Almost at the same time, and certainly on the same day, the interview at last took place between Stepan Trofimovitch and Varvara Petrovna. She had long had this meeting in her mind, and had sent word about it to her former friend, but for some reason she had kept putting it off till then. It took place at Skvoreshniki; Varvara Petrovna arrived at her country house all in a bustle; it had been definitely decided the evening before that the fête was to take place at the marshal's, but Varvara Petrovna's rapid brain at once grasped that no one could prevent her from afterwards giving her own special entertainment at Skvoreshniki, and again assembling the whole town. Then every one could see for themselves whose house was best, and in which more taste was displayed in receiving guests and giving a ball. Altogether she was hardly to be recognised. She seemed completely transformed, and instead of the unapproachable "noble lady" (Stepan Trofimovitch's expression) seemed changed into the most commonplace, whimsical society woman. But perhaps this may only have been on the surface.
Почти в то же время и именно в этот же самый день состоялось наконец и свидание Степана Трофимовича с Варварой Петровной, которое та давно держала в уме и давно уже возвестила о нем своему бывшему другу, но почему-то до сих пор всё откладывала. Оно произошло в Скворешниках. Варвара Петровна прибыла в свой загородный дом вся в хлопотах: накануне определено было окончательно, что предстоящий праздник будет дан у предводительши. Но Варвара Петровна тотчас же смекнула в своем быстром уме, что после праздника никто не помешает ей дать свой особый праздник, уже в Скворешниках, и снова созвать весь город. Тогда все могли бы убедиться на деле, чей дом лучше и где умеют лучше принять и с большим вкусом дать бал. Вообще ее узнать нельзя было. Казалось, она точно переродилась и из прежней недоступной «высшей дамы» (выражение Степана Трофимовича) обратилась в самую обыкновенную взбалмошную светскую женщину. Впрочем, это только могло казаться.
When she reached the empty house she had gone through all the rooms, accompanied by her faithful old butler, Alexey Yegorytch, and by Fomushka, a man who had seen much of life and was a specialist in decoration. They began to consult and deliberate: what furniture was to be brought from the town house, what things, what pictures, where they were to be put, how the conservatories and flowers could be put to the best use, where to put new curtains, where to have the refreshment rooms, whether one or two, and so on and so on. And, behold, in the midst of this exciting bustle she suddenly took it into her head to send for Stepan Trofimovitch.
Прибыв в пустой дом, она обошла комнаты в сопровождении верного и старинного Алексея Егоровича и Фомушки, человека, видавшего виды и специалиста по декоративному делу. Начались советы и соображения: что из мебели перенести из городского дома; какие вещи, картины; где их расставить; как всего удобнее распорядиться оранжереей и цветами; где сделать новые драпри, где устроить буфет, и один или два? и пр., и пр. И вот, среди самых горячих хлопот, ей вдруг вздумалось послать карету за Степаном Трофимовичем.
The latter had long before received notice of this interview and was prepared for it, and he had every day been expecting just such a sudden summons. As he got into the carriage he crossed himself: his fate was being decided. He found his friend in the big drawing-room on the little sofa in the recess, before a little marble table with a pencil and paper in her hands. Fomushka, with a yard measure, was measuring the height of the galleries and the windows, while Varvara Petrovna herself was writing down the numbers and making notes on the margin. She nodded in Stepan Trofimovitch's direction without breaking off from what she was doing, and when the latter muttered some sort of greeting, she hurriedly gave him her hand, and without looking at him motioned him to a seat beside her.
Тот был уже давно извещен и готов и каждый день ожидал именно такого внезапного приглашения. Садясь в карету, он перекрестился; решалась судьба его. Он застал своего друга в большой зале, на маленьком диванчике в нише, пред маленьким мраморным столиком, с карандашом и бумагой в руках: Фомушка вымеривал аршином высоту хор и окон, а Варвара Петровна сама записывала цифры и делала на полях отметки. Не отрываясь от дела, она кивнула головой в сторону Степана Трофимовича и, когда тот пробормотал какое-то приветствие, подала ему наскоро руку и указала, не глядя, подле себя место.
