"What sort of worries? Surely not these trifles?" He nodded towards the manifesto. "I can bring you as many of them as you like; I made their acquaintance in X province."
— Это в каких же вы хлопотах; неужто эти пустяки? — кивнул он на прокламацию.— Я вам таких листков сколько угодно натаскаю, еще в X—ской губернии по знакомился.
"You mean at the time you were staying there?"
— То есть в то время, как вы там проживали?
"Of course, it was not in my absence. I remember there was a hatchet printed at the top of it. Allow me." (He took up the manifesto.) "Yes, there's the hatchet here too; that's it, the very same."
— Ну, разумеется, не в мое отсутствие. Еще она с виньеткой, топор наверху нарисован. Позвольте (он взял прокламацию); ну да, топор и тут; та самая, точнехонько.
"Yes, here's a hatchet. You see, a hatchet."
— Да, топор. Видите — топор.
"Well, is it the hatchet that scares you?"
— Что ж, топора испугались?
"No, it's not... and I am not scared; but this business... it is a business; there are circumstances."
— Я не топора-с... и не испугался-с, но дело это... дело такое, тут обстоятельства.
"What sort? That it's come from the factory? He he! But do you know, at that factory the workpeople will soon be writing manifestoes for themselves."
— Какие? Что с фабрики-то принесли? Хе-хе. А знаете, у вас на этой фабрике сами рабочие скоро будут писать прокламации.
"What do you mean?" Von Lembke stared at him severely.
— Как это? — строго уставился фон Лембке.
"What I say. You've only to look at them. You are too soft, Andrey Antonovitch; you write novels. But this has to be handled in the good old way."
— Да так. Вы и смотрите на них. Слишком вы мягкий человек, Андрей Антонович; романы пишете. А тут надо бы по-старинному.
"What do you mean by the good old way? What do you mean by advising me? The factory has been cleaned; I gave the order and they've cleaned it."
— Что такое по-старинному, что за советы? Фабрику вычистили; я велел, и вычистили.
"And the workmen are in rebellion. They ought to be flogged, every one of them; that would be the end of it."
— А между рабочими бунт. Перепороть их сплошь, и дело с концом.
"In rebellion? That's nonsense; I gave the order and they've cleaned it."
— Бунт? Вздор это; я велел, и вычистили.
"Ech, you are soft, Andrey Antonovitch!"
— Эх, Андрей Антонович, мягкий вы человек!
"In the first place, I am not so soft as you think, and in the second place..." Von Lembke was piqued again. He had exerted himself to keep up the conversation with the young man from curiosity, wondering if he would tell him anything new.
— Я, во-первых, вовсе не такой уж мягкий, а во-вторых...— укололся было опять фон Лембке. Он разговаривал с молодым человеком через силу, из любопытства, не скажет ли тот чего новенького.
"Ha ha, an old acquaintance again," Pyotr Stepanovitch interrupted, pouncing on another document that lay under a paper-weight, something like a manifesto, obviously printed abroad and in verse. "Oh, come, I know this one by heart, 'A Noble Personality.' Let me have a look at it--yes, 'A Noble Personality' it is. I made acquaintance with that personality abroad. Where did you unearth it?"
— А-а, опять старая знакомая! — перебил Петр Степанович, нацелившись на другую бумажку под пресс-папье, тоже вроде прокламации, очевидно заграничной печати, но в стихах.— Ну, эту я наизусть знаю: «Светлая личность»! Посмотрим; ну так, «Светлая личность» и есть. Знаком с этой личностью еще с заграницы. Где откопали?
"You say you've seen it abroad?" Von Lembke said eagerly.
— Вы говорите, что видели за границей? — встрепенулся фон Лембке.
"I should think so, four months ago, or may be five."
— Еще бы, четыре месяца назад или даже пять.
"You seem to have seen a great deal abroad." Von Lembke looked at him subtly. Pyotr Stepanovitch, not heeding him, unfolded the document and read the poem aloud:
— Как много вы, однако, за границей видели,— тонко посмотрел фон Лембке. Петр Степанович, не слушая, развернул бумажку и прочел вслух стихотворение:
"A NOBLE PERSONALITY "He was not of rank exalted, He was not of noble birth, He was bred among the people In the breast of Mother Earth. But the malice of the nobles And the Tsar's revengeful wrath Drove him forth to grief and torture On the martyr's chosen path. He set out to teach the people Freedom, love, equality, To exhort them to resistance; But to flee the penalty Of the prison, whip and gallows, To a foreign land he went. While the people waited hoping From Smolensk to far Tashkent, Waited eager for his coming To rebel against their fate, To arise and crush the Tsardom And the nobles' vicious hate, To share all the wealth in common, And the antiquated thrall Of the church, the home and marriage To abolish once for all."
Он незнатной был породы, Он возрос среди народа, Но, гонимый местью царской, Злобной завистью боярской, Он обрек себя страданью, Казням, пыткам, истязанью И пошел вещать народу Братство, равенство, свободу. И, восстанье начиная, Он бежал в чужие край Из царева каземата, От кнута, щипцов и ката. А народ, восстать готовый Из-под участи суровой, От Смоленска до Ташкента С нетерпеньем ждал студента. Ждал его он поголовно, Чтоб идти беспрекословно Порешить вконец боярство, Порешить совсем и царство, Сделать общими именья И предать навеки мщенью Церкви, браки и семейство — Мира старого злодейство!
"You got it from that officer, I suppose, eh?" asked Pyotr Stepanovitch.
