A combination of circumstances had arisen which Mr. von Lembke was quite unable to deal with. In the very district where Pyotr Stepanovitch had been having a festive time a sub-lieutenant had been called up to be censured by his immediate superior, and the reproof was given in the presence of the whole company. The sub-lieutenant was a young man fresh from Petersburg, always silent and morose, of dignified appearance though small, stout, and rosy-cheeked. He resented the reprimand and suddenly, with a startling shriek that astonished the whole company, he charged at his superior officer with his head bent down like a wild beast's, struck him, and bit him on the shoulder with all his might; they had difficulty in getting him off. There was no doubt that he had gone out of his mind; anyway, it became known that of late he had been observed performing incredibly strange actions. He had, for instance, flung two ikons belonging to his landlady out of his lodgings and smashed up one of them with an axe; in his own room he had, on three stands resembling lecterns, laid out the works of Vogt, Moleschott, and Buchner, and before each lectern he used to burn a church wax-candle. From the number of books found in his rooms it could be gathered that he was a well-read man. If he had had fifty thousand francs he would perhaps have sailed to the island of Marquisas like the "cadet" to whom Herzen alludes with such sprightly humour in one of his writings. When he was seized, whole bundles of the most desperate manifestoes were found in his pockets and his lodgings.
Произошла одна комбинация, которую господин фон Лембке никак не мог разрешить. В уезде (в том самом, в котором пировал недавно Петр Степанович) один подпоручик подвергся словесному выговору своего ближайшего командира. Случилось это пред всею ротой. Подпоручик был еще молодой человек, недавно из Петербурга, всегда молчаливый и угрюмый, важный с виду, хотя в то же время маленький, толстый и краснощекий. Он не вынес выговора и вдруг бросился на командира с каким-то неожиданным взвизгом, удивившим всю роту, как-то дико наклонив голову; ударил и изо всей силы укусил его в плечо; насилу могли оттащить. Сомнения не было, что сошел с ума, по крайней мере обнаружилось, что в последнее время он замечен был в самых невозможных странностях. Выбросил, например, из квартиры своей два хозяйские образа и один из них изрубил топором; в своей же комнате разложил на подставках, в виде трех налоев, сочинения Фохта, Молешотта и Бюхнера и пред каждым налоем зажигал восковые церковные свечки. По количеству найденных у него книг можно было заключить, что человек он начитанный. Если б у него было пятьдесят тысяч франков, то он уплыл бы, может быть, на Маркизские острова, как тот «кадет», о котором упоминает с таким веселым юмором господин Герцен в одном из своих сочинений. Когда его взяли, то в карманах его и в квартире нашли целую пачку самых отчаянных прокламаций.
Manifestoes are a trivial matter too, and to my thinking not worth troubling about. We have seen plenty of them. Besides, they were not new manifestoes; they were, it was said later, just the same as had been circulated in the X province, and Liputin, who had travelled in that district and the neighbouring province six weeks previously, declared that he had seen exactly the same leaflets there then. But what struck Andrey Antonovitch most was that the overseer of Shpigulin's factory had brought the police just at the same time two or three packets of exactly the same leaflets as had been found on the lieutenant. The bundles, which had been dropped in the factory in the night, had not been opened, and none of the factory-hands had had time to read one of them. The incident was a trivial one, but it set Andrey Antonovitch pondering deeply. The position presented itself to him in an unpleasantly complicated light.
Прокламации сами по себе тоже дело пустое и, по-моему, вовсе не хлопотливое. Мало ли мы их видали. Притом же это были и не новые прокламации: такие же точно, как говорили потом, были недавно рассыпаны в X—ской губернии, а Липутин, ездивший месяца полтора назад в уезд и в соседнюю губернию, уверял, что уже тогда видел там такие же точно листки. Но поразило Андрея Антоновича, главное, то, что управляющий на Шпигулинской фабрике доставил как раз в то же время в полицию две или три пачки совершенно таких же точно листочков, как и у подпоручика, подкинутых ночью на фабрике. Пачки были еще и не распакованы, и никто из рабочих не успел прочесть ни одной. Факт был глупенький, но Андрей Антонович усиленно задумался. Дело представлялось ему в неприятно сложном виде.
