It was a busy day for Pyotr Stepanovitch. From Von Lembke he hastened to Bogoyavlensky Street, but as he went along Bykovy Street, past the house where Karmazinov was staying, he suddenly stopped, grinned, and went into the house. The servant told him that he was expected, which interested him, as he had said nothing beforehand of his coming.
День для Петра Степановича выдался хлопотливый. От фон Лембке он поскорее побежал в Богоявленскую улицу, но, проходя по Быковой улице, мимо дома, в котором квартировал Кармазинов, он вдруг приостановился, усмехнулся и вошел в дом. Ему ответили: «Ожидают-с», что очень заинтересовало его, потому что он вовсе не предупреждал о своем прибытии.
But the great writer really had been expecting him, not only that day but the day before and the day before that. Three days before he had handed him his manuscript Merci (which he had meant to read at the literary matinée at Yulia Mihailovna's fête). He had done this out of amiability, fully convinced that he was agreeably flattering the young man's vanity by letting him read the great work beforehand. Pyotr Stepanovitch had noticed long before that this vainglorious, spoiled gentleman, who was so offensively unapproachable for all but the elect, this writer "with the intellect of a statesman," was simply trying to curry favour with him, even with avidity. I believe the young man guessed at last that Karmazinov considered him, if not the leader of the whole secret revolutionary movement in Russia, at least one of those most deeply initiated into the secrets of the Russian revolution who had an incontestable influence on the younger generation. The state of mind of "the cleverest man in Russia" interested Pyotr Stepanovitch, but hitherto he had, for certain reasons, avoided explaining himself.
Но великий писатель действительно его ожидал, и даже еще вчера и третьего дня. Четвертого дня он вручил ему свою рукопись «Merci» (которую хотел прочесть на литературном утре в день праздника Юлии Михайловны) и сделал это из любезности, вполне уверенный, что приятно польстит самолюбию человека, дав ему узнать великую вещь заранее. Петр Степанович давно уже примечал, что этот тщеславный, избалованный и оскорбительно-недоступный для неизбранных господин, этот «почти государственный ум» просто-запросто в нем заискивает, и даже с жадностию. Мне кажется, молодой человек наконец догадался, что тот если и не считал его коноводом всего тайно-революционного в целой России, то по крайней мере одним из самых посвященных в секреты русской революции и имеющим неоспоримое влияние на молодежь. Настроение мыслей «умнейшего в России человека» интересовало Петра Степановича, но доселе он, по некоторым причинам, уклонялся от разъяснений.
The great writer was staying in the house belonging to his sister, who was the wife of a kammerherr and had an estate in the neighbourhood. Both she and her husband had the deepest reverence for their illustrious relation, but to their profound regret both of them happened to be in Moscow at the time of his visit, so that the honour of receiving him fell to the lot of an old lady, a poor relation of the kammerherr's, who had for years lived in the family and looked after the housekeeping. All the household had moved about on tiptoe since Karmazinov's arrival. The old lady sent news to Moscow almost every day, how he had slept, what he had deigned to eat, and had once sent a telegram to announce that after a dinner-party at the mayor's he was obliged to take a spoonful of a well-known medicine. She rarely plucked up courage to enter his room, though he behaved courteously to her, but dryly, and only talked to her of what was necessary. When Pyotr Stepanovitch came in, he was eating his morning cutlet with half a glass of red wine. Pyotr Stepanovitch had been to see him before and always found him eating this cutlet, which he finished in his presence without ever offering him anything. After the cutlet a little cup of coffee was served. The footman who brought in the dishes wore a swallow-tail coat, noiseless boots, and gloves. "Ha ha!" Karmazinov got up from the sofa, wiping his mouth with a table-napkin, and came forward to kiss him with an air of unmixed delight--after the characteristic fashion of Russians if they are very illustrious. But Pyotr Stepanovitch knew by experience that, though Karmazinov made a show of kissing him, he really only proffered his cheek, and so this time he did the same: the cheeks met. Karmazinov did not show that he noticed it, sat down on the sofa, and affably offered Pyotr Stepanovitch an easy chair facing him, in which the latter stretched himself at once.