— Должно быть, у того офицера взяли, а? — спросил Петр Степанович.
"Why, do you know that officer, then, too?"
— А вы и того офицера изволите знать?
"I should think so. I had a gay time with him there for two days; he was bound to go out of his mind."
— Еще бы. Я там с ними два дня пировал. Ему так и надо было сойти с ума.
"Perhaps he did not go out of his mind."
— Он, может быть, и не сходил с ума.
"You think he didn't because he began to bite?"
— Не потому ли, что кусаться начал?
"But, excuse me, if you saw those verses abroad and then, it appears, at that officer's..."
— Но, позвольте, если вы видели эти стихи за границей и потом, оказывается, здесь, у того офицера...
"What, puzzling, is it? You are putting me through an examination, Andrey Antonovitch, I see. You see," he began suddenly with extraordinary dignity, "as to what I saw abroad I have already given explanations, and my explanations were found satisfactory, otherwise I should not have been gratifying this town with my presence. I consider that the question as regards me has been settled, and I am not obliged to give any further account of myself, not because I am an informer, but because I could not help acting as I did. The people who wrote to Yulia Mihailovna about me knew what they were talking about, and they said I was an honest man.... But that's neither here nor there; I've come to see you about a serious matter, and it's as well you've sent your chimney-sweep away. It's a matter of importance to me, Andrey Antonovitch. I shall have a very great favour to ask of you."
— Что? замысловато! Вы, Андрей Антонович, меня, как вижу, экзаменуете? Видите-с, — начал он вдруг с необыкновенною важностью,— о том, что я видел за границей, я, возвратясь, уже кой-кому объяснил, и объяснения мои найдены удовлетворительными, иначе я не осчастливил бы моим присутствием здешнего города. Считаю, что дела мои в этом смысле покончены, и никому не обязан отчетом. И не потому покончены, что я доносчик, а потому, что не мог иначе поступить. Те, которые писали Юлии Михайловне, зная дело, писали обо мне как о человеке честном... Ну, это всё, однако же, к черту, а я вам пришел сказать одну серьезную вещь, и хорошо, что вы этого трубочиста вашего выслали. Дело для меня важное, Андрей Антонович; будет одна моя чрезвычайная просьба к вам.
"A favour? H'm... by all means; I am waiting and, I confess, with curiosity. And I must add, Pyotr Stepanovitch, that you surprise me not a little."
— Просьба? Гм, сделайте одолжение, я жду, и, признаюсь, с любопытством. И вообще прибавлю, вы меня довольно удивляете, Петр Степанович.
Von Lembke was in some agitation. Pyotr Stepanovitch crossed his legs.
Фон Лембке был в некотором волнении. Петр Степанович закинул ногу за ногу.
"In Petersburg," he began, "I talked freely of most things, but there were things--this, for instance" (he tapped the "Noble Personality" with his finger) "about which I held my tongue--in the first place, because it wasn't worth talking about, and secondly, because I only answered questions. I don't care to put myself forward in such matters; in that I see the distinction between a rogue and an honest man forced by circumstances. Well, in short, we'll dismiss that. But now... now that these fools... now that this has come to the surface and is in your hands, and I see that you'll find out all about it--for you are a man with eyes and one can't tell beforehand what you'll do--and these fools are still going on, I... I... well, the fact is, I've come to ask you to save one man, a fool too, most likely mad, for the sake of his youth, his misfortunes, in the name of your humanity.... You can't be so humane only in the novels you manufacture!" he said, breaking off with coarse sarcasm and impatience.
— В Петербурге,— начал он,— я насчет многого был откровенен, но насчет чего-нибудь или вот этого, например (он стукнул пальцем по «Светлой личности»), я умолчал, во-первых, потому, что не стоило говорить, а во-вторых, потому, что объявлял только о том, о чем спрашивали. Не люблю в этом смысле сам вперед забегать; в этом и вижу разницу между подлецом и честным человеком, которого просто-запросто накрыли обстоятельства... Ну, одним словом, это в сторону. Ну-с, а теперь... теперь, когда эти дураки... ну, когда это вышло наружу и уже у вас в руках и от вас, я вижу, не укроется — потому что вы человек с глазами и вас вперед не распознаешь, а эти глупцы между тем продолжают, я... я... ну да, я, одним словом, пришел вас просить спасти одного человека, одного тоже глупца, пожалуй сумасшедшего, во имя его молодости, несчастий, во имя вашей гуманности... Не в романах же одних собственного изделия вы так гуманны! — с грубым сарказмом и в нетерпении оборвал он вдруг речь.
In fact, he was seen to be a straightforward man, awkward and impolitic from excess of humane feeling and perhaps from excessive sensitiveness--above all, a man of limited intelligence, as Von Lembke saw at once with extraordinary subtlety. He had indeed long suspected it, especially when during the previous week he had, sitting alone in his study at night, secretly cursed him with all his heart for the inexplicable way in which he had gained Yulia Mihailovna's good graces.
Одним словом, было видно человека прямого, но неловкого и неполитичного, от избытка гуманных чувств и излишней, может быть, щекотливости, главное, человека недалекого, как тотчас же с чрезвычайною тонкостью оценил фон Лембке и как давно уже об нем полагал, особенно когда в последнюю неделю, один в кабинете, по ночам особенно, ругал его изо всех сил про себя за необъяснимые успехи у Юлии Михайловны.
"For whom are you interceding, and what does all this mean?" he inquired majestically, trying to conceal his curiosity.