In this factory the famous "Shpigulin scandal" was just then brewing, which made so much talk among us and got into the Petersburg and Moscow papers with all sorts of variations. Three weeks previously one of the hands had fallen ill and died of Asiatic cholera; then several others were stricken down. The whole town was in a panic, for the cholera was coming nearer and nearer and had reached the neighbouring province. I may observe that satisfactory sanitary measures had been, so far as possible, taken to meet the unexpected guest. But the factory belonging to the Shpigulins, who were millionaires and well-connected people, had somehow been overlooked. And there was a sudden outcry from every one that this factory was the hot-bed of infection, that the factory itself, and especially the quarters inhabited by the workpeople, were so inveterately filthy that even if cholera had not been in the neighbourhood there might well have been an outbreak there. Steps were immediately taken, of course, and Andrey Antonovitch vigorously insisted on their being carried out without delay within three weeks. The factory was cleansed, but the Shpigulins, for some unknown reason, closed it. One of the Shpigulin brothers always lived in Petersburg and the other went away to Moscow when the order was given for cleansing the factory. The overseer proceeded to pay off the workpeople and, as it appeared, cheated them shamelessly. The hands began to complain among themselves, asking to be paid fairly, and foolishly went to the police, though without much disturbance, for they were not so very much excited. It was just at this moment that the manifestoes were brought to Andrey Antonovitch by the overseer.
В этой фабрике Шпигулиных только что началась тогда та самая «шпигулинская история», о которой так много у нас прокричали и которая с такими вариантами перешла и в столичные газеты. Недели с три назад заболел там и умер один рабочий азиатскою холерой; потом заболело еще несколько человек. Все в городе струсили, потому что холера надвигалась из соседней губернии. Замечу, что у нас были приняты по возможности удовлетворительные санитарные меры для встречи непрошеной гостьи. Но фабрику Шпигулиных, миллионеров и людей со связями, как-то просмотрели. И вот вдруг все стали вопить, что в ней-то и таится корень и рассадник болезни, что на самой фабрике и особенно в помещениях рабочих такая закоренелая нечистота, что если б и не было совсем холеры, то она должна была бы там сама зародиться. Меры, разумеется, были тотчас же приняты, и Андрей Антонович энергически настоял на немедленном их исполнении. Фабрику очистили недели в три, но Шпигулины неизвестно почему ее закрыли. Один брат Шпигулин постоянно проживал в Петербурге, а другой, после распоряжения начальства об очистке, уехал в Москву. Управляющий приступил к расчету работников и, как теперь оказывается, нагло мошенничал. Работники стали роптать, хотели расчета справедливого, по глупости ходили в полицию, впрочем без большого крика и вовсе уж не так волновались. Вот в это-то время и доставлены были Андрею Антоновичу прокламации от управляющего.
Pyotr Stepanovitch popped into the study unannounced, like an intimate friend and one of the family; besides, he had a message from Yulia Mihailovna. Seeing him, Lembke frowned grimly and stood still at the table without welcoming him. Till that moment he had been pacing up and down the study and had been discussing something tête-à-tête with his clerk Blum, a very clumsy and surly German whom he had brought with him from Petersburg, in spite of the violent opposition of Yulia Mihailovna. On Pyotr Stepanovitch's entrance the clerk had moved to the door, but had not gone out. Pyotr Stepanovitch even fancied that he exchanged significant glances with his chief.
Петр Степанович влетел в кабинет не доложившись, как добрый друг и свой человек, да и к тому же с поручением от Юлии Михайловны. Увидев его, фон Лембке угрюмо нахмурился и неприветливо остановился у стола. До этого он расхаживал по кабинету и толковал о чем-то глаз на глаз с чиновником своей канцелярии Блюмом, чрезвычайно неуклюжим и угрюмым немцем, которого привез с собой из Петербурга, несмотря на сильнейшую оппозицию Юлии Михайловны. Чиновник при входе Петра Степановича отступил к дверям, но не вышел. Петру Степановичу даже показалось, что он как-то знаменательно переглянулся с своим начальником.
