With conspicuous nonchalance Verhovensky lounged in the chair at the upper end of the table, almost without greeting anyone. His expression was disdainful and even haughty. Stavrogin bowed politely, but in spite of the fact that they were all only waiting for them, everybody, as though acting on instruction, appeared scarcely to notice them. The lady of the house turned severely to Stavrogin as soon as he was seated.
Верховенский замечательно небрежно развалился на стуле в верхнем углу стола, почти ни с кем не поздоровавшись. Вид его был брезгливый и даже надменный. Ставрогин раскланялся вежливо, но, несмотря на то что все только их и ждали, все как по команде сделали вид, что их почти не примечают. Хозяйка строго обратилась к Ставрогину, только что он уселся.
"Stavrogin, will you have tea?"
— Ставрогин, хотите чаю?
"Please," he answered.
— Дайте,— ответил тот.
"Tea for Stavrogin," she commanded her sister at the samovar. "And you, will you?" (This was to Verhovensky.)
— Ставрогину чаю,— скомандовала она разливательнице,— а вы хотите? (Это уж к Верховенскому).
"Of course. What a question to ask a visitor! And give me cream too; you always give one such filthy stuff by way of tea, and with a name-day party in the house!"
— Давайте, конечно, кто ж про это гостей спрашивает? Да дайте и сливок, у вас всегда такую мерзость дают вместо чаю; а еще в доме именинник.
"What, you believe in keeping name-days too!" the girl-student laughed suddenly. "We were just talking of that."
— Как, и вы признаете именины? — засмеялась вдруг студентка,— Сейчас о том говорили.
"That's stale," muttered the schoolboy at the other end of the table.
— Старо,— проворчал гимназист с другого конца стола.
"What's stale? To disregard conventions, even the most innocent is not stale; on the contrary, to the disgrace of every one, so far it's a novelty," the girl-student answered instantly, darting forward on her chair. "Besides, there are no innocent conventions," she added with intensity.
— Что такое старо? Забывать предрассудки не старо, хотя бы самые невинные, а, напротив, к общему стыду, до сих пор еще ново,— мигом заявила студентка, так и дернувшись вперед со стула.— К тому же нет невинных предрассудков,— прибавила она с ожесточением.
"I only meant," cried the schoolboy with tremendous excitement, "to say that though conventions of course are stale and must be eradicated, yet about name-days everybody knows that they are stupid and very stale to waste precious time upon, which has been wasted already all over the world, so that it would be as well to sharpen one's wits on something more useful...."
— Я только хотел заявить,— заволновался гимназист ужасно,— что предрассудки хотя, конечно, старая вещь и надо истреблять, но насчет именин все уже знают, что глупости и очень старо, чтобы терять драгоценное время, и без того уже всем светом потерянное, так что можно бы употребить свое остроумие на предмет более нуждающийся...
"You drag it out so, one can't understand what you mean," shouted the girl.
— Слишком долго тянете, ничего не поймешь,— прокричала студентка.
"I think that every one has a right to express an opinion as well as every one else, and if I want to express my opinion like anybody else..."
— Мне кажется, что всякий имеет право голоса наравне с другим, и если я желаю заявить мое мнение, как и всякий другой, то...
"No one is attacking your right to give an opinion," the lady of the house herself cut in sharply. "You were only asked not to ramble because no one can make out what you mean."
— У вас никто не отнимает права вашего голоса,— резко оборвала уже сама хозяйка,— вас только приглашают не мямлить, потому что вас никто не может понять.
"But allow me to remark that you are not treating me with respect. If I couldn't fully express my thought, it's not from want of thought but from too much thought," the schoolboy muttered, almost in despair, losing his thread completely.
— Однако же позвольте заметить, что вы меня не уважаете; если я и не мог докончить мысль, то это не оттого, что у меня нет мыслей, а скорее от избытка мыслей...— чуть не в отчаянии пробормотал гимназист и окончательно спутался.
"If you don't know how to talk, you'd better keep quiet," blurted out the girl.
