес Семен Яковлевич.
"Semyon Yakovlevitch, why don't you answer me all this time? I've been interested in you ever so long," the lady of our party began again.
— Семен Яковлевич, что же вы мне-то ничего не ответили, я так давно вами интересуюсь,— начала было опять наша дама.
"Ask him!" said Semyon Yakovlevitch, not heeding her, but pointing to the kneeling gentleman.
— Спроси! — указал вдруг, не слушая ее, Семен Яковлевич на помещика, стоявшего на коленях.
The monk from the monastery to whom the order was given moved sedately to the kneeling figure.
Монах от монастыря, которому указано было спросить, степенно подошел к помещику.
"How have you sinned? And was not some command laid upon you?"
— Чем согрешили? И не велено ль было чего исполнить?
"Not to fight; not to give the rein to my hands," answered the kneeling gentleman hoarsely.
— Не драться, рукам воли не давать,— сипло отвечал помещик.
"Have you obeyed?" asked the monk.
— Исполнили? — спросил монах.
"I cannot obey. My own strength gets the better of me."
— Не могу выполнить, собственная сила одолевает.
"Away with him, away with him! With a broom, with a broom!" cried Semyon Yakovlevitch, waving his hands. The gentleman rushed out of the room without waiting for this penalty.
— Гони, гони! Метлой его, метлой! — замахал руками Семен Яковлевич. Помещик, не дожидаясь исполнения кары, вскочил и бросился вон из комнаты.
"He's left a gold piece where he knelt," observed the monk, picking up a half-imperial.
— На месте златницу оставили,— провозгласил монах, подымая с полу полуимпериал.
"For him!" said the saint, pointing to the rich merchant. The latter dared not refuse it, and took it.
— Вот кому! — ткнул пальцем на стотысячника купца Семен Яковлевич. Стотысячник не посмел отказаться и взял.
"Gold to gold," the monk from the monastery could not refrain from saying.
— Злато к злату,— не утерпел монах от монастыря.
"And give him some with sugar in it," said the saint, pointing to Mavriky Nikolaevitch. The servant poured out the tea and took it by mistake to the dandy with the pince-nez.
— А этому внакладку,— указал вдруг Семен Яковлевич на Маврикия Николаевича. Слуга налил чаю и поднес было ошибкой франту в пенсне.
"The long one, the long one!" Semyon Yakovlevitch corrected him.
— Длинному, длинному,— поправил Семен Яковлевич.
Mavriky Nikolaevitch took the glass, made a military half-bow, and began drinking it. I don't know why, but all our party burst into peals of laughter.
Маврикий Николаевич взял стакан, отдал военный полупоклон и начал пить. Не знаю почему, все наши так и покатились со смеху.
"Mavriky Nikolaevitch," cried Liza, addressing him suddenly. "That kneeling gentleman has gone away. You kneel down in his place."
— Маврикий Николаевич! — обратилась к нему вдруг Лиза,— тот господин на коленях ушел, станьте на его место на колени.
Mavriky Nikolaevitch looked at her in amazement.
Маврикий Николаевич в недоумении посмотрел на нее.
"I beg you to. You'll do me the greatest favour. Listen, Mavriky Nikolaevitch," she went on, speaking in an emphatic, obstinate, excited, and rapid voice. "You must kneel down; I must see you kneel down. If you won't, don't come near me. I insist, I insist!"
— Прошу вас, вы сделаете мне большое удовольствие. Слушайте, Маврикий Николаевич,— начала она вдруг настойчивою, упрямою, горячею скороговоркой,— непременно станьте, я хочу непременно видеть, как вы будете стоять. Если не станете — и не приходите ко мне. Непременно хочу, непременно хочу!..
I don't know what she meant by it; but she insisted upon it relentlessly, as though she were in a fit. Mavriky Nikolaevitch, as we shall see later, set down these capricious impulses, which had been particularly frequent of late, to outbreaks of blind hatred for him, not due to spite, for, on the contrary, she esteemed him, loved him, and respected him, and he knew that himself--but from a peculiar unconscious hatred which at times she could not control.
Я не знаю, что она хотела этим сказать; но она требовала настойчиво, неумолимо, точно была в припадке. Маврикий Николаевич растолковывал, как увидим ниже, такие капризные порывы ее, особенно частые в последнее время, вспышками слепой к нему ненависти, и не то чтоб от злости,— напротив, она чтила, любила и уважала его, и он сам это знал,— а от какой-то особенной бессознательной ненависти, с которою она никак не могла справиться минутами.
In silence he gave his cup to an old woman standing behind him, opened the door of the partition, and, without being invited, stepped into Semyon Yakovlevitch's private apartment, and knelt down in the middle of the room in sight of all. I imagine that he was deeply shocked in his candid and delicate heart by Liza's coarse and mocking freak before the whole company. Perhaps he imagined that she would feel ashamed of herself, seeing his humiliation, on which she had so insisted. Of course no one but he would have dreamt of bringing a woman to reason by so naïve and risky a proceeding. He remained kneeling with his imperturbable gravity--long, tall, awkward, and ridiculous. But our party did not laugh. The unexpectedness of the action produced a painful shock. Every one looked at Liza.