"Aha, I've caught you at last, you secretive monarch of the town!" Pyotr Stepanovitch cried out laughing, and laid his hand over the manifesto on the table. "This increases your collection, eh?"
— Ого, поймал-таки вас, скрытный градоначальник! возопил, смеясь, Петр Степанович и накрыл ладонью лежавшую на столе прокламацию.— Это умножит вашу коллекцию, а?
Andrey Antonovitch flushed crimson; his face seemed to twitch.
Андрей Антонович вспыхнул. Что-то вдруг как бы перекосилось в его лице.
"Leave off, leave off at once!" he cried, trembling with rage. "And don't you dare... sir..."
Оставьте, оставьте сейчас! — вскричал он, вздрогнув от гнева,— и не смейте... сударь...
"What's the matter with you? You seem to be angry!"
— Чего вы так? Вы, кажется, сердитесь?
"Allow me to inform you, sir, that I've no intention of putting up with your sans façon henceforward, and I beg you to remember..."
Позвольте вам заметить, милостивый государь, что я вовсе не намерен отселе терпеть вашего sans façon и прошу вас припомнить...
"Why, damn it all, he is in earnest!"
— Фу, черт, да ведь он и в самом деле!
"Hold your tongue, hold your tongue"--Von Lembke stamped on the carpet--"and don't dare..."
— Молчите же, молчите! — затопал по ковру ногами фон Лембке,— и не смейте...
God knows what it might have come to. Alas, there was one circumstance involved in the matter of which neither Pyotr Stepanovitch nor even Yulia Mihailovna herself had any idea. The luckless Andrey Antonovitch had been so greatly upset during the last few days that he had begun to be secretly jealous of his wife and Pyotr Stepanovitch. In solitude, especially at night, he spent some very disagreeable moments.
Бог знает до чего бы дошло. Увы, тут было еще одно обстоятельство помимо всего, совсем неизвестное ни Петру Степановичу, ни даже самой Юлии Михайловне. Несчастный Андрей Антонович дошел до такого расстройства, что в последние дни про себя стал ревновать свою супругу к Петру Степановичу. В уединении, особенно по ночам, он выносил неприятнейшие минуты.
"Well, I imagined that if a man reads you his novel two days running till after midnight and wants to hear your opinion of it, he has of his own act discarded official relations, anyway.... Yulia Mihailovna treats me as a friend; there's no making you out," Pyotr Stepanovitch brought out, with a certain dignity indeed. "Here is your novel, by the way." He laid on the table a large heavy manuscript rolled up in blue paper.
— А я думал, если человек два дня сряду за полночь читает вам наедине свой роман и хочет вашего мнения, то уж сам по крайней мере вышел из этих официальностей... Меня Юлия Михайловна принимает на короткой ноге; как вас тут распознаешь? — с некоторым даже достоинством произнес Петр Степанович.— Вот вам кстати и ваш роман,— положил он на стол большую, вескую, свернутую в трубку тетрадь, наглухо обернутую синею бумагой.
Lembke turned red and looked embarrassed.
Лембке покраснел и замялся.
"Where did you find it?" he asked discreetly, with a rush of joy which he was unable to suppress, though he did his utmost to conceal it.
— Где же вы отыскали? — осторожно спросил он с приливом радости, которую сдержать не мог, но сдерживал, однако ж, изо всех сил.
"Only fancy, done up like this, it rolled under the chest of drawers. I must have thrown it down carelessly on the chest when I went out. It was only found the day before yesterday, when the floor was scrubbed. You did set me a task, though!"
— Вообразите, как была в трубке, так и скатилась за комод. Я, должно быть, как вошел, бросил ее тогда не ловко на комод. Только третьего дня отыскали, полы мыли, задали же вы мне, однако, работу!