— Если не умеете говорить, то молчите,— хлопнула студентка.
The schoolboy positively jumped from his chair.
Гимназист даже привскочил со стула.
"I only wanted to state," he shouted, crimson with shame and afraid to look about him, "that you only wanted to show off your cleverness because Mr. Stavrogin came in--so there!"
— Я только хотел заявить,— прокричал он, весь горя от стыда и боясь осмотреться вокруг,— что вам только хотелось выскочить с вашим умом потому, что вошел господин Ставрогин,— вот что!
"That's a nasty and immoral idea and shows the worthlessness of your development. I beg you not to address me again," the girl rattled off.
— Ваша мысль грязна и безнравственна и означает всё ничтожество вашего развития. Прошу более ко мне не относиться,— протрещала студентка.
"Stavrogin," began the lady of the house, "they've been discussing the rights of the family before you came--this officer here"--she nodded towards her relation, the major--"and, of course, I am not going to worry you with such stale nonsense, which has been dealt with long ago. But how have the rights and duties of the family come about in the superstitious form in which they exist at present? That's the question. What's your opinion?"
— Ставрогин,— начала хозяйка,— до вас тут кричали сейчас о правах семейства,— вот этот офицер (она кивнула на родственника своего, майора). И, уж конечно, не я стану вас беспокоить таким старым вздором, давно порешенным. Но откуда, однако, могли взяться права и обязанности семейства в смысле того предрассудка, в котором теперь представляются? Вот вопрос. Ваше мнение?
"What do you mean by 'come about'?" Stavrogin asked in his turn.
— Как откуда могли взяться? — переспросил Ставрогин.
"We know, for instance, that the superstition about God came from thunder and lightning." The girl-student rushed into the fray again, staring at Stavrogin with her eyes almost jumping out of her head. "It's well known that primitive man, scared by thunder and lightning, made a god of the unseen enemy, feeling their weakness before it. But how did the superstition of the family arise? How did the family itself arise?"
— То есть мы знаем, например, что предрассудок о боге произошел от грома и молнии,— вдруг рванулась опять студентка, чуть не вскакивая глазами на Ставрогина,— слишком известно, что первоначальное человечество, пугаясь грома и молнии, обоготворило невидимого врага, чувствуя пред ним свою слабость. Но откуда произошел предрассудок о семействе? Откуда могло взяться само семейство?
"That's not quite the same thing...." Madame Virginsky tried to check her.
— Это не совсем то же самое...— хотела было остановить хозяйка.
"I think the answer to this question wouldn't be quite discreet," answered Stavrogin.
— Я полагаю, что ответ на такой вопрос нескромен,— отвечал Ставрогин.
"How so?" said the girl-student, craning forward suddenly. But there was an audible titter in the group of teachers, which was at once caught up at the other end by Lyamshin and the schoolboy and followed by a hoarse chuckle from the major.
— Как так? — дернулась вперед студентка. Но в учительской группе послышалось хихиканье, которому тотчас же отозвались с другого конца Лямшин и гимназист, а за ними сиплым хохотом и родственник майор.
"You ought to write vaudevilles," Madame Virginsky observed to Stavrogin.
— Вам бы писать водевили,— заметила хозяйка Ставрогину.
"It does you no credit, I don't know what your name is," the girl rapped out with positive indignation.
— Слишком не к чести вашей относится, не знаю, как вас зовут,— отрезала в решительном негодовании студентка.
"And don't you be too forward," boomed the major. "You are a young lady and you ought to behave modestly, and you keep jumping about as though you were sitting on a needle."
— А ты не выскакивай! — брякнул майор.— Ты барышня, тебе должно скромно держать себя, а ты ровно на иголку села.
"Kindly hold your tongue and don't address me familiarly with your nasty comparisons. I've never seen you before and I don't recognise the relationship."
— Извольте молчать и не смейте обращаться ко мне фамильярно с вашими пакостными сравнениями. Я вас в первый раз вижу и знать вашего родства не хочу.
