Though Pyotr Stepanovitch was perhaps far from being a stupid man, Fedka the convict had said of him truly "that he would make up a man himself and go on living with him too." He came away from Lembke fully persuaded that for the next six days, anyway, he had put his mind at rest, and this interval was absolutely necessary for his own purposes. But it was a false idea and founded entirely on the fact that he had made up for himself once for all an Andrey Antonovitch who was a perfect simpleton.
Петр Степанович был человек, может быть, и неглупый, но Федька Каторжный верно выразился о нем, что он «человека сам сочинит да с ним и живет». Ушел он от фон Лембке вполне уверенный, что по крайней мере на шесть дней того успокоил, а срок этот был ему до крайности нужен. Но идея была ложная, и всё основано было только на том, что он сочинил себе Андрея Антоновича, с самого начала и раз навсегда, совершеннейшим простачком.
Like every morbidly suspicious man, Andrey Antonovitch was always exceedingly and joyfully trustful the moment he got on to sure ground. The new turn of affairs struck him at first in a rather favourable light in spite of some fresh and troublesome complications. Anyway, his former doubts fell to the ground. Besides, he had been so tired for the last few days, so exhausted and helpless, that his soul involuntarily yearned for rest. But alas! he was again uneasy. The long time he had spent in Petersburg had left ineradicable traces in his heart. The official and even the secret history of the "younger generation" was fairly familiar to him--he was a curious man and used to collect manifestoes--but he could never understand a word of it. Now he felt like a man lost in a forest. Every instinct told him that there was something in Pyotr Stepanovitch's words utterly incongruous, anomalous, and grotesque, "though there's no telling what may not happen with this 'younger generation,' and the devil only knows what's going on among them," he mused, lost in perplexity.
Как и каждый страдальчески мнительный человек, Андрей Антонович всяческий раз бывал чрезвычайно и радостно доверчив в первую минуту выхода из неизвестности. Новый оборот вещей представился ему сначала в довольно приятном виде, несмотря на некоторые вновь наступавшие хлопотливые сложности. По крайней мере старые сомнения падали в прах. К тому же он так устал за последние дни, чувствовал себя таким измученным и беспомощным, что душа его поневоле жаждала покоя. Но увы, он уже опять был неспокоен. Долгое житье в Петербурге оставило в душе его следы неизгладимые. Официальная и даже секретная история «нового поколения» ему была довольно известна,— человек был любопытный и прокламации собирал,— но никогда не понимал он в ней самого первого слова. Теперь же был как в лесу: он всеми инстинктами своими предчувствовал, что в словах Петра Степановича заключалось нечто совершенно несообразное, вне всяких форм и условий, — «хотя ведь черт знает что может случиться в этом „новом поколении“ и черт знает как это у них там совершается!» — раздумывал он, теряясь в соображениях.
And at this moment, to make matters worse, Blum poked his head in. He had been waiting not far off through the whole of Pyotr Stepanovitch's visit. This Blum was actually a distant relation of Andrey Antonovitch, though the relationship had always been carefully and timorously concealed. I must apologise to the reader for devoting a few words here to this insignificant person. Blum was one of that strange class of "unfortunate" Germans who are unfortunate not through lack of ability but through some inexplicable ill luck. "Unfortunate" Germans are not a myth, but really do exist even in Russia, and are of a special type. Andrey Antonovitch had always had a quite touching sympathy for him, and wherever he could, as he rose himself in the service, had promoted him to subordinate positions under him; but Blum had never been successful. Either the post was abolished after he had been appointed to it, or a new chief took charge of the department; once he was almost arrested by mistake with other people. He was precise, but he was gloomy to excess and to his own detriment. He was tall and had red hair; he stooped and was depressed and even sentimental; and in spite of his being humbled by his life, he was obstinate and persistent as an ox, though always at the wrong moment. For Andrey Antonovitch he, as well as his wife and numerous family, had cherished for many years a reverent devotion. Except Andrey Antonovitch no one had ever liked him. Yulia Mihailovna would have discarded him from the first, but could not overcome her husband's obstinacy. It was the cause of their first conjugal quarrel. It had happened soon after their marriage, in the early days of their honeymoon, when she was confronted with Blum, who, together with the humiliating secret of his relationship, had been until then carefully concealed from her. Andrey Antonovitch besought her with clasped hands, told her pathetically all the story of Blum and their friendship from childhood, but Yulia Mihailovna considered herself disgraced forever, and even had recourse to fainting. Von Lembke would not budge an inch, and declared that he would not give up Blum or part from him for anything in the world, so that she was surprised at last and was obliged to put up with Blum. It was settled, however, that the relationship should be concealed even more carefully than before if possible, and that even Blum's Christian name and patronymic should be changed, because he too was for some reason called Andrey Antonovitch. Blum knew no one in the town except the German chemist, had not called on anyone, and led, as he always did, a lonely and niggardly existence. He had long been aware of Andrey Antonovitch's literary peccadilloes. He was generally summoned to listen to secret tête-à-tête readings of his novel; he would sit like a post for six hours at a stretch, perspiring and straining his utmost to keep awake and smile. On reaching home he would groan with his long-legged and lanky wife over their benefactor's unhappy weakness for Russian literature.