— За кого же вы просите и что же это всё означает? — сановито осведомился он, стараясь скрыть свое любопытство.
"It... it's... damn it! It's not my fault that I trust you! Is it my fault that I look upon you as a most honourable and, above all, a sensible man... capable, that is, of understanding... damn..."
— Это... это... черт... Я не виноват ведь, что в вас верю! Чем же я виноват, что почитаю вас за благороднейшего человека и, главное, толкового... способного то есть понять... черт...
The poor fellow evidently could not master his emotion.
Бедняжка, очевидно, не умел с собой справиться.
"You must understand at last," he went on, "you must understand that in pronouncing his name I am betraying him to you--I am betraying him, am I not? I am, am I not?"
— Вы, наконец, поймите,— продолжал он,— поймите, что, называя вам его имя, я вам его ведь предаю; ведь предаю, не так ли? Не так ли?
"But how am I to guess if you don't make up your mind to speak out?"
— Но как же, однако, я могу угадать, если вы не решаетесь высказаться?
"That's just it; you always cut the ground from under one's feet with your logic, damn it.... Well, here goes... this 'noble personality,' this 'student'... is Shatov... that's all."
— То-то вот и есть, вы всегда подкосите вот этою вашею логикой, черт... ну, черт... эта «светлая личность», этот «студент» — это Шатов... вот вам и всё!
"Shatov? How do you mean it's Shatov?"
— Шатов? То есть как это Шатов?
"Shatov is the 'student' who is mentioned in this. He lives here, he was once a serf, the man who gave that slap...."
— Шатов, это «студент», вот про которого здесь упоминается. Он здесь живет; бывший крепостной человек, ну, вот пощечину дал.
"I know, I know." Lembke screwed up his eyes. "But excuse me, what is he accused of? Precisely and, above all, what is your petition?"
— Знаю, знаю! — прищурился Лембке.— Но, позвольте, в чем же, собственно, он обвиняется и о чем вы-то, главнейше, ходатайствуете?
"I beg you to save him, do you understand? I used to know him eight years ago, I might almost say I was his friend," cried Pyotr Stepanovitch, completely carried away. "But I am not bound to give you an account of my past life," he added, with a gesture of dismissal. "All this is of no consequence; it's the case of three men and a half, and with those that are abroad you can't make up a dozen. But what I am building upon is your humanity and your intelligence. You will understand and you will put the matter in its true light, as the foolish dream of a man driven crazy... by misfortunes, by continued misfortunes, and not as some impossible political plot or God knows what!"
— Да спасти же его прошу, понимаете! Ведь я его восемь лет тому еще знал, ведь я ему другом, может быть, был,— выходил из себя Петр Степанович.— Ну, да я вам не обязан отчетами в прежней жизни,— махнул он рукой,— всё это ничтожно, всё это три с половиной человека, а с заграничными и десяти не наберется, а главное — я понадеялся на вашу гуманность, на ум. Вы поймете и сами покажете дело в настоящем виде, а не как бог знает что, как глупую мечту сумасбродного человека... от несчастий, заметьте, от долгих несчастий, а не как черт знает там какой небывалый государственный заговор!..
He was almost gasping for breath.
Он почти задыхался.
"H'm. I see that he is responsible for the manifestoes with the axe," Lembke concluded almost majestically. "Excuse me, though, if he were the only person concerned, how could he have distributed it both here and in other districts and in the X province... and, above all, where did he get them?"
— Гм. Вижу, что он виновен в прокламациях с топором,— почти величаво заключил Лембке,— позвольте, однако же, если б один, то как мог он их разбросать и здесь, и в провинциях, и даже в X—ской губернии и... и, наконец, главнейшее, где взял?
"But I tell you that at the utmost there are not more than five people in it--a dozen perhaps. How can I tell?"
— Да говорю же вам, что их, очевидно, всего-на-всё пять человек, ну, десять, почему я знаю?
"You don't know?"
— Вы не знаете?
"How should I know?--damn it all."
— Да почему мне знать, черт возьми?
"Why, you knew that Shatov was one of the conspirators." "Ech!" Pyotr Stepanovitch waved his hand as though to keep off the overwhelming penetration of the inquirer. "Well, listen. I'll tell you the whole truth: of the manifestoes I know nothing--that is, absolutely nothing. Damn it all, don't you know what nothing means?... That sub-lieutenant, to be sure, and somebody else and someone else here... and Shatov perhaps and someone else too--well, that's the lot of them... a wretched lot.... But I've come to intercede for Shatov. He must be saved, for this poem is his, his own composition, and it was through him it was published abroad; that I know for a fact, but of the manifestoes I really know nothing."
— Но вот знали же, однако, что Шатов один из сообщников? — Эх! — махнул рукой Петр Степанович, как бы отбиваясь от подавляющей прозорливости вопрошателя,— ну, слушайте, я вам всю правду скажу: о прокламациях ничего не знаю, то есть ровнешенько ничего, черт возьми, понимаете, что значит ничего?.. Ну, конечно, тот подпоручик, да еще кто-нибудь, да еще кто-нибудь здесь... ну и, может, Шатов, ну и еще кто-нибудь, ну вот и все, дрянь и мизер... но я за Шатова пришел просить, его спасти надо, потому что это стихотворение — его, его собственное сочинение и за границей через него отпечатано; вот что я знаю наверно, а о прокламациях ровно ничего не знаю.
"If the poem is his work, no doubt the manifestoes are too. But what data have you for suspecting Mr. Shatov?"
