Chapter VI. Pyotr Stepanovitch is Busy · Глава шестая ПЕТР СТЕПАНОВИЧ В ХЛОПОТАХ
The date of the fête was definitely fixed, and Von Lembke became more and more depressed. He was full of strange and sinister forebodings, and this made Yulia Mihailovna seriously uneasy. Indeed, things were not altogether satisfactory. Our mild governor had left the affairs of the province a little out of gear; at the moment we were threatened with cholera; serious outbreaks of cattle plague had appeared in several places; fires were prevalent that summer in towns and villages; whilst among the peasantry foolish rumours of incendiarism grew stronger and stronger. Cases of robbery were twice as numerous as usual. But all this, of course, would have been perfectly ordinary had there been no other and more weighty reasons to disturb the equanimity of Andrey Antonovitch, who had till then been in good spirits.
День праздника был назначен окончательно, а фон Лембке становился всё грустнее и задумчивее. Он был полон странных и зловещих предчувствий, и это сильно беспокоило Юлию Михайловну. Правда, не всё обстояло благополучно. Прежний мягкий губернатор наш оставил управление не совсем в порядке; в настоящую минуту надвигалась холера; в иных местах объявился сильный скотский падеж; всё лето свирепствовали по городам и селам пожары, а в народе всё сильнее и сильнее укоренялся глупый ропот о поджогах. Грабительство возросло вдвое против прежних размеров. Но всё бы это, разумеется, было более чем обыкновенно, если бы при этом не было других более веских причин, нарушавших спокойствие доселе счастливого Андрея Антоновича.
What struck Yulia Mihailovna most of all was that he became more silent and, strange to say, more secretive every day. Yet it was hard to imagine what he had to hide. It is true that he rarely opposed her and as a rule followed her lead without question. At her instigation, for instance, two or three regulations of a risky and hardly legal character were introduced with the object of strengthening the authority of the governor. There were several ominous instances of transgressions being condoned with the same end in view; persons who deserved to be sent to prison and Siberia were, solely because she insisted, recommended for promotion. Certain complaints and inquiries were deliberately and systematically ignored. All this came out later on. Not only did Lembke sign everything, but he did not even go into the question of the share taken by his wife in the execution of his duties. On the other hand, he began at times to be restive about "the most trifling matters," to the surprise of Yulia Mihailovna. No doubt he felt the need to make up for the days of suppression by brief moments of mutiny. Unluckily, Yulia Mihailovna was unable, for all her insight, to understand this honourable punctiliousness in an honourable character. Alas, she had no thought to spare for that, and that was the source of many misunderstandings.
Всего более поражало Юлию Михайловну, что он с каждым днем становился молчаливее и, странное дело, скрытнее. И чего бы, кажется, ему было скрывать? Правда, он редко ей возражал и большею частию совершенно повиновался. По ее настоянию были, например, проведены две или три меры, чрезвычайно рискованные и чуть ли не противозаконные, в видах усиления губернаторской власти. Было сделано несколько зловещих потворств с тою же целию; люди, например, достойные суда и Сибири, единственно по ее настоянию были представлены к награде. На некоторые жалобы и запросы положено было систематически не отвечать. Всё это обнаружилось впоследствии. Лембке не только всё подписывал, но даже и не обсуждал вопроса о мере участия своей супруги в исполнении его собственных обязанностей. Зато вдруг начинал временами дыбиться из-за «совершенных пустяков» и удивлял Юлию Михайловну. Конечно, за дни послушания он чувствовал потребность вознаградить себя маленькими минутами бунта. К сожалению, Юлия Михайловна, несмотря на всю свою проницательность, не могла понять этой благородной тонкости в благородном характере. Увы! ей было не до того, и от этого произошло много недоумений.
There are some things of which it is not suitable for me to write, and indeed I am not in a position to do so. It is not my business to discuss the blunders of administration either, and I prefer to leave out this administrative aspect of the subject altogether. In the chronicle I have begun I've set before myself a different task. Moreover a great deal will be brought to light by the Commission of Inquiry which has just been appointed for our province; it's only a matter of waiting a little. Certain explanations, however, cannot be omitted.
Мне не стать, да и не сумею я, рассказывать об иных вещах. Об административных ошибках рассуждать тоже не мое дело, да и всю эту административную сторону я устраняю совсем. Начав хронику, я задался другими задачами. Кроме того, многое обнаружится назначенным теперь в нашу губернию следствием, стоит только немножко подождать. Однако все-таки нельзя миновать иных разъяснений.