А тут как нарочно снова просунул к нему голову Блюм. Все время посещения Петра Степановича он выжидал недалеко. Блюм этот приходился даже родственником Андрею Антоновичу, дальним, но всю жизнь тщательно и боязливо скрываемым. Прошу прощения у читателя в том, что этому ничтожному лицу отделю здесь хоть несколько слов. Блюм был из странного рода «несчастных» немцев — я вовсе не по крайней своей бездарности, а именно неизвестно почему. «Несчастные» немцы не миф, а действительно существуют, даже в России, и имеют свой собственный тип. Андрей Антонович всю жизнь питал к нему самое трогательное сочувствие и везде, где только мог, по мере собственных своих успехов по службе, выдвигал его о на подчиненное, подведомственное ему местечко; но тому нигде не везло. То место оставлялось за штатом, то переменялось начальство, то чуть не упекли его однажды с другими под суд. Был он аккуратен, но как-то слишком, без нужды и во вред себе, мрачен; рыжий, высокий, сгорбленный, унылый, даже чувствительный и, при всей своей приниженности, упрямый и настойчивый, как вол, хотя всегда невпопад. К Андрею Антоновичу питал он с женой и с многочисленными детьми многолетнюю и благоговейную привязанность. Кроме Андрея Антоновича, никто никогда не любил его. Юлия Михайловна сразу его забраковала, но одолеть упорство своего супруга не могла. Это была их первая супружеская ссора, и случилась она тотчас после свадьбы, в самые первые медовые дни, когда вдруг обнаружился пред нею Блюм, до тех пор тщательно от нее припрятанный, с обидною тайной своего к ней родства. Андрей Антонович умолял сложа руки, чувствительно рассказал всю историю Блюма и их дружбы с самого детства, но Юлия Михайловна считала себя опозоренною навеки и даже пустила в ход обмороки. Фон Лембке не уступил ей ни шагу и объявил, что не покинет Блюма ни за что на свете и не отдалит от себя, так что она наконец удивилась и принуждена была позволить Блюма. Решено было только, что родство будет скрываемо еще тщательнее, чем до сих пор, если только это возможно, и что даже имя и отчество Блюма будут изменены, потому что его тоже почему-то звали Андреем Антоновичем. Блюм у нас ни с кем не познакомился, кроме одного только немца-аптекаря, никому не сделал визитов и, по обычаю своему, зажил скупо и уединенно. Ему давно уже были известны и литературные грешки Андрея Антоновича. Он преимущественно призывался выслушивать его роман в секретных чтениях наедине, просиживал по шести часов сряду столбом; потел, напрягал все свои силы, чтобы не заснуть и улыбаться; придя домой, стенал вместе с длинноногою и сухопарою женой о несчастной слабости их благодетеля к русской литературе.
Andrey Antonovitch looked with anguish at Blum.
Андрей Антонович со страданием посмотрел на вошедшего Блюма.