"I sat waiting for five minutes, 'mastering my heart,'" he told me afterwards. "I saw before me not the woman whom I had known for twenty years. An absolute conviction that all was over gave me a strength which astounded even her. I swear that she was surprised at my stoicism in that last hour."
«Я сидел и ждал минут пять, „сдавив мое сердце“,— рассказывал он мне потом.— Я видел не ту женщину, которую знал двадцать лет. Полнейшее убеждение, что всему конец, придало мне силы, изумившие даже ее. Клянусь, она была удивлена моею стойкостью в этот последний час».
Varvara Petrovna suddenly put down her pencil on the table and turned quickly to Stepan Trofimovitch.
Варвара Петровна вдруг положила карандаш на столик и быстро повернулась к Степану Трофимовичу.
"Stepan Trofimovitch, we have to talk of business. I'm sure you have prepared all your fervent words and various phrases, but we'd better go straight to the point, hadn't we?"
— Степан Трофимович, нам надо говорить о деле. Я уверена, что вы приготовили все ваши пышные слова и разные словечки, но лучше бы к делу прямо, не так ли?
She had been in too great a hurry to show the tone she meant to take. And what might not come next?
Его передернуло. Она слишком спешила заявить свой тон, что же могло быть далее?
"Wait, be quiet; let me speak. Afterwards you shall, though really I don't know what you can answer me," she said in a rapid patter. "The twelve hundred roubles of your pension I consider a sacred obligation to pay you as long as you live. Though why a sacred obligation, simply a contract; that would be a great deal more real, wouldn't it? If you like, we'll write it out. Special arrangements have been made in case of my death. But you are receiving from me at present lodging, servants, and your maintenance in addition. Reckoning that in money it would amount to fifteen hundred roubles, wouldn't it? I will add another three hundred roubles, making three thousand roubles in all. Will that be enough a year for you? I think that's not too little? In any extreme emergency I would add something more. And so, take your money, send me back my servants, and live by yourself where you like in Petersburg, in Moscow, abroad, or here, only not with me. Do you hear?"
— Подождите, молчите, дайте мне сказать, потом вы, хотя, право, не знаю, что бы вы могли мне ответить? — продолжала она быстрою скороговоркой.— Тысячу двести рублей вашего пенсиона я считаю моею священною обязанностью до конца вашей жизни; то есть зачем священною обязанностью, просто договором, это будет гораздо реальнее, не так ли? Если хотите, мы напишем. На случай моей смерти сделаны особые распоряжения. Но вы получаете от меня теперь, сверх того, квартиру и прислугу и всё содержание. Переведем это на деньги, будет тысяча пятьсот рублей, не так ли? Кладу еще экстренных триста рублей, итого полных три тысячи. Довольно с вас в год? Кажется, не мало? В самых экстренных случаях я, впрочем, буду набавлять. Итак, возьмите деньги, пришлите мне моих людей и живите сами по себе, где хотите, в Петербурге, в Москве, за границей или здесь, только не у меня. Слышите?
"Only lately those lips dictated to me as imperatively and as suddenly very different demands," said Stepan Trofimovitch slowly and with sorrowful distinctness. "I submitted... and danced the Cossack dance to please you. Oui, la comparaison peut être permise. C'était comme un petit Cosaque du Don qui sautait sur sa propre tombe. Now..."
— Недавно так же настойчиво и так же быстро передано было мне из тех же уст другое требование,— медленно и с грустною отчетливостью проговорил Степан Трофимович.— Я смирился и... плясал казачка вам в угоду. Oui, la comparaison peut être permise. C’était comme un petit cozak du Don, qui sautait sur sa propre tombe. Теперь...
"Stop, Stepan Trofimovitch, you are horribly long-winded. You didn't dance, but came to see me in a new tie, new linen, gloves, scented and pomatumed. I assure you that you were very anxious to get married yourself; it was written on your face, and I assure you a most unseemly expression it was. If I did not mention it to you at the time, it was simply out of delicacy. But you wished it, you wanted to be married, in spite of the abominable things you wrote about me and your betrothed. Now it's very different. And what has the Cosaque du Don to do with it, and what tomb do you mean? I don't understand the comparison. On the contrary, you have only to live. Live as long as you can. I shall be delighted."