Великий писатель квартировал в доме своей сестры, жены камергера и помещицы; оба они, и муж и жена, благоговели пред знаменитым родственником, но в настоящий приезд его находились оба в Москве, к великому их сожалению, так что принять его имела честь старушка, очень дальняя и бедная родственница камергера, проживавшая в доме и давно уже заведовавшая всем домашним хозяйством. Весь дом заходил на цыпочках с приездом господина Кармазинова. Старушка извещала в Москву чуть не каждый день о том, как он почивал и что изволил скушать, а однажды отправила телеграмму с известием, что он, после званого обеда у градского головы, принужден был принять ложку одного лекарства. В комнату к нему она осмеливалась входить редко, хотя он обращался с нею вежливо, впрочем сухо, и говорил с нею только по какой-нибудь надобности. Когда вошел Петр Степанович, он кушал утреннюю свою котлетку с полстаканом красного вина. Петр Степанович уже и прежде бывал у него и всегда заставал его за этою утреннею котлеткой, которую тот и съедал в его присутствии, но ни разу его самого не попотчевал. После котлетки подавалась еще маленькая чашечка кофе. Лакей, внесший кушанье, был во фраке, в мягких неслышных сапогах и в перчатках. — А-а! — приподнялся Кармазинов с дивана, утираясь салфеткой, и с видом чистейшей радости полез лобызаться — характерная привычка русских людей, если они слишком уж знамениты. Но Петр Степанович помнил по бывшему уже опыту, что он лобызаться-то лезет, а сам подставляет щеку, и потому сделал на сей раз то же самое; обе щеки встретились. Кармазинов, не показывая виду, что заметил это, уселся на диван и с приятностию указал Петру Стапановичу на кресло против себя, в котором тот и развалился.
"You don't... wouldn't like some lunch?" inquired Karmazinov, abandoning his usual habit but with an air, of course, which would prompt a polite refusal. Pyotr Stepanovitch at once expressed a desire for lunch. A shade of offended surprise darkened the face of his host, but only for an instant; he nervously rang for the servant and, in spite of all his breeding, raised his voice scornfully as he gave orders for a second lunch to be served.
— Вы ведь не... Не желаете ли завтракать? — спросил хозяин, на этот раз изменяя привычке, но с таким, разумеется, видом, которым ясно подсказывался вежливый отрицательный ответ. Петр Степанович тотчас же пожелал завтракать. Тень обидчивого изумления омрачила лицо хозяина, но на один только миг, он нервно позвонил слугу и, несмотря на всё свое воспитание, брезгливо возвысил голос, приказывая подать другой завтрак.
"What will you have, cutlet or coffee?" he asked once more.
— Вам чего, котлетку или кофею? — осведомился он еще раз.
"A cutlet and coffee, and tell him to bring some more wine, I am hungry," answered Pyotr Stepanovitch, calmly scrutinising his host's attire. Mr. Karmazinov was wearing a sort of indoor wadded jacket with pearl buttons, but it was too short, which was far from becoming to his rather comfortable stomach and the solid curves of his hips. But tastes differ. Over his knees he had a checkered woollen plaid reaching to the floor, though it was warm in the room.
— И котлетку, и кофею, и вина прикажите еще прибавить, я проголодался,— отвечал Петр Степанович, с спокойным вниманием рассматривая костюм хозяина. Господин Кармазинов был в какой-то домашней куцавеечке на вате, вроде как бы жакеточки, с перламутровыми пуговками, но слишком уж коротенькой, что вовсе и не шло к его довольно сытенькому брюшку и к плотно округленным частям начала его ног; но вкусы бывают различны. На коленях его был развернут до полу шерстяной клетчатый плед, хотя в комнате было тепло.
"Are you unwell?" commented Pyotr Stepanovitch.
— Больны, что ли? — заметил Петр Степанович.
"No, not unwell, but I am afraid of being so in this climate," answered the writer in his squeaky voice, though he uttered each word with a soft cadence and agreeable gentlemanly lisp. "I've been expecting you since yesterday."
— Нет, не болен, но боюсь стать больным в этом климате,— ответил писатель своим крикливым голосом, впрочем нежно скандируя каждое слово и приятно, по-барски, шепелявя,— я вас ждал еще вчера.
"Why? I didn't say I'd come."
— Почему же? я ведь не обещал.
"No, but you have my manuscript. Have you... read it?"
— Да, но у вас моя рукопись. Вы... прочли?
"Manuscript? Which one?"
— Рукопись? какая?
Karmazinov was terribly surprised.
Кармазинов удивился ужасно.