— Если стихи — его, то, наверно, и прокламации. Какие же, однако, данные заставляют вас подозревать господина Шатова?
Pyotr Stepanovitch, with the air of a man driven out of all patience, pulled a pocket-book out of his pocket and took a note out of it.
Петр Степанович, с видом окончательно выведенного из терпения человека, выхватил из кармана бумажник, а из него записку.
"Here are the facts," he cried, flinging it on the table. Lembke unfolded it; it turned out to be a note written six months before from here to some address abroad. It was a brief note, only two lines:
— Вот данные! — крикнул он, бросив ее на стол. Лембке развернул; оказалось, что записка писана, с полгода назад, отсюда куда-то за границу, коротенькая, в двух словах:
"I can't print 'A Noble Personality' here, and in fact I can do nothing; print it abroad. "Iv. Shatov."
«„Светлую личность“ отпечатать здесь не могу, да и ничего не могу; печатайте за границей. Ив. Шатов».
Lembke looked intently at Pyotr Stepanovitch. Varvara Petrovna had been right in saying that he had at times the expression of a sheep. "You see, it's like this," Pyotr Stepanovitch burst out. "He wrote this poem here six months ago, but he couldn't get it printed here, in a secret printing press, and so he asks to have it printed abroad.... That seems clear."
Лембке пристально уставился на Петра Степановича. Варвара Петровна правду отнеслась, что у него был несколько бараний взгляд, иногда особенно. — То есть это вот что,— рванулся Петр Степанович,— значит, что он написал здесь, полгода назад, эти стихи, но здесь не мог отпечатать, ну, в тайной типографии какой-нибудь — и потому просит напечатать за границей... Кажется, ясно?
"Yes, that's clear, but to whom did he write? That's not clear yet," Lembke observed with the most subtle irony.
— Да-с, ясно, но кого же он просит? — вот это еще не ясно,— с хитрейшею иронией заметил Лембке.
"Why, Kirillov, of course; the letter was written to Kirillov abroad.... Surely you knew that? What's so annoying is that perhaps you are only putting it on before me, and most likely you knew all about this poem and everything long ago! How did it come to be on your table? It found its way there somehow! Why are you torturing me, if so?"
— Да Кириллова же, наконец; записка писана к Кириллову за границу... Не знали, что ли? Ведь что досадно, что вы, может быть, предо мною только прикидываетесь, а давным-давно уже сами знаете про эти стихи, и всё! Как же очутились они у вас на столе? Сумели очутиться! За что же вы меня истязуете, если так?
He feverishly mopped his forehead with his handkerchief.
Он судорожно утер платком пот со лба.
"I know something, perhaps." Lembke parried dexterously. "But who is this Kirillov?"
— Мне, может, и известно нечто...— ловко уклонился Лембке,— но кто же этот Кириллов?
"An engineer who has lately come to the town. He was Stavrogin's second, a maniac, a madman; your sub-lieutenant may really only be suffering from temporary delirium, but Kirillov is a thoroughgoing madman--thoroughgoing, that I guarantee. Ah, Andrey Antonovitch, if the government only knew what sort of people these conspirators all are, they wouldn't have the heart to lay a finger on them. Every single one of them ought to be in an asylum; I had a good look at them in Switzerland and at the congresses."
— Ну да вот инженер приезжий, был секундантом у Ставрогина, маньяк, сумасшедший; подпоручик ваш действительно только, может, в белой горячке, ну, а этот уж совсем сумасшедший,— совсем, в этом гарантирую. Эх, Андрей Антонович, если бы знало правительство, какие это сплошь люди, так на них бы рука не поднялась. Всех как есть целиком на седьмую версту; я еще в Швейцарии да на конгрессах нагляделся.
"From which they direct the movement here?"
— Там, откуда управляют здешним движением?
"Why, who directs it? Three men and a half. It makes one sick to think of them. And what sort of movement is there here? Manifestoes! And what recruits have they made? Sub-lieutenants in brain fever and two or three students! You are a sensible man: answer this question. Why don't people of consequence join their ranks? Why are they all students and half-baked boys of twenty-two? And not many of those. I dare say there are thousands of bloodhounds on their track, but have they tracked out many of them? Seven! I tell you it makes one sick."
— Да кто управляет-то? три человека с полчеловеком. Ведь, на них глядя, только скука возьмет. И каким это здешним движением? Прокламациями, что ли? Да и кто навербован-то, подпоручики в белой горячке да два-три студента! Вы умный человек, вот вам вопрос: отчего не вербуются к ним люди значительнее, отчего всё студенты да недоросли двадцати двух лет? Да и много ли? Небось миллион собак ищет, а много ль всего отыскали? Семь человек. Говорю вам, скука возьмет.
Lembke listened with attention but with an expression that seemed to say, "You don't feed nightingales on fairy-tales."
Лембке выслушал со вниманием, но с выражением, говорившим: «Соловья баснями не накормишь».
"Excuse me, though. You asserted that the letter was sent abroad, but there's no address on it; how do you come to know that it was addressed to Mr. Kirillov and abroad too and... and... that it really was written by Mr. Shatov?" "Why, fetch some specimen of Shatov's writing and compare it. You must have some signature of his in your office. As for its being addressed to Kirillov, it was Kirillov himself showed it me at the time."