— Остановитесь, Степан Трофимович. Вы ужасно многоречивы. Вы не плясали, а вы вышли ко мне в новом галстуке, белье, в перчатках, напомаженный и раздушенный. Уверяю вас, что вам очень хотелось самому жениться; это было на вашем лице написано, и поверьте, выражение самое неизящное. Если я не заметила вам тогда же, то единственно из деликатности. Но вы желали, вы желали жениться, несмотря на мерзости, которые вы писали интимно обо мне и о вашей невесте. Теперь вовсе не то. И к чему тут cozak du Don над какою-то вашею могилой? Не понимаю, что за сравнение. Напротив, не умирайте, а живите; живите как можно больше, я очень буду рада.
"In an almshouse?"
— В богадельне?
"In an almshouse? People don't go into almshouses with three thousand roubles a year. Ah, I remember," she laughed. "Pyotr Stepanovitch did joke about an almshouse once. Bah, there certainly is a special almshouse, which is worth considering. It's for persons who are highly respectable; there are colonels there, and there's positively one general who wants to get into it. If you went into it with all your money, you would find peace, comfort, servants to wait on you. There you could occupy yourself with study, and could always make up a party for cards."
— В богадельне? В богадельню нейдут с тремя тысячами дохода. Ах, припоминаю,— усмехнулась она,— в самом деле, Петр Степанович как-то расшутился раз о богадельне. Ба, это действительно особенная богадельня, о которой стоит подумать. Это для самых почтенных особ, там есть полковники, туда даже теперь хочет один генерал. Если вы поступите со всеми вашими деньгами, то найдете покой, довольство, служителей. Вы там будете заниматься науками и всегда можете составить партию в преферанс...
"Passons?" Varvara Petrovna winced. "But, if so, that's all. You've been informed that we shall live henceforward entirely apart."
— Passons? — покоробило Варвару Петровну.— Но в таком случае всё; вы извещены, мы живем с этих пор совершенно порознь
"And that's all?" he said. "All that's left of twenty years? Our last farewell?"
— И всё? Всё, что осталось от двадцати лет? Последнее прощание наше?
"You're awfully fond of these exclamations, Stepan Trofimovitch. It's not at all the fashion. Nowadays people talk roughly but simply. You keep harping on our twenty years! Twenty years of mutual vanity, and nothing more. Every letter you've written me was written not for me but for posterity. You're a stylist, and not a friend, and friendship is only a splendid word. In reality--a mutual exchange of sloppiness...."
— Вы ужасно любите восклицать, Степан Трофимович. Нынче это совсем не в моде. Они говорят грубо, но просто. Дались вам наши двадцать лет! Двадцать лет обоюдного самолюбия, и больше ничего. Каждое письмо ваше ко мне писано не ко мне, а для потомства. Вы стилист, а не друг, а дружба — это только прославленное слово, в сущности: взаимное излияние помой...
"Good heavens! How many sayings not your own! Lessons learned by heart! They've already put their uniform on you too. You, too, are rejoicing; you, too, are basking in the sunshine. Chère, chère, for what a mess of pottage you have sold them your freedom!"
— Боже, сколько чужих слов! Затверженные уроки! И на вас уже надели они свой мундир! Вы тоже в радости, вы тоже на солнце; chère, chère, за какое чечевичное варево продали вы им вашу свободу!
"I'm not a parrot, to repeat other people's phrases!" cried Varvara Petrovna, boiling over. "You may be sure I have stored up many sayings of my own. What have you been doing for me all these twenty years? You refused me even the books I ordered for you, though, except for the binder, they would have remained uncut. What did you give me to read when I asked you during those first years to be my guide? Always Kapfig, and nothing but Kapfig. You were jealous of my culture even, and took measures. And all the while every one's laughing at you. I must confess I always considered you only as a critic. You are a literary critic and nothing more. When on the way to Petersburg I told you that I meant to found a journal and to devote my whole life to it, you looked at me ironically at once, and suddenly became horribly supercilious."