"But you've brought it with you, haven't you?" He was so disturbed that he even left off eating and looked at Pyotr Stepanovitch with a face of dismay.
— Но вы, однако, принесли ее с собою? — встревожился он вдруг до того, что оставил даже кушать и смотрел на Петра Степановича с испуганным видом.
"Ah, that Bonjour you mean...."
— Ах, это про эту «Bonjour», что ли...
"Oh, all right. I'd quite forgotten it and hadn't read it; I haven't had time. I really don't know, it's not in my pockets... it must be on my table. Don't be uneasy, it will be found."
— Ну пусть. Совсем забыл и не читал, некогда. Право, не знаю, в карманах нет... должно быть, у меня на столе. Не беспокойтесь, отыщется.
"No, I'd better send to your rooms at once. It might be lost; besides, it might be stolen."
— Нет, уж я лучше сейчас к вам пошлю. Она может пропасть, и, наконец, украсть могут.
"Oh, who'd want it! But why are you so alarmed? Why, Yulia Mihailovna told me you always have several copies made--one kept at a notary's abroad, another in Petersburg, a third in Moscow, and then you send some to a bank, I believe."
— Ну, кому надо! Да чего вы так испугались, ведь у вас, Юлия Михайловна говорила, заготовляется всегда по нескольку списков, один за границей у нотариуса, другой в Петербурге, третий в Москве, потом в банк, что ли, отсылаете.
"But Moscow might be burnt again and my manuscript with it. No, I'd better send at once."
— Но ведь и Москва сгореть может, а с ней моя рукопись. Нет, я лучше сейчас пошлю.
"Stay, here it is!" Pyotr Stepanovitch pulled a roll of note-paper out of a pocket at the back of his coat. "It's a little crumpled. Only fancy, it's been lying there with my pocket-handkerchief ever since I took it from you; I forgot it."
— Стойте, вот она! — вынул Петр Степанович из заднего кармана пачку почтовых листиков.— Измялась немножко. Вообразите, как взял тогда у вас, так и пролежала все время в заднем кармане с носовым платком; забыл.
Karmazinov greedily snatched the manuscript, carefully examined it, counted the pages, and laid it respectfully beside him on a special table, for the time, in such a way that he would not lose sight of it for an instant.
Кармазинов с жадностию схватил рукопись, бережно осмотрел ее, сосчитал листки и с уважением положил покамест подле себя, на особый столик, но так, чтоб иметь ее каждый миг на виду.
"You don't read very much, it seems?" he hissed, unable to restrain himself.
— Вы, кажется, не так много читаете? — прошипел он, не вытерпев.
"No, not very much."
— Нет, не так много.
"And nothing in the way of Russian literature?"
— А уж по части русской беллетристики — ничего?
"In the way of Russian literature? Let me see, I have read something.... 'On the Way' or 'Away!' or 'At the Parting of the Ways'-- something of the sort; I don't remember. It's a long time since I read it, five years ago. I've no time."
— По части русской беллетристики? Позвольте, я что-то читал... «По пути»... или «В путь»... или «На перепутье», что ли, не помню. Давно читал, лет пять. Некогда.
A silence followed.
Последовало некоторое молчание.
"When I came I assured every one that you were a very intelligent man, and now I believe every one here is wild over you."
— Я, как приехал, уверил их всех, что вы чрезвычайно умный человек, и теперь, кажется, все здесь от вас без ума.
"Thank you," Pyotr Stepanovitch answered calmly.
— Благодарю вас,— спокойно отозвался Петр Степанович.
Lunch was brought in. Pyotr Stepanovitch pounced on the cutlet with extraordinary appetite, had eaten it in a trice, tossed off the wine and swallowed his coffee.
Принесли завтрак. Петр Степанович с чрезвычайным аппетитом набросился на котлетку, мигом съел ее, выпил вино и выхлебнул кофе.
"This boor," thought Karmazinov, looking at him askance as he munched the last morsel and drained the last drops--"this boor probably understood the biting taunt in my words... and no doubt he has read the manuscript with eagerness; he is simply lying with some object. But possibly he is not lying and is only genuinely stupid. I like a genius to be rather stupid. Mayn't he be a sort of genius among them? Devil take the fellow!"