"I beg you to leave me alone, Blum," he began with agitated haste, obviously anxious to avoid any renewal of the previous conversation which had been interrupted by Pyotr Stepanovitch.
— Я прошу тебя, Блюм, оставить меня в покое,— на чал он тревожною скороговоркой, очевидно желая отклонить возобновление давешнего разговора, прерванного приходом Петра Степановича.
"And yet this may be arranged in the most delicate way and with no publicity; you have full power." Blum respectfully but obstinately insisted on some point, stooping forward and coming nearer and nearer by small steps to Andrey Antonovitch.
— И однако ж, это может быть устроено деликатнейше, совершенно негласно; вы же имеете все полномочия,— почтительно, но упорно настаивал на чем-то Блюм, сгорбив спину и придвигаясь всё ближе и ближе мелкими шагами к Андрею Антоновичу.
"Blum, you are so devoted to me and so anxious to serve me that I am always in a panic when I look at you."
— Блюм, ты до такой степени предан мне и услужлив, что я всякий раз смотрю на тебя вне себя от страха.
"You always say witty things, and sleep in peace satisfied with what you've said, but that's how you damage yourself."
— Вы всегда говорите острые вещи и в удовольствии от сказанного засыпаете спокойно, но тем самым себе повреждаете.
"Blum, I have just convinced myself that it's quite a mistake, quite a mistake."
— Блюм, я сейчас убедился, что это вовсе не то, вовсе не то.
"Not from the words of that false, vicious young man whom you suspect yourself? He has won you by his flattering praise of your talent for literature."
— Не из слов ли этого фальшивого, порочного молодого человека, которого вы сами подозреваете? Он вас победил льстивыми похвалами вашему таланту в литературе.
"Blum, you understand nothing about it; your project is absurd, I tell you. We shall find nothing and there will be a fearful upset and laughter too, and then Yulia Mihailovna..."
— Блюм, ты не смыслишь ничего; твой проект нелепость, говорю тебе. Мы не найдем ничего, а крик подымется страшный, затем смех, а затем Юлия Михайловна...
"We shall certainly find everything we are looking for." Blum advanced firmly towards him, laying his right hand on his heart. "We will make a search suddenly early in the morning, carefully showing every consideration for the person himself and strictly observing all the prescribed forms of the law. The young men, Lyamshin and Telyatnikov, assert positively that we shall find all we want. They were constant visitors there. Nobody is favourably disposed to Mr. Verhovensky. Madame Stavrogin has openly refused him her graces, and every honest man, if only there is such a one in this coarse town, is persuaded that a hotbed of infidelity and social doctrines has always been concealed there. He keeps all the forbidden books, Ryliev's 'Reflections,' all Herzen's works.... I have an approximate catalogue, in case of need."
— Мы несомненно найдем всё, чего ищем,— твердо шагнул к нему Блюм, приставляя к сердцу правую руку,— мы сделаем осмотр внезапно, рано поутру, соблюдая всю деликатность к лицу и всю предписанную строгость форм закона. Молодые люди, Лямшин и Телятников, слишком уверяют, что мы найдем всё желаемое. Они посещали там многократно. К господину Верховенскому никто внимательно не расположен. Генеральша Ставрогина явно отказала ему в своих благодеяниях, и всякий честный человек, если только есть таковой в этом грубом городе, убежден, что там всегда укрывался источник безверия и социального учения. У него хранятся все запрещенные книги, «Думы» Рылеева, все сочинения Герцена... Я на всякий случай имею приблизительный каталог...
"Oh heavens! Every one has these books; how simple you are, my poor Blum."
— О боже, эти книги есть у всякого; как ты прост, мой бедный Блюм!
"And many manifestoes," Blum went on without heeding the observation. "We shall end by certainly coming upon traces of the real manifestoes here. That young Verhovensky I feel very suspicious of."
— И многие прокламации,— продолжал Блюм, не слушая замечаний.— Мы кончим тем, что непременно нападем на след настоящих здешних прокламаций. Этот молодой Верховенский мне весьма и весьма подозрителен.
"But you are mixing up the father and the son. They are not on good terms. The son openly laughs at his father."