— Я не попугай, чтобы повторять чужие слова, — вскипела Варвара Петровна.— Будьте уверены, что у меня свои слова накопились. Что сделали вы для меня в эти двадцать лет? Вы отказывали мне даже в книгах, которые я для вас выписывала и которые, если бы не переплетчик, остались бы неразрезанными. Что давали вы мне читать, когда я, в первые годы, просила вас руководить меня? Всё Капфиг да Капфиг. Вы ревновали даже к моему развитию и брали меры. А между тем над вами же все смеются. Признаюсь, я всегда вас считала только за критика; вы литературный критик, и ничего более. Когда дорогой в Петербург я вам объявила, что намерена издавать журнал и посвятить ему всю мою жизнь, вы тотчас же поглядели на меня иронически и стали вдруг ужасно высокомерны.
"That was not that, not that.... we were afraid then of persecution...."
— Это было не то, не то... мы тогда боялись преследований...
"It was just that. And you couldn't have been afraid of persecution in Petersburg at that time. Do you remember that in February, too, when the news of the emancipation came, you ran to me in a panic, and demanded that I should at once give you a written statement that the proposed magazine had nothing to do with you; that the young people had been coming to see me and not you; that you were only a tutor who lived in the house, only because he had not yet received his salary. Isn't that so? Do remember that? You have distinguished yourself all your life, Stepan Trofimovitch."
— Это было то самое, а преследований в Петербурге вы уж никак не могли бояться. Помните, потом в феврале, когда пронеслась весть, вы вдруг прибежали ко мне пере пуганный и стали требовать, чтоб я тотчас же дала вам удостоверение, в виде письма, что затеваемый журнал до вас совсем не касается, что молодые люди ходят ко мне, а не к вам, а что вы только домашний учитель, который живет в доме потому, что ему еще недодано жалование, не так ли? Помните это вы? Вы отменно отличались всю вашу жизнь, Степан Трофимович.
"That was only a moment of weakness, a moment when we were alone," he exclaimed mournfully. "But is it possible, is it possible, to break off everything for the sake of such petty impressions? Can it be that nothing more has been left between us after those long years?"
— Это была только одна минута малодушия, минута глаз на глаз,— горестно воскликнул он,— но неужели, неужели же всё порвать из-за таких мелких впечатлений? Неужели же ничего более не уцелело между нами за столь долгие годы?
"You are horribly calculating; you keep trying to leave me in your debt. When you came back from abroad you looked down upon me and wouldn't let me utter a word, but when I came back myself and talked to you afterwards of my impressions of the Madonna, you wouldn't hear me, you began smiling condescendingly into your cravat, as though I were incapable of the same feelings as you."
— Вы ужасно расчетливы; вы всё хотите так сделать, чтоб я еще оставалась в долгу. Когда вы воротились из-за границы, вы смотрели предо мною свысока и не давали мне выговорить слова, а когда я сама поехала и заговорила с вами потом о впечатлении после Мадонны, вы не дослушали и высокомерно стали улыбаться в свой галстук, точно я уж не могла иметь таких же точно чувств, как и вы.
"It was not so. It was probably not so. _J'ai oublié!_"
— Это было не то, вероятно не то... J’ai oublié.
"No; it was so," she answered, "and, what's more, you've nothing to pride yourself on. That's all nonsense, and one of your fancies. Now, there's no one, absolutely no one, in ecstasies over the Madonna; no one wastes time over it except old men who are hopelessly out of date. That's established."
— Нет, это было то самое, да и хвалиться-то было нечем предо мною, потому что всё это вздор и одна только ваша выдумка. Нынче никто, никто уж Мадонной не восхищается и не теряет на это времени, кроме закоренелых стариков Это доказано.
"Established, is it?"
— Уж и доказано?
"It's of no use whatever. This jug's of use because one can pour water into it. This pencil's of use because you can write anything with it. But that woman's face is inferior to any face in nature. Try drawing an apple, and put a real apple beside it. Which would you take? You wouldn't make a mistake, I'm sure. This is what all our theories amount to, now that the first light of free investigation has dawned upon them."