— Позвольте, однако же, вот вы изволите утверждать, что записка адресована была за границу; но здесь адреса нет; почему же вам стало известно, что записка адресована к господину Кириллову и, наконец, за границу и .. и... что писана она действительно господином Шатовым? — Так достаньте сейчас руку Шатова да и сверьте. У вас в канцелярии непременно должна отыскаться какая-нибудь его подпись. А что к Кириллову, так мне сам Кириллов тогда же и показал.
"Then you were yourself..."
— Вы, стало быть, сами...
"Of course I was, myself. They showed me lots of things out there. And as for this poem, they say it was written by Herzen to Shatov when he was still wandering abroad, in memory of their meeting, so they say, by way of praise and recommendation--damn it all... and Shatov circulates it among the young people as much as to say, 'This was Herzen's opinion of me.'" "Ha ha!" cried Lembke, feeling he had got to the bottom of it at last. "That's just what I was wondering: one can understand the manifesto, but what's the object of the poem?"
— Ну да, конечно, стало быть, сам. Мало ли что мне там показывали. А что эти вот стихи, так это будто покойный Герцен написал их Шатову, когда еще тот за границей скитался, будто бы на память встречи, в похвалу, в рекомендацию, ну, черт... а Шатов и распространяет в молодежи. Самого, дескать, Герцена обо мне мнение. — Те-те-те,— догадался наконец совсем Лембке,— то-то я думаю: прокламация — это понятно, а стихи за чем?
"Of course you'd see it. Goodness knows why I've been babbling to you. Listen. Spare Shatov for me and the rest may go to the devil--even Kirillov, who is in hiding now, shut up in Filipov's house, where Shatov lodges too. They don't like me because I've turned round... but promise me Shatov and I'll dish them all up for you. I shall be of use, Andrey Antonovitch! I reckon nine or ten men make up the whole wretched lot. I am keeping an eye on them myself, on my own account. We know of three already: Shatov, Kirillov, and that sub-lieutenant. The others I am only watching carefully... though I am pretty sharp-sighted too. It's the same over again as it was in the X province: two students, a schoolboy, two noblemen of twenty, a teacher, and a half-pay major of sixty, crazy with drink, have been caught with manifestoes; that was all--you can take my word for it, that was all; it was quite a surprise that that was all. But I must have six days. I have reckoned it out--six days, not less. If you want to arrive at any result, don't disturb them for six days and I can kill all the birds with one stone for you; but if you flutter them before, the birds will fly away. But spare me Shatov. I speak for Shatov.... The best plan would be to fetch him here secretly, in a friendly way, to your study and question him without disguising the facts.... I have no doubt he'll throw himself at your feet and burst into tears! He is a highly strung and unfortunate fellow; his wife is carrying on with Stavrogin. Be kind to him and he will tell you everything, but I must have six days.... And, above all, above all, not a word to Yulia Mihailovna. It's a secret. May it be a secret?"
— Да как уж вам не понять. И черт знает для чего я вам разболтал! Слушайте, мне Шатова отдайте, а там черт дери их всех остальных, даже с Кирилловым, который заперся теперь в доме Филиппова, где и Шатов, и таится. Они меня не любят, потому что я воротился... но обещайте мне Шатова, и я вам их всех на одной тарелке подам. Пригожусь, Андрей Антонович! Я эту всю жалкую кучку полагаю человек в девять — в десять. Я сам за ними слежу, от себя-с. Нам уж трое известны: Шатов, Кириллов и тот подпоручик. Остальных я еще только разглядываю... впрочем, не совсем близорук. Это как в X—ской губернии; там схвачено с прокламациями два студента, один гимназист, два двадцатилетних дворянина, один учитель и один отставной майор, лет шестидесяти, одуревший от пьянства, вот и всё, и уж поверьте, что всё; даже удивились, что тут и всё. Но надо шесть дней. Я уже смекнул на счетах; шесть дней, и не раньше. Если хотите какого-нибудь результата — не шевелите их еще шесть дней, и я вам их в один узел свяжу; а пошевелите раньше — гнездо разлетится. Но дайте Шатова. Я за Шатова... А всего бы лучше призвать его секретно и дружески, хоть сюда в кабинет, и проэкзаменовать, поднявши пред ним завесу... Да он, наверно, сам вам в ноги бросится и заплачет! Это человек нервный, несчастный; у него жена гуляет со Ставрогиным. Приголубьте его, и он всё сам откроет, но надо шесть дней... А главное, главное — ни полсловечка Юлии Михайловне. Секрет. Можете секрет?
"What?" cried Lembke, opening wide his eyes. "Do you mean to say you said nothing of this to Yulia Mihailovna?"
— Как? — вытаращил глаза Лембке,— да разве вы Юлии Михайловне ничего не... открывали?
"To her? Heaven forbid! Ech, Andrey Antonovitch! You see, I value her friendship and I have the highest respect for her... and all the rest of it... but I couldn't make such a blunder. I don't contradict her, for, as you know yourself, it's dangerous to contradict her. I may have dropped a word to her, for I know she likes that, but to suppose that I mentioned names to her as I have to you or anything of that sort! My good sir! Why am I appealing to you? Because you are a man, anyway, a serious person with old-fashioned firmness and experience in the service. You've seen life. You must know by heart every detail of such affairs, I expect, from what you've seen in Petersburg. But if I were to mention those two names, for instance, to her, she'd stir up such a hubbub.... You know, she would like to astonish Petersburg. No, she's too hot-headed, she really is."