— Но ты смешиваешь отца с сыном. Они не в ладах; сын смеется над отцом явно.
"That's only a mask."
— Это одна только маска.
"Blum, you've sworn to torment me! Think! he is a conspicuous figure here, after all. He's been a professor, he is a well-known man. He'll make such an uproar and there will be such gibes all over the town, and we shall make a mess of it all.... And only think how Yulia Mihailovna will take it." Blum pressed forward and did not listen. "He was only a lecturer, only a lecturer, and of a low rank when he retired." He smote himself on the chest. "He has no marks of distinction. He was discharged from the service on suspicion of plots against the government. He has been under secret supervision, and undoubtedly still is so. And in view of the disorders that have come to light now, you are undoubtedly bound in duty. You are losing your chance of distinction by letting slip the real criminal."
— Блюм, ты поклялся меня замучить! Подумай, он лицо все-таки здесь заметное. Он был профессором, он человек известный, он раскричится, и тотчас же пойдут насмешки по городу, ну и всё манкируем... и подумай, что будет с Юлией Михайловной! Блюм лез вперед и не слушал. — Он был лишь доцентом, всего лишь доцентом, и по чину всего только коллежский асессор при отставке,— ударял он себя рукой в грудь,— знаков отличия не имеет, уволен из службы по подозрению в замыслах против правительства. Он состоял под тайным надзором и, несомненно, еще состоит. И ввиду обнаружившихся теперь беспорядков вы, несомненно, обязаны долгом. Вы же, наоборот, упускаете ваше отличие, потворствуя настоящему виновнику.
"Yulia Mihailovna! Get away, Blum," Von Lembke cried suddenly, hearing the voice of his spouse in the next room. Blum started but did not give in.
— Юлия Михайловна! Убир-райся, Блюм! — вскричал вдруг фон Лембке, заслышавший голос своей супруги в соседней комнате. Блюм вздрогнул, но не сдался.
"Allow me, allow me," he persisted, pressing both hands still more tightly on his chest.
— Дозвольте же, дозвольте,— приступал он, еще крепче прижимая обе руки к груди.
"Get away!" hissed Andrey Antonovitch. "Do what you like... afterwards. Oh, my God!"
— Убир-райся! — проскрежетал Андрей Антонович.— Делай, что хочешь... после... О, боже мой!
The curtain was raised and Yulia Mihailovna made her appearance. She stood still majestically at the sight of Blum, casting a haughty and offended glance at him, as though the very presence of this man was an affront to her. Blum respectfully made her a deep bow without speaking and, doubled up with veneration, moved towards the door on tiptoe with his arms held a little away from him.
Поднялась портьера, и появилась Юлия Михайловна. Она величественно остановилась при виде Блюма, высокомерно и обидчиво окинула его взглядом, как будто одно присутствие этого человека здесь было ей оскорблением. Блюм молча и почтительно отдал ей глубокий поклон и, согбенный от почтения, направился к дверям на цыпочках, расставив несколько врозь свои руки.
Either because he really took Andrey Antonovitch's last hysterical outbreak as a direct permission to act as he was asking, or whether he strained a point in this case for the direct advantage of his benefactor, because he was too confident that success would crown his efforts; anyway, as we shall see later on, this conversation of the governor with his subordinate led to a very surprising event which amused many people, became public property, moved Yulia Mihailovna to fierce anger, utterly disconcerting Andrey Antonovitch and reducing him at the crucial moment to a state of deplorable indecision.
Оттого ли, что он и в самом деле понял последнее истерическое восклицание Андрея Антоновича за прямое дозволение поступить так, как он спрашивал, или покривил душой в этом случае для прямой пользы своего благодетеля, слишком уверенный, что конец увенчает дело,— но, как увидим ниже, из этого разговора начальника с своим подчиненным произошла одна самая неожиданная вещь, насмешившая многих, получившая огласку, возбудившая жестокий гнев Юлии Михайловны и всем этим сбившая окончательно с толку Андрея Антоновича, ввергнув его, в самое горячее время, в самую плачевную нерешительность.