But to return to Yulia Mihailovna. The poor lady (I feel very sorry for her) might have attained all that attracted and allured her (renown and so on) without any such violent and eccentric actions as she resolved upon at the very first step. But either from an exaggerated passion for the romantic or from the frequently blighted hopes of her youth, she felt suddenly, at the change of her fortunes, that she had become one of the specially elect, almost God's anointed, "over whom there gleamed a burning tongue of fire," and this tongue of flame was the root of the mischief, for, after all, it is not like a chignon, which will fit any woman's head. But there is nothing of which it is more difficult to convince a woman than of this; on the contrary, anyone who cares to encourage the delusion in her will always be sure to meet with success. And people vied with one another in encouraging the delusion in Yulia Mihailovna. The poor woman became at once the sport of conflicting influences, while fully persuaded of her own originality. Many clever people feathered their nests and took advantage of her simplicity during the brief period of her rule in the province. And what a jumble there was under this assumption of independence! She was fascinated at the same time by the aristocratic element and the system of big landed properties and the increase of the governor's power, and the democratic element, and the new reforms and discipline, and free-thinking and stray Socialistic notions, and the correct tone of the aristocratic salon and the free-and-easy, almost pot-house, manners of the young people that surrounded her. She dreamed of "giving happiness" and reconciling the irreconcilable, or, rather, of uniting all and everything in the adoration of her own person. She had favourites too; she was particularly fond of Pyotr Stepanovitch, who had recourse at times to the grossest flattery in dealing with her. But she was attracted by him for another reason, an amazing one, and most characteristic of the poor lady: she was always hoping that he would reveal to her a regular conspiracy against the government. Difficult as it is to imagine such a thing, it really was the case. She fancied for some reason that there must be a nihilist plot concealed in the province. By his silence at one time and his hints at another Pyotr Stepanovitch did much to strengthen this strange idea in her. She imagined that he was in communication with every revolutionary element in Russia but at the same time passionately devoted to her. To discover the plot, to receive the gratitude of the government, to enter on a brilliant career, to influence the young "by kindness," and to restrain them from extremes--all these dreams existed side by side in her fantastic brain. She had saved Pyotr Stepanovitch, she had conquered him (of this she was for some reason firmly convinced); she would save others. None, none of them should perish, she should save them all; she would pick them out; she would send in the right report of them; she would act in the interests of the loftiest justice, and perhaps posterity and Russian liberalism would bless her name; yet the conspiracy would be discovered. Every advantage at once.
Но продолжаю о Юлии Михайловне. Бедная дама (я очень сожалею о ней) могла достигнуть всего, что так влекло и манило ее (славы и прочего), вовсе без таких сильных и эксцентрических движений, какими она задалась у нас с самого первого шага. Но, от избытка ли поэзии, от долгих ли грустных неудач первой молодости, она вдруг, с переменой судьбы, почувствовала себя как-то слишком уж особенно призванною, чуть ли не помазанною, «над коей вспыхнул сей язык», а в языке-то этом и заключалась беда; все-таки ведь он не шиньон, который может накрыть каждую женскую голову. Но в этой истине всего труднее уверить женщину; напротив, кто захочет поддакивать, тот и успеет, а поддакивали ей взапуски. Бедняжка разом очутилась игралищем самых различных влияний, в то же время вполне воображая себя оригинальною. Многие мастера погрели около нее руки и воспользовались ее простодушием в краткий срок ее губернаторства. И что за каша выходила тут под видом самостоятельности! Ей нравились и крупное землевладение, и аристократический элемент, и усиление губернаторской власти, и демократический элемент, и новые учреждения, и порядок, и вольнодумство, и социальные идейки, и строгий тон аристократического салона, и развязность чуть не трактирная окружавшей ее молодежи. Она мечтала дать счастье и примирить непримиримое, вернее же соединить всех и всё в обожании собственной ее особы. Были у ней и любимцы; Петр Степанович, действуя, между прочим, грубейшею лестью, ей очень нравился. Но он нравился ей и по другой причине, самой диковинной и самой характерно рисующей бедную даму: она всё надеялась, что он укажет ей целый государственный заговор! Как ни трудно это представить, а это было так. Ей почему-то казалось, что в губернии непременно укрывается государственный заговор. Петр Степанович своим молчанием в одних случаях и намеками в других способствовал укоренению ее странной идеи. Она же воображала его в связях со всем, что есть в России революционного, но в то же время ей преданным до обожания. Открытие заговора, благодарность из Петербурга, карьера впереди, воздействие «лаской» на молодежь для удержания ее на краю — всё это вполне уживалось в фантастической ее голове. Ведь спасла же она, покорила же она Петра Степановича (в этом она была почему-то неотразимо уверена), спасет и других. Никто, никто из них не погибнет, она спасет их всех; она их рассортирует; она так о них доложит; она поступит в видах высшей справедливости, и даже, может быть, история и весь русский либерализм благословят ее имя; а заговор все-таки будет открыт. Все выгоды разом.
Still it was essential that Andrey Antonovitch should be in rather better spirits before the festival. He must be cheered up and reassured. For this purpose she sent Pyotr Stepanovitch to him in the hope that he would relieve his depression by some means of consolation best known to himself, perhaps by giving him some information, so to speak, first hand. She put implicit faith in his dexterity. It was some time since Pyotr Stepanovitch had been in Mr. von Lembke's study. He popped in on him just when the sufferer was in a most stubborn mood.
Но все-таки требовалось, чтобы хоть к празднику Андрей Антонович стал посветлее. Надо было непременно его развеселить и успокоить. С этою целию она командировала к нему Петра Степановича, в надежде повлиять на его уныние каким-нибудь ему известным успокоительным способом. Может быть, даже какими-нибудь сообщениями, так сказать, прямо из первых уст. На его ловкость она вполне надеялась. Петр Степанович уже давно не был в кабинете господина фон Лембке. Он разлетелся к нему именно в ту самую минуту, когда пациент находился в особенно тугом настроении.