«Этот неуч,— в раздумье оглядывал его искоса Кармазинов, доедая последний кусочек и выпивая последний глоточек,— этот неуч, вероятно, понял сейчас всю колкость моей фразы... да и рукопись, конечно, прочитал с жадностию, а только лжет из видов. Но может быть и то, что не лжет, а совершенно искренно глуп. Гениального человека я люблю несколько глупым Уж не гений ли он какой у них в самом деле, черт его, впрочем, дери».
He got up from the sofa and began pacing from one end of the room to the other for the sake of exercise, as he always did after lunch.
Он встал с дивана и начал прохаживаться по комнате из угла в угол, для моциону, что исполнял каждый раз после завтрака.
"Leaving here soon?" asked Pyotr Stepanovitch from his easy chair, lighting a cigarette.
— Скоро отсюда? — спросил Петр Степанович с кресел, закурив папироску.
"I really came to sell an estate and I am in the hands of my bailiff."
— Я, собственно, приехал продать имение и завишу теперь от моего управляющего.
"You left, I believe, because they expected an epidemic out there after the war?"
— Вы ведь, кажется, приехали потому, что там эпидемии после войны ожидали?
"N-no, not entirely for that reason," Mr. Karmazinov went on, uttering his phrases with an affable intonation, and each time he turned round in pacing the corner there was a faint but jaunty quiver of his right leg. "I certainly intend to live as long as I can." He laughed, not without venom. "There is something in our Russian nobility that makes them wear out very quickly, from every point of view. But I wish to wear out as late as possible, and now I am going abroad for good; there the climate is better, the houses are of stone, and everything stronger. Europe will last my time, I think. What do you think?"
— Н-нет, не совсем потому,— продолжал господин Кармазинов, благодушно скандируя свои фразы и при каждом обороте из угла в другой угол бодро дрыгая правою ножкой, впрочем чуть-чуть.— Я действительно,— усмехнулся он не без яду,— намереваюсь прожить как можно дольше. В русском барстве есть нечто чрезвычайно быстро изнашивающееся, во всех отношениях. Но я хочу износиться как можно позже и теперь перебираюсь за границу совсем; там и климат лучше, и строение каменное, и всё крепче. На мой век Европы хватит, я думаю. Как вы думаете?
"How can I tell?"
— Я почем знаю.
"H'm. If the Babylon out there really does fall, and great will be the fall thereof (about which I quite agree with you, yet I think it will last my time), there's nothing to fall here in Russia, comparatively speaking. There won't be stones to fall, everything will crumble into dirt. Holy Russia has less power of resistance than anything in the world. The Russian peasantry is still held together somehow by the Russian God; but according to the latest accounts the Russian God is not to be relied upon, and scarcely survived the emancipation; it certainly gave Him a severe shock. And now, what with railways, what with you... I've no faith in the Russian God."
— Гм. Если там действительно рухнет Вавилон и падение его будет великое (в чем я совершенно с вами согласен, хотя и думаю, что на мой век его хватит), то у нас в России и рушиться нечему, сравнительно говоря. Упадут у нас не камни, а всё расплывется в грязь. Святая Русь менее всего на свете может дать отпору чему-нибудь. Простой народ еще держится кое-как русским богом; но русский бог, по последним сведениям, весьма неблагонадежен и даже против крестьянской реформы едва устоял, по крайней мере сильно покачнулся. А тут железные дороги, а тут вы... уж в русского-то бога я совсем не верую.
"And how about the European one?"
— А в европейского?
"I don't believe in any. I've been slandered to the youth of Russia. I've always sympathised with every movement among them. I was shown the manifestoes here. Every one looks at them with perplexity because they are frightened at the way things are put in them, but every one is convinced of their power even if they don't admit it to themselves. Everybody has been rolling downhill, and every one has known for ages that they have nothing to clutch at. I am persuaded of the success of this mysterious propaganda, if only because Russia is now pre-eminently the place in all the world where anything you like may happen without any opposition. I understand only too well why wealthy Russians all flock abroad, and more and more so every year. It's simply instinct. If the ship is sinking, the rats are the first to leave it. Holy Russia is a country of wood, of poverty... and of danger, the country of ambitious beggars in its upper classes, while the immense majority live in poky little huts. She will be glad of any way of escape; you have only to present it to her. It's only the government that still means to resist, but it brandishes its cudgel in the dark and hits its own men. Everything here is doomed and awaiting the end. Russia as she is has no future. I have become a German and I am proud of it."