— Ей? Да сохрани меня и помилуй! Э-эх, Андрей Антонович! Видите-с: я слишком ценю ее дружбу и высоко уважаю... ну и там всё это... но я не промахнусь. Я ей не противоречу, потому что ей противоречить, сами знаете, опасно. Я ей, может, и закинул словечко, потому что она это любит, но чтоб я выдал ей, как вам теперь, имена или там что-нибудь, э-эх, батюшка! Ведь я почему обращаюсь теперь к вам? Потому что вы все-таки мужчина, человек серьезный, с старинною твердою служебною опытностью. Вы видали виды. Вам каждый шаг в таких делах, я думаю, наизусть известен еще с петербургских примеров. А скажи я ей эти два имени, например, и она бы так забарабанила... Ведь она отсюда хочет Петербург удивить. Нет-с, горяча слишком, вот что-с.
"Yes, she has something of that _fougue,_" Andrey Antonovitch muttered with some satisfaction, though at the same time he resented this unmannerly fellow's daring to express himself rather freely about Yulia Mihailovna. But Pyotr Stepanovitch probably imagined that he had not gone far enough and that he must exert himself further to flatter Lembke and make a complete conquest of him.
— Да, в ней есть несколько этой фуги,— не без удовольствия пробормотал Андрей Антонович, в то же время ужасно жалея, что этот неуч осмеливается, кажется, выражаться об Юлии Михайловне немного уж вольно. Петру же Степановичу, вероятно, казалось, что этого еще мало и что надо еще поддать пару, чтобы польстить и совсем уж покорить «Лембку».
"_Fougue_ is just it," he assented. "She may be a woman of genius, a literary woman, but she would scare our sparrows. She wouldn't be able to keep quiet for six hours, let alone six days. Ech, Andrey Antonovitch, don't attempt to tie a woman down for six days! You do admit that I have some experience--in this sort of thing, I mean; I know something about it, and you know that I may very well know something about it. I am not asking for six days for fun but with an object."
— Именно фуги,— поддакнул он,— пусть она женщина, может быть, гениальная, литературная, но — воробьев она распугает. Шести часов не выдержит, не то что шести дней. Э-эх, Андрей Антонович, не налагайте на женщину срока в шесть дней! Ведь признаете же вы за мною некоторую опытность, то есть в этих делах; ведь знаю же я кое-что, и вы сами знаете, что я могу знать кое-что. Я у вас не для баловства шести дней прошу, а для дела.
"I have heard..." (Lembke hesitated to utter his thought) "I have heard that on your return from abroad you made some expression... as it were of repentance, in the proper quarter?"
— Я слышал...— не решался высказать мысль свою Лембке,— я слышал, что вы, возвратясь из-за границы, где следует изъявили... вроде раскаяния?
"Well, that's as it may be."
— Ну, там что бы ни было.
"And, of course, I don't want to go into it.... But it has seemed to me all along that you've talked in quite a different style--about the Christian faith, for instance, about social institutions, about the government even...."
— Да и я, разумеется, не желаю входить... но мне всё казалось, вы здесь до сих пор говорили совсем в ином стиле, о христианской вере, например, об общественных установлениях и, наконец, о правительстве...
"I've said lots of things, no doubt, I am saying them still; but such ideas mustn't be applied as those fools do it, that's the point. What's the good of biting his superior's shoulder! You agreed with me yourself, only you said it was premature."
— Мало ли что я говорил. Я и теперь то же говорю, только не так эти мысли следует проводить, как те дураки, вот в чем дело. А то что в том, что укусил в плечо? Сами же вы соглашались со мной, только говорили, что рано.
"I didn't mean that when I agreed and said it was premature."
— Я не про то, собственно, соглашался и говорил, что рано.
"You weigh every word you utter, though. He he! You are a careful man!" Pyotr Stepanovitch observed gaily all of a sudden. "Listen, old friend. I had to get to know you; that's why I talked in my own style. You are not the only one I get to know like that. Maybe I needed to find out your character."
— Однако же у вас каждое слово на крюк привешено, хе-хе! осторожный человек! — весело заметил вдруг Петр Степанович.— Слушайте, отец родной, надо же было с вами познакомиться, ну вот потому я в моем стиле и говорил. Я не с одним с вами, а со многими так знакомлюсь. Мне, может, ваш характер надо было распознать.
"What's my character to you?"
— Для чего бы вам мой характер?
"How can I tell what it may be to me?" He laughed again. "You see, my dear and highly respected Andrey Antonovitch, you are cunning, but it's not come to that yet and it certainly never will come to it, you understand? Perhaps you do understand. Though I did make an explanation in the proper quarter when I came back from abroad, and I really don't know why a man of certain convictions should not be able to work for the advancement of his sincere convictions... but nobody there has yet instructed me to investigate your character and I've not undertaken any such job from them. Consider: I need not have given those two names to you. I might have gone straight there; that is where I made my first explanations. And if I'd been acting with a view to financial profit or my own interest in any way, it would have been a bad speculation on my part, for now they'll be grateful to you and not to me at headquarters. I've done it solely for Shatov's sake," Pyotr Stepanovitch added generously, "for Shatov's sake, because of our old friendship.... But when you take up your pen to write to headquarters, you may put in a word for me, if you like.... I'll make no objection, he he! Adieu, though; I've stayed too long and there was no need to gossip so much!" he added with some amiability, and he got up from the sofa.