— Она совершенно ни к чему не служит. Эта кружка полезна, потому что в нее можно влить воды; этот карандаш полезен, потому что им можно все записать, а тут женское лицо хуже всех других лиц в натуре. Попробуйте нарисовать яблоко и положите тут же рядом настоящее яблоко — которое вы возьмете? Небось не ошибетесь. Вот к чему сводятся теперь все ваши теории, только что озарил их первый луч свободного исследования.
"Indeed, indeed."
— Так, так.
"You laugh ironically. And what used you to say to me about charity? Yet the enjoyment derived from charity is a haughty and immoral enjoyment. The rich man's enjoyment in his wealth, his power, and in the comparison of his importance with the poor. Charity corrupts giver and taker alike; and, what's more, does not attain its object, as it only increases poverty. Fathers who don't want to work crowd round the charitable like gamblers round the gambling-table, hoping for gain, while the pitiful farthings that are flung them are a hundred times too little. Have you given away much in your life? Less than a rouble, if you try and think. Try to remember when last you gave away anything; it'll be two years ago, maybe four. You make an outcry and only hinder things. Charity ought to be forbidden by law, even in the present state of society. In the new regime there will be no poor at all."
— Вы усмехаетесь иронически. А что, например, говорили вы мне о милостыне? А между тем наслаждение от милостыни есть наслаждение надменное и безнравственное, наслаждение богача своим богатством, властию и сравнением своего значения с значением нищего. Милостыня развращает и подающего и берущего и, сверх того, не достигает цели, потому что только усиливает нищенство. Лентяи, не желающие работать, толпятся около дающих, как игроки у игорного стола, надеясь выиграть. А меж тем жалких грошей, которые им бросают, недостает и на сотую долю. Много ль вы роздали в вашу жизнь? Гривен восемь, не более, припомните-ка. Постарайтесь вспомнить, когда вы подавали в последний раз; года два назад, а пожалуй, четыре будет. Вы кричите и только делу мешаете. Милостыня и в теперешнем обществе должна быть законом запрещена. В новом устройстве совсем не будет бедных.
"Oh, what an eruption of borrowed phrases! So it's come to the new regime already? Unhappy woman, God help you!"
— О, какое извержение чужих слов! Так уж и до нового устройства дошло? Несчастная, помоги вам бог!
"Yes; it has, Stepan Trofimovitch. You carefully concealed all these new ideas from me, though every one's familiar with them nowadays. And you did it simply out of jealousy, so as to have power over me. So that now even that Yulia is a hundred miles ahead of me. But now my eyes have been opened. I have defended you, Stepan Trofimovitch, all I could, but there is no one who does not blame you."
— Да, дошло, Степан Трофимович; вы тщательно скрывали от меня все новые идеи, теперь всем уже известные, и делали это единственно из ревности, чтоб иметь надо мною власть. Теперь даже эта Юлия на сто верст впереди меня. Но теперь и я прозрела. Я защищала вас, Степан Трофимович, сколько могла; вас решительно все обвиняют.
"Enough!" said he, getting up from his seat. "Enough! And what can I wish you now, unless it's repentance?"
— Довольно! — поднялся было он с места,— довольно! И что еще пожелаю вам, неужто раскаяния?
"Sit still a minute, Stepan Trofimovitch. I have another question to ask you. You've been told of the invitation to read at the literary matinée. It was arranged through me. Tell me what you're going to read?"
— Сядьте на минуту, Степан Трофимович, мне надо еще вас спросить. Вам передано было приглашение читать на литературном утре; это чрез меня устроилось. Скажите, что именно вы прочтете?
"Why, about that very Queen of Queens, that ideal of humanity, the Sistine Madonna, who to your thinking is inferior to a glass or a pencil."
— А вот именно об этой царице цариц, об этом идеале человечества, Мадонне Сикстинской, которая не стоит, по-вашему, стакана или карандаша.
"So you're not taking something historical?'" said Varvara Petrovna in mournful surprise. "But they won't listen to you. You've got that Madonna on your brain. You seem bent on putting every one to sleep! Let me assure you, Stepan Trofimovitch, I am speaking entirely in your own interest. It would be a different matter if you would take some short but interesting story of mediæval court life from Spanish history, or, better still, some anecdote, and pad it out with other anecdotes and witty phrases of your own. There were magnificent courts then; ladies, you know, poisonings. Karmazinov says it would be strange if you couldn't read something interesting from Spanish history."