— Я ни в какого не верую. Меня оклеветали пред русскою молодежью. Я всегда сочувствовал каждому движению ее. Мне показывали эти здешние прокламации. На них смотрят с недоумением, потому что всех пугает форма, но все, однако, уверены в их могуществе, хотя бы и не сознавая того. Все давно падают, и все давно знают, что не за что ухватиться. Я уже потому убежден в успехе этой таинственной пропаганды, что Россия есть теперь по преимуществу то место в целом мире, где всё что угодно может произойти без малейшего отпору. Я понимаю слишком хорошо, почему русские с состоянием все хлынули за границу, и с каждым годом больше и больше. Тут просто инстинкт. Если кораблю потонуть, то крысы первые из него выселяются. Святая Русь — страна деревянная, нищая и... опасная, страна тщеславных нищих в высших слоях своих, а в огромном большинстве живет в избушках на курьих ножках. Она обрадуется всякому выходу, стоит только растолковать. Одно правительство еще хочет сопротивляться, но машет дубиной в темноте и бьет по своим. Тут всё обречено и приговорено. Россия, как она есть, не имеет будущности. Я сделался немцем и вменяю это себе в честь.
"But you began about the manifestoes. Tell me everything; how do you look at them?"
— Нет, вы вот начали о прокламациях; скажите всё, как вы на них смотрите?
"Every one is afraid of them, so they must be influential. They openly unmask what is false and prove that there is nothing to lay hold of among us, and nothing to lean upon. They speak aloud while all is silent. What is most effective about them (in spite of their style) is the incredible boldness with which they look the truth straight in the face. To look facts straight in the face is only possible to Russians of this generation. No, in Europe they are not yet so bold; it is a realm of stone, there there is still something to lean upon. So far as I see and am able to judge, the whole essence of the Russian revolutionary idea lies in the negation of honour. I like its being so boldly and fearlessly expressed. No, in Europe they wouldn't understand it yet, but that's just what we shall clutch at. For a Russian a sense of honour is only a superfluous burden, and it always has been a burden through all his history. The open 'right to dishonour' will attract him more than anything. I belong to the older generation and, I must confess, still cling to honour, but only from habit. It is only that I prefer the old forms, granted it's from timidity; you see one must live somehow what's left of one's life."
— Их все боятся, стало быть, они могущественны. Они открыто обличают обман и доказывают, что у нас не за что ухватиться и не на что опереться. Они говорят громко, когда все молчат. В них всего победительнее (несмотря на форму) эта неслыханная до сих пор смелость засматривать прямо в лицо истине. Эта способность смотреть истине прямо в лицо принадлежит одному только русскому поколению. Нет, в Европе еще не так смелы: там царство каменное, там еще есть на чем опереться. Сколько я вижу и сколько судить могу, вся суть русской революционной идеи заключается в отрицании чести. Мне нравится, что это так смело и безбоязненно выражено. Нет, в Европе еще этого не поймут, а у нас именно на это-то и набросятся. Русскому человеку честь одно только лишнее бремя. Да и всегда было бременем, во всю его историю. Открытым «правом на бесчестье» его скорей всего увлечь можно. Я поколения старого и, признаюсь, еще стою за честь, но ведь только по привычке. Мне лишь нравятся старые формы, положим по малодушию; нужно же как-нибудь дожить век.
He suddenly stopped.
Он вдруг приостановился.
"I am talking," he thought, "while he holds his tongue and watches me. He has come to make me ask him a direct question. And I shall ask him."
«Однако я говорю-говорю,— подумал он,— а он всё молчит и высматривает. Он пришел затем, чтоб я задал ему прямой вопрос. А я и задам».
"Yulia Mihailovna asked me by some stratagem to find out from you what the surprise is that you are preparing for the ball to-morrow," Pyotr Stepanovitch asked suddenly.
— Юлия Михайловна просила меня как-нибудь обманом у вас выпытать, какой это сюрприз вы готовите к балу послезавтра? — вдруг спросил Петр Степанович.
"Yes, there really will be a surprise and I certainly shall astonish..." said Karmazinov with increased dignity. "But I won't tell you what the secret is."
— Да, это действительно будет сюрприз, и я действительно изумлю...— приосанился Кармазинов,— но я не скажу вам, в чем секрет.
Pyotr Stepanovitch did not insist.
Петр Степанович не настаивал.
"There is a young man here called Shatov," observed the great writer. "Would you believe it, I haven't seen him."