Он молча передал чашку какой-то сзади него стоявшей старушонке, отворил дверцу решетки, без приглашения шагнул в интимную половину Семена Яковлевича и стал среди комнаты на колени, на виду у всех. Думаю, что он слишком был потрясен в деликатной и простой душе своей грубою, глумительною выходкой Лизы, в виду всего общества. Может быть, ему подумалось, что ей станет стыдно за себя, видя его унижение, на котором она так настаивала. Конечно, никто не решился бы исправлять таким наивным и рискованным способом женщину, кроме него. Он стоял на коленях с своею невозмутимою важностью в лице, длинный, нескладный, смешной. Но наши не смеялись; неожиданность поступка произвела болезненный эффект. Все глядели на Лизу.
"Anoint, anoint!" muttered Semyon Yakovlevitch.
— Елей, елей! — пробормотал Семен Яковлевич.
Liza suddenly turned white, cried out, and rushed through the partition. Then a rapid and hysterical scene followed. She began pulling Mavriky Nikolaevitch up with all her might, tugging at his elbows with both hands.
Лиза вдруг побледнела, вскрикнула, ахнула и бросилась за решетку. Тут произошла быстрая, истерическая сцена: она изо всех сил стала подымать Маврикия Николаевича с колен, дергая его обеими руками за локоть.
"Get up! Get up!" she screamed, as though she were crazy. "Get up at once, at once. How dare you?"
— Вставайте, вставайте! — вскрикивала она как без памяти,— встаньте сейчас, сейчас! Как вы смели стать!
Mavriky Nikolaevitch got up from his knees. She clutched his arms above the elbow and looked intently into his face. There was terror in her expression.
Маврикий Николаевич приподнялся с колен. Она стиснула своими руками его руки выше локтей и пристально смотрела ему в лицо. Страх был в ее взгляде.
"Milovzors! Milovzors!" Semyon Yakovlevitch repeated again.
— Миловзоры, миловзоры! — повторил еще раз Семен Яковлевич.
She dragged Mavriky Nikolaevitch back to the other part of the room at last. There was some commotion in all our company. The lady from our carriage, probably intending to relieve the situation, loudly and shrilly asked the saint for the third time, with an affected smile:
Она втащила наконец Маврикия Николаевича обратно за решетку, во всей нашей толпе произошло сильное движение. Дама из нашей коляски, вероятно желая перебить впечатление, в третий раз звонко и визгливо вопросила Семена Яковлевича, по-прежнему с жеманною улыбкой:
"Well, Semyon Yakovlevitch, won't you utter some saying for me? I've been reckoning so much on you."
— Что же, Семен Яковлевич, неужто не «изречете» и мне чего-нибудь? А я так много на вас рассчитывала.
"Out with the ----, out with the ----," said Semyon Yakovlevitch, suddenly addressing her, with an extremely indecent word. The words were uttered savagely, and with horrifying distinctness. Our ladies shrieked, and rushed headlong away, while the gentlemen escorting them burst into Homeric laughter. So ended our visit to Semyon Yakovlevitch.
— В... тебя, в... тебя!..— произнес вдруг, обращаясь к ней, Семен Яковлевич крайне нецензурное словцо. Слова сказаны были свирепо и с ужасающею отчетливостью. Наши дамы взвизгнули и бросились стремглав бегом вон, кавалеры гомерически захохотали. Тем и кончилась наша поездка к Семену Яковлевичу.
At this point, however, there took place, I am told, an extremely enigmatic incident, and, I must own, it was chiefly on account of it that I have described this expedition so minutely.
И, однако же, тут, говорят, произошел еще один чрезвычайно загадочный случай, и, признаюсь, для него-то более я и упомянул так подробно об этой поездке.
I am told that when all flocked out, Liza, supported by Mavriky Nikolaevitch, was jostled against Nikolay Vsyevolodovitch in the crush in the doorway. I must mention that since that Sunday morning when she fainted they had not approached each other, nor exchanged a word, though they had met more than once. I saw them brought together in the doorway. I fancied they both stood still for an instant, and looked, as it were, strangely at one another, but I may not have seen rightly in the crowd. It is asserted, on the contrary, and quite seriously, that Liza, glancing at Nikolay Vsyevolodovitch, quickly raised her hand to the level of his face, and would certainly have struck him if he had not drawn back in time. Perhaps she was displeased with the expression of his face, or the way he smiled, particularly just after such an episode with Mavriky Nikolaevitch. I must admit I saw nothing myself, but all the others declared they had, though they certainly could not all have seen it in such a crush, though perhaps some may have. But I did not believe it at the time. I remember, however, that Nikolay Vsyevolodovitch was rather pale all the way home.
Говорят, что когда все гурьбой бросились вон, то Лиза, поддерживаемая Маврикием Николаевичем, вдруг столкнулась в дверях, в тесноте, с Николаем Всеволодовичем. Надо сказать, со времени воскресного утра и обморока они оба хоть и встречались не раз, но друг к другу не подходили и ничего между собою не сказали. Я видел, как они столкнулись в дверях: мне показалось, что они оба на мгновение приостановились и как-то странно друг на друга поглядели. Но я мог худо видеть в толпе. Уверяли, напротив, и совершенно серьезно, что Лиза, взглянув на Николая Всеволодовича, быстро подняла руку, так-таки вровень с его лицом, и наверно бы ударила, если бы тот не успел отстраниться. Может быть, ей не понравилось выражение лица его или какая-нибудь усмешка его, особенно сейчас, после такого эпизода с Маврикием Николаевичем. Признаюсь, я сам не видел ничего, но зато все уверяли, что видели, хотя все-то уж никак не могли этого увидеть за суматохой, а разве иные. Только я этому тогда не поверил. Помню, однако, что Николай Всеволодович во всю обратную дорогу был несколько бледен.