— Ну почем я знаю, для чего (он опять рассмеялся). Видите ли, дорогой и многоуважаемый Андрей Антонович, вы хитры, но до этого еще не дошло и, наверно, не дойдет, понимаете? Может быть, и понимаете? Я хоть и дал, где следует, объяснения, возвратясь из-за границы, и, право, не знаю, почему бы человек известных убеждений не мог действовать в пользу искренних своих убеждений... но мне никто еще там не заказывал вашего характера, и никаких подобных заказов оттуда я еще не брал на себя. Вникните сами: ведь мог бы я не вам открыть первому два-то имени, а прямо туда махнуть, то есть туда, где первоначальные объяснения давал; и уж если б я старался из-за финансов али там из-за выгоды, то, уж конечно, вышел бы с моей стороны нерасчет, потому что благодарны— то будут теперь вам, а не мне. Я единственно за Шатова,— с благородством прибавил Петр Степанович,— за одного Шатова, по прежней дружбе... Ну, а там, пожалуй, когда возьмете перо, чтобы туда отписать, ну похвалите меня, если хотите... противоречить не стану, хе-хе! Adieu, однако же, засиделся, и не надо бы столько болтать! — прибавил он не без приятности и встал с дивана.
"On the contrary, I am very glad that the position has been defined, so to speak." Von Lembke too got up and he too looked pleasant, obviously affected by the last words. "I accept your services and acknowledge my obligation, and you may be sure that anything I can do by way of reporting your zeal..."
— Напротив, я очень рад, что дело, так сказать, определяется,— встал и фон Лембке, тоже с любезным видом, видимо под влиянием последних слов.— Я с признательностию принимаю ваши услуги и, будьте уверены, всё, что можно с моей стороны насчет отзыва о вашем усердии...
"Six days--the great thing is to put it off for six days, and that you shouldn't stir for those six days, that's what I want."
— Шесть дней, главное, шесть дней сроку, и чтобы в эти дни вы не шевелились, вот что мне надо!
"Of course, I don't tie your hands and shouldn't venture to. You are bound to keep watch, only don't flutter the nest too soon; I rely on your sense and experience for that. But I should think you've plenty of bloodhounds and trackers of your own in reserve, ha ha!" Pyotr Stepanovitch blurted out with the gaiety and irresponsibility of youth.
— Разумеется, я вам рук не связываю, да и не смею. Не можете же вы не следить; только не пугайте гнезда раньше времени, вот в чем я надеюсь на ваш ум и на опытность. А довольно у вас, должно быть, своих-то гончих припасено и всяких там ищеек, хе-хе! — весело и легкомысленно (как молодой человек) брякнул Петр Степанович.
"Not quite so." Lembke parried amiably. "Young people are apt to suppose that there is a great deal in the background.... But, by the way, allow me one little word: if this Kirillov was Stavrogin's second, then Mr. Stavrogin too..."
— Не совсем это так,— приятно уклонился Лембке.— Это — предрассудок молодости, что слишком много припасено... Но кстати, позвольте одно словцо: ведь если этот Кириллов был секундантом у Ставрогина, то и господин Ставрогин в таком случае...
"What about Stavrogin?"
— Что Ставрогин?
"I mean, if they are such friends?"
— То есть если они такие друзья?
"Oh, no, no, no! There you are quite out of it, though you are cunning. You really surprise me. I thought that you had some information about it.... H'm... Stavrogin--it's quite the opposite, quite.... Avis au lecteur." "Do you mean it? And can it be so?" Lembke articulated mistrustfully. "Yulia Mihailovna told me that from what she heard from Petersburg he is a man acting on some sort of instructions, so to speak...."
— Э, нет, нет, нет! Вот тут маху дали, хоть вы и хитры. И даже меня удивляете. Я ведь думал, что вы насчет этого не без сведений... Гм, Ставрогин — это совершенно противоположное, то есть совершенно... Avis au lecteur. — Неужели! и может ли быть? — с недоверчивостию произнес Лембке.— Мне Юлия Михайловна сообщила, что, по ее сведениям из Петербурга, он человек с некоторыми, так сказать, наставлениями...
"I know nothing about it; I know nothing, absolutely nothing. _Adieu. Avis au lecteur!_" Abruptly and obviously Pyotr Stepanovitch declined to discuss it.
— Я ничего не знаю, ничего не знаю, совсем ничего. Adieu. Avis au lecteur! — вдруг и явно уклонился Петр Степанович.
He hurried to the door.
Он полетел к дверям.
"Stay, Pyotr Stepanovitch, stay," cried Lembke. "One other tiny matter and I won't detain you."
— Позвольте, Петр Степанович, позвольте,— крикнул Лембке,— еще одно крошечное дельце, и я вас не задержу.
He drew an envelope out of a table drawer.
Он вынул из столового ящика конверт.
"Here is a little specimen of the same kind of thing, and I let you see it to show how completely I trust you. Here, and tell me your opinion."
— Вот-с один экземплярчик, по той же категории, и я вам тем самым доказываю, что вам в высшей степени доверяю. Вот-с, и каково ваше мнение?