Lembke dropped his eyes sternly.
Лембке строго опустил глаза.
"I haven't slept for the last two nights, thanks to you. It was found the day before yesterday, but I kept it, and have been reading it ever since. I've no time in the day, so I've read it at night. Well, I don't like it; it's not my way of looking at things. But that's no matter; I've never set up for being a critic, but I couldn't tear myself away from it, my dear man, though I didn't like it! The fourth and fifth chapters are... they really are... damn it all, they are beyond words! And what a lot of humour you've packed into it; it made me laugh! How you can make fun of things sans que cela paraisse! As for the ninth and tenth chapters, it's all about love; that's not my line, but it's effective though. I was nearly blubbering over Egrenev's letter, though you've shown him up so cleverly.... You know, it's touching, though at the same time you want to show the false side of him, as it were, don't you? Have I guessed right? But I could simply beat you for the ending. For what are you setting up? Why, the same old idol of domestic happiness, begetting children and making money; 'they were married and lived happy ever afterwards'--come, it's too much! You will enchant your readers, for even I couldn't put the book down; but that makes it all the worse! The reading public is as stupid as ever, but it's the duty of sensible people to wake them up, while you... But that's enough. Good-bye. Don't be cross another time; I came in to you because I had a couple of words to say to you, but you are so unaccountable..."
— Две ночи сряду не спал по вашей милости. Третьего дня еще отыскали, а я удержал, всё читал, днем-то некогда, так я по ночам. Ну-с, и — недоволен: мысль не моя. Да наплевать, однако, критиком никогда не бывал, но — оторваться, батюшка, не мог, хоть и недоволен! Четвертая и пятая главы это... это... это... черт знает что такое! И сколько юмору у вас напихано, хохотал. Как вы, однако ж, умеете поднять на смех sans que cela pa raisse! Ну, там в девятой, десятой, это всё про любовь, не мое дело; эффектно, однако; за письмом Игренева чуть не занюнил, хотя вы его так тонко выставили... Знаете, оно чувствительно, а в то же время вы его как бы фальшивым боком хотите выставить, ведь так? Угадал я или нет? Ну, а за конец просто избил бы вас. Ведь вы что проводите? Ведь это то же прежнее обоготворение семейного счастия, приумножения детей, капиталов, стали жить-поживать да добра наживать, помилуйте! Читателя очаруете, потому что даже я оторваться не мог, да ведь тем сквернее. Читатель глуп по-прежнему, следовало бы его умным людям расталкивать, а вы... Ну да довольно, однако, прощайте. Не сердитесь в другой раз; я пришел было вам два словечка нужных сказать; да вы какой-то такой...
Andrey Antonovitch meantime took his novel and locked it up in an oak bookcase, seizing the opportunity to wink to Blum to disappear. The latter withdrew with a long, mournful face.
Андрей Антонович между тем взял свой роман и запер на ключ в дубовый книжный шкаф, успев, между прочим, мигнуть Блюму, чтобы тот стушевался. Тот исчез с вытянутым и грустным лицом.
"I am not unaccountable, I am simply... nothing but annoyances," he muttered, frowning but without anger, and sitting down to the table. "Sit down and say what you have to say. It's a long time since I've seen you, Pyotr Stepanovitch, only don't burst upon me in the future with such manners... sometimes, when one has business, it's..."
— Я не какой-то такой, а я просто... всё неприятности,— пробормотал он нахмурясь, но уже без гнева и подсаживаясь к столу,— садитесь и скажите ваши два слова. Я вас давно не видал, Петр Степанович, и только не влетайте вы вперед с вашею манерой... иногда при делах оно...
"My manners are always the same...."
— Манеры у меня одни...
"I know, and I believe that you mean nothing by it, but sometimes one is worried.... Sit down."
— Знаю-с, и верю, что вы без намерения, но иной раз находишься в хлопотах... Садитесь же.
Pyotr Stepanovitch immediately lolled back on the sofa and drew his legs under him.
Петр Степанович разлегся на диване и мигом поджал под себя ноги.