— Так вы не из истории? — горестно изумилась Варвара Петровна.— Но вас слушать не будут. Далась же вам эта Мадонна! Ну что за охота, если вы всех усыпите? Будьте уверены, Степан Трофимович, что я единственно в вашем интересе говорю. То ли дело, если бы вы взяли какую-нибудь коротенькую, но занимательную средневековую придворную историйку, из испанской истории, или, лучше сказать, один анекдот, и наполнили бы его еще анекдотами и острыми словечками от себя. Там были пышные дворы, там были такие дамы, отравления. Кармазинов говорит, что странно будет, если уж и из испанской истории не прочесть чего-нибудь занимательного.
"Karmazinov--that fool who has written himself out--looking for a subject for me!"
— Кармазинов, этот исписавшийся глупец, ищет для меня темы!
"Karmazinov, that almost imperial intellect. You are too free in your language, Stepan Trofimovitch."
— Кармазинов, этот почти государственный ум! Вы слишком дерзки на язык, Степан Трофимович.
"Your Karmazinov is a spiteful old woman whose day is over. Chère, chère, how long have you been so enslaved by them? Oh God!"
— Ваш Кармазинов — это старая, исписавшаяся, обозленная баба! Chère, chère, давно ли вы так поработились ими, о боже!
"I can't endure him even now for the airs he gives himself. But I do justice to his intellect. I repeat, I have done my best to defend you as far as I could. And why do you insist on being absurd and tedious? On the contrary, come on to the platform with a dignified smile as the representative of the last generation, and tell them two or three anecdotes in your witty way, as only you can tell things sometimes. Though you may be an old man now, though you may belong to a past age, though you may have dropped behind them, in fact, yet you'll recognise it yourself, with a smile, in your preface, and all will see that you're an amiable, good-natured, witty relic... in brief, a man of the old savour, and so far advanced as to be capable of appreciating at their value all the absurdities of certain ideas which you have hitherto followed. Come, as a favour to me, I beg you."
— Я и теперь его терпеть не могу за важничание, но я отдаю справедливость его уму. Повторяю, я защищала вас изо всех сил, сколько могла. И к чему непременно заявлять себя смешным и скучным? Напротив, выйдите на эстраду с почтенною улыбкой, как представитель прошедшего века, и расскажите три анекдота, со всем вашим остроумием, так, как вы только умеете иногда рассказать. Пусть вы старик, пусть вы отжившего века, пусть, наконец, отстали от них; но вы сами с улыбкой в этом сознаетесь в предисловии, и все увидят, что вы милый, добрый, остроумный обломок... Одним словом, человек старой соли и настолько передовой, что сам способен оценить во что следует всё безобразие иных понятий, которым до сих пор он следовал. Ну сделайте мне удовольствие, я вас прошу.
"_Chère,_ enough. Don't ask me. I can't. I shall speak of the Madonna, but I shall raise a storm that will either crush them all or shatter me alone."
— Chère, довольно! Не просите, не могу. Я прочту о Мадонне, но подыму бурю, которая или раздавит их всех, или поразит одного меня!
"It will certainly be you alone, Stepan Trofimovitch."
— Наверно, одного вас, Степан Трофимович.
"Such is my fate. I will speak of the contemptible slave, of the stinking, depraved flunkey who will first climb a ladder with scissors in his hands, and slash to pieces the divine image of the great ideal, in the name of equality, envy, and... digestion. Let my curse thunder out upon them, and then--then..."
— Таков мой жребий. Я расскажу о том подлом рабе, о том вонючем и развратном лакее, который взмостится на лестницу с ножницами в руках и раздерёт божественный лик великого идеала, во имя равенства зависти и... пищеварения. Пусть прогремит моё проклятие, и тогда, тогда...
"The madhouse?"
— В сумасшедший дом?
"Perhaps. But in any case, whether I shall be left vanquished or victorious, that very evening I shall take my bag, my beggar's bag. I shall leave all my goods and chattels, all your presents, all your pensions and promises of future benefits, and go forth on foot to end my life a tutor in a merchant's family or to die somewhere of hunger in a ditch. I have said it. _Alea jacta est._" He got up again.