In the envelope was a letter, a strange anonymous letter addressed to Lembke and only received by him the day before. With intense vexation Pyotr Stepanovitch read as follows:
В конверте лежало письмо,— письмо странное, анонимное, адресованное к Лембке и вчера только им полученное. Петр Степанович, к крайней досаде своей, прочел следующее:
"Your excellency,--For such you are by rank. Herewith I make known that there is an attempt to be made on the life of personages of general's rank and on the Fatherland. For it's working up straight for that. I myself have been disseminating unceasingly for a number of years. There's infidelity too. There's a rebellion being got up and there are some thousands of manifestoes, and for every one of them there will be a hundred running with their tongues out, unless they've been taken away beforehand by the police. For they've been promised a mighty lot of benefits, and the simple people are foolish, and there's vodka too. The people will attack one after another, taking them to be guilty, and, fearing both sides, I repent of what I had no share in, my circumstances being what they are. If you want information to save the Fatherland, and also the Church and the ikons, I am the only one that can do it. But only on condition that I get a pardon from the Secret Police by telegram at once, me alone, but the rest may answer for it. Put a candle every evening at seven o'clock in the porter's window for a signal. Seeing it, I shall believe and come to kiss the merciful hand from Petersburg. But on condition there's a pension for me, for else how am I to live? You won't regret it for it will mean a star for you. You must go secretly or they'll wring your neck. Your excellency's desperate servant falls at your feet.
«Ваше превосходительство! Ибо по чину вы так. Сим объявляю в покушении на жизнь генеральских особ и отечества; ибо прямо ведет к тому. Сам разбрасывал непрерывно множество лет. Тоже и безбожие. Приготовляется бунт, а прокламаций несколько тысяч, и за каждой побежит сто человек, высуня язык, если заранее не отобрать начальством, ибо множество обещано в награду, а простой народ глуп, да и водка. Народ, почитая виновника, разоряет того и другого, и, боясь обеих сторон, раскаялся, в чем не участвовал, ибо обстоятельства мои таковы. Если хотите, чтобы донос для спасения отечества, а также церквей и икон, то я один только могу. Но с тем, чтобы мне прощение из Третьего отделения по телеграфу немедленно одному из всех, а другие пусть отвечают. На окошке у швейцара для сигнала в семь часов ставьте каждый вечер свечу. Увидав, поверю и приду облобызать милосердную длань из столицы, но с тем, чтобы пенсион, ибо чем же я буду жить? Вы же не раскаетесь, потому что вам выйдет звезда. Надо потихоньку, а не то свернут голову. Вашего превосходительства отчаянный человек.
"Repentant free-thinker incognito."
Припадает к стопам раскаявшийся вольнодумец Incognito».
Von Lembke explained that the letter had made its appearance in the porter's room when it was left empty the day before.
Фон Лембке объяснил, что письмо очутилось вчера в швейцарской, когда там никого не было.
"So what do you think?" Pyotr Stepanovitch asked almost rudely.
— Так вы как же думаете? — спросил чуть не грубо Петр Степанович.
"I think it's an anonymous skit by way of a hoax."
— Я бы предположил, что это анонимный пашквиль, в насмешку.
"Most likely it is. There's no taking you in."
— Вероятнее всего, что так и есть. Вас не надуешь.
"What makes me think that is that it's so stupid."
— Я главное потому, что так глупо.
"Have you received such documents here before?"
— А вы получали здесь еще какие-нибудь пашквили?
"Once or twice, anonymous letters."
— Получал раза два, анонимные.
"Oh, of course they wouldn't be signed. In a different style? In different handwritings?"
Ну, уж разумеется, не подпишут. Разным слогом? Разных рук?
"Yes."
— Разным слогом и разных рук.
"And were they buffoonery like this one?"
— И шутовские были, как это?
"Yes, and you know... very disgusting."
— Да, шутовские, и знаете... очень гадкие.
"Well, if you had them before, it must be the same thing now."
— Ну, коли уж были, так, наверно, и теперь то же самое.
"Especially because it's so stupid. Because these people are educated and wouldn't write so stupidly."
— А главное потому, что так глупо. Потому что те люди образованные и, наверно, так глупо не напишут.
"Of course, of course."
— Ну да, ну да.
"But what if this is someone who really wants to turn informer?" "It's not very likely," Pyotr Stepanovitch rapped out dryly. "What does he mean by a telegram from the Secret Police and a pension? It's obviously a hoax." "Yes, yes," Lembke admitted, abashed.
— А что, если это и в самом деле кто-нибудь хочет действительно донести? — Невероятно,— сухо отрезал Петр Степанович.— Что значит телеграмма из Третьего отделения и пенсион? Пашквиль очевидный. — Да, да,— устыдился Лембке.
"I tell you what: you leave this with me. I can certainly find out for you before I track out the others." "Take it," Lembke assented, though with some hesitation.
— Знаете что, оставьте-ка это у меня. Я вам наверно разыщу. Раньше, чем тех, разыщу. — Возьмите,— согласился фон Лембке, с некоторым, впрочем, колебанием.
"Have you shown it to anyone?" "Is it likely! No."
— Вы кому-нибудь показывали? — Нет, как можно, никому.
"Not to Yulia Mihailovna?"
— То есть Юлии Михайловне?
"Oh, Heaven forbid! And for God's sake don't you show it her!" Lembke cried in alarm. "She'll be so upset... and will be dreadfully angry with me."
— Ах, боже сохрани, и ради бога не показывайте ей сами! — вскричал Лембке в испуге.— Она будет так потрясена... и рассердится на меня ужасно.
"Yes, you'll be the first to catch it; she'd say you brought it on yourself if people write like that to you. I know what women's logic is. Well, good-bye. I dare say I shall bring you the writer in a couple of days or so. Above all, our compact!"
— Да, вам же первому и достанется, скажет, что сами заслужили, коли вам так пишут. Знаем мы женскую логику. Ну, прощайте. Я вам, может, даже дня через три этого сочинителя представлю. Главное, уговор!