— Здесь есть какой-то Шатов,— осведомился великий писатель,— и, вообразите, я его не видал.
"A very nice person. What about him?" "Oh, nothing. He talks about something. Isn't he the person who gave Stavrogin that slap in the face?"
— Очень хорошая личность. А что? — Так, он про что-то там говорит. Ведь это он по щеке ударил Ставрогина?
"And what's your opinion of Stavrogin?"
— А о Ставрогине как вы полагаете?
"I don't know; he is such a flirt."
— Не знаю; волокита какой-то.
Karmazinov detested Stavrogin because it was the latter's habit not to take any notice of him.
Кармазинов возненавидел Ставрогина, потому что тот взял привычку не замечать его вовсе.
"That flirt," he said, chuckling, "if what is advocated in your manifestoes ever comes to pass, will be the first to be hanged."
— Этого волокиту,— сказал он, хихикая,— если у нас осуществится когда-нибудь то, о чем проповедуют в прокламациях, вероятно, вздернут первого на сук.
"Perhaps before," Pyotr Stepanovitch said suddenly.
— Может, и раньше,— вдруг сказал Петр Степанович
"Quite right too," Karmazinov assented, not laughing, and with pronounced gravity.
— Так и следует,— уже не смеясь и как-то слишком серьезно поддакнул Кармазинов.
"You have said so once before, and, do you know, I repeated it to him."
— А вы уж это раз говорили, и, знаете, я ему передал.
"What, you surely didn't repeat it?" Karmazinov laughed again.
— Как, неужто передали? — рассмеялся опять Кармазинов.
"He said that if he were to be hanged it would be enough for you to be flogged, not simply as a complement but to hurt, as they flog the peasants."
— Он сказал, что если его на сук, то вас довольно и высечь, но только не из чести, а больно, как мужика секут.
Pyotr Stepanovitch took his hat and got up from his seat. Karmazinov held out both hands to him at parting.
Петр Степанович взял шляпу и встал с места. Кармазинов протянул ему на прощание обе руки.
"And what if all that you are... plotting for is destined to come to pass..." he piped suddenly, in a honeyed voice with a peculiar intonation, still holding his hands in his. "How soon could it come about?"
— А что,— пропищал он вдруг медовым голоском и с какою-то особенною интонацией, всё еще придерживая его руки в своих,— что, если назначено осуществиться всему тому... о чем замышляют, то... когда это могло бы произойти?
"How could I tell?" Pyotr Stepanovitch answered rather roughly. They looked intently into each other's eyes.
— Почем я знаю,— несколько грубо ответил Петр Степанович. Оба пристально смотрели друг другу в глаза.
"At a guess? Approximately?" Karmazinov piped still more sweetly.
— Примерно? приблизительно? — еще слаще пропищал Кармазинов.
"You'll have time to sell your estate and time to clear out too," Pyotr Stepanovitch muttered still more roughly. They looked at one another even more intently.
— Продать имение успеете и убраться тоже успеете,— еще грубее пробормотал Петр Степанович. Оба еще пристальнее смотрели друг на друга.
There was a minute of silence.
Произошла минута молчания.
"It will begin early next May and will be over by October," Pyotr Stepanovitch said suddenly.
— К началу будущего мая начнется, а к Покрову всё кончится,— вдруг проговорил Петр Степанович.
"I thank you sincerely," Karmazinov pronounced in a voice saturated with feeling, pressing his hands.
— Благодарю вас искренно,— проникнутым голосом произнес Кармазинов, сжав ему руки.
"You will have time to get out of the ship, you rat," Pyotr Stepanovitch was thinking as he went out into the street. "Well, if that 'imperial intellect' inquires so confidently of the day and the hour and thanks me so respectfully for the information I have given, we mustn't doubt of ourselves. [He grinned.] H'm! But he really isn't stupid... and he is simply a rat escaping; men like that don't tell tales!"
«Успеешь, крыса, выселиться из корабля! — думал Петр Степанович, выходя на улицу.— Ну, коли уж этот „почти государственный ум“ так уверенно осведомляется о дне и часе и так почтительно благодарит за полученное сведение, то уж нам-то в себе нельзя после того сомневаться. (Он усмехнулся). Гм. А он в самом деле у них не глуп и.... всего только переселяющаяся крыса; такая не донесет!».
He ran to Filipov's house in Bogoyavlensky Street.
Он побежал в Богоявленскую улицу, в дом Филиппова.