— Может быть. Но во всяком случае, останусь ли я побежденным, или победителем, я в тот же вечер возьму мою суму, нищенскую суму мою, оставлю все мои пожитки, все подарки ваши, все пенсионы и обещания будущих благ и уйду пешком, чтобы кончить жизнь у купца гувернером либо умереть где-нибудь с голоду под забором. Я сказал. Alea jacta est! Он приподнялся снова.
"I've been convinced for years," said Varvara Petrovna, getting up with flashing eyes, "that your only object in life is to put me and my house to shame by your calumnies! What do you mean by being a tutor in a merchant's family or dying in a ditch? It's spite, calumny, and nothing more."
— Я была уверена,— поднялась, засверкав глазами Варвара Петровна,— уверена уже годы, что вы именно на то только и живете, чтобы под конец опозорить меня и мой дом клеветой! Что вы хотите сказать вашим гувернерством у купца или смертью под забором? Злость, клевета, и ничего больше!
"You have always despised me. But I will end like a knight, faithful to my lady. Your good opinion has always been dearer to me than anything. From this moment I will take nothing, but will worship you disinterestedly."
— Вы всегда презирали меня; но я кончу как рыцарь верный моей даме, ибо ваше мнение было мне всегда дороже всего. С этой минуты не принимаю ничего, а чту бескорыстно.
"How stupid that is!"
— Как это глупо!
"You have never respected me. I may have had a mass of weaknesses. Yes, I have sponged on you. I speak the language of nihilism, but sponging has never been the guiding motive of my action. It has happened so of itself. I don't know how.... I always imagined there was something higher than meat and drink between us, and--I've never, never been a scoundrel! And so, to take the open road, to set things right. I set off late, late autumn out of doors, the mist lies over the fields, the hoarfrost of old age covers the road before me, and the wind howls about the approaching grave.... But so forward, forward, on my new way 'Filled with purest love and fervour, Faith which my sweet dream did yield.' Oh, my dreams. Farewell. Twenty years. _Alea jacta est!_"
— Вы всегда не уважали меня. Я мог иметь бездну слабостей. Да, я вас объедал; я говорю языком нигилизма; но объедать никогда не было высшим принципом моих поступков. Это случилось так, само собою, я не знаю как... Я всегда думал, что между нами остается нечто высшее еды, и — никогда, никогда не был я подлецом! Итак, в путь, чтобы поправить дело! В поздний путь, на дворе поздняя осень, туман лежит над полями, мёрзлыйстарческий иней покрывает будущую дорогу мою, а ветер завывает о близкой могиле... Но в путь, в новый путь: О, прощайте, мечты мои! Двадцать лет! Alea jacta est!
His face was wet with a sudden gush of tears. He took his hat.
Лицо его было обрызгано прорвавшимися вдруг слезами; он взял свою шляпу.
"I don't understand Latin," said Varvara Petrovna, doing her best to control herself.
— Я ничего не понимаю по-латыни,— проговорила Варвара Петровна, изо всех сил скрепляя себя.
Who knows, perhaps, she too felt like crying. But caprice and indignation once more got the upper hand.
Кто знает, может быть, ей тоже хотелось заплакать, но негодование и каприз еще раз взяли верх.
"I know only one thing, that all this is childish nonsense. You will never be capable of carrying out your threats, which are a mass of egoism. You will set off nowhere, to no merchant; you'll end very peaceably on my hands, taking your pension, and receiving your utterly impossible friends on Tuesdays. Good-bye, Stepan Trofimovitch."
— Я знаю только одно, именно, что всё это шалости. Никогда вы не в состоянии исполнить —ваших угроз, полных эгоизма. Никуда вы не пойдете, ни к какому купцу, а преспокойно кончите у меня на руках, получая пенсион и собирая ваших ни на что не похожих друзей по вторникам. Прощайте, Степан Трофимович.
"Alea jacta est!" He made her a deep bow, and returned home, almost dead with emotion.
— Alea jacta est! — глубоко поклонился он ей и воротился домой еле живой от волнения.