"But I am your uncle; I used to carry you about when you were a baby!"
— Да ведь я ж тебе дядя; я тебя на руках еще грудного ребенка таскал!
"I don't care what babies you used to carry about. I didn't ask you to carry me. It must have been a pleasure to you to do so, you rude officer. And allow me to observe, don't dare to address me so familiarly, unless it's as a fellow-citizen. I forbid you to do it, once for all."
— Какое мне дело, что бы вы там ни таскали. Я вас тогда не просила таскать, значит, вам, господин неучтивый офицер, самому тогда доставляло удовольствие. И позвольте мне заметить, что вы не смеете говорить мне ты, если не от гражданства, и я вам раз навсегда запрещаю.
"There, they are all like that!" cried the major, banging the table with his fist and addressing Stavrogin, who was sitting opposite. "But, allow me, I am fond of Liberalism and modern ideas, and I am fond of listening to clever conversation; masculine conversation, though, I warn you. But to listen to these women, these nightly windmills--no, that makes me ache all over! Don't wriggle about!" he shouted to the girl, who was leaping up from her chair. "No, it's my turn to speak, I've been insulted."
— Вот все они так! — стукнул майор кулаком по столу, обращаясь к сидевшему напротив Ставрогину.— Нет-с, позвольте, я либерализм и современность люблю и люблю послушать умные разговоры, но, предупреждаю,— от мужчин. Но от женщин, но вот от современных этих разлетаек — нет-с, это боль моя! Ты не вертись! — крикнул он студентке, которая порывалась со стула.— Нет, я тоже слова прошу, я обижен-с.
"You can't say anything yourself, and only hinder other people talking," the lady of the house grumbled indignantly.
— Вы только мешаете другим, а сами ничего не умеете сказать,— с негодованием проворчала хозяйка.
"No, I will have my say," said the major hotly, addressing Stavrogin. "I reckon on you, Mr. Stavrogin, as a fresh person who has only just come on the scene, though I haven't the honour of knowing you. Without men they'll perish like flies--that's what I think. All their woman question is only lack of originality. I assure you that all this woman question has been invented for them by men in foolishness and to their own hurt. I only thank God I am not married. There's not the slightest variety in them, they can't even invent a simple pattern; they have to get men to invent them for them! Here I used to carry her in my arms, used to dance the mazurka with her when she was ten years old; to-day she's come, naturally I fly to embrace her, and at the second word she tells me there's no God. She might have waited a little, she was in too great a hurry! Clever people don't believe, I dare say; but that's from their cleverness. But you, chicken, what do you know about God, I said to her. 'Some student taught you, and if he'd taught you to light the lamp before the ikons you would have lighted it.'"
— Нет, уж я выскажу,— горячился майор, обращаясь к Ставрогину.— Я на вас, господин Ставрогин, как на нового вошедшего человека рассчитываю, хотя и не имею чести вас знать. Без мужчин они пропадут, как мухи,— вот мое мнение. Весь их женский вопрос — это один только недостаток оригинальности. Уверяю же вас, что женский этот весь вопрос выдумали им мужчины, сдуру, сами на свою шею,— слава только богу, что я не женат! Ни малейшего разнообразия-с, узора простого не выдумают; и узоры за них мужчины выдумывают! Вот-с, я ее на руках носил, с ней, десятилетней, мазурку танцевал, сегодня она приехала, натурально лечу обнять, а она мне со второго слова объявляет, что бога нет. Да хоть бы с третьего, а не со второго слова, а то спешит! Ну, положим, умные люди не веруют, так ведь это от ума, а ты-то, говорю, пузырь, ты что в боге понимаешь? Ведь тебя студент научил, а научил бы лампадки зажигать, ты бы и зажигала.
"You keep telling lies, you are a very spiteful person. I proved to you just now the untenability of your position," the girl answered contemptuously, as though disdaining further explanations with such a man. "I told you just now that we've all been taught in the Catechism if you honour your father and your parents you will live long and have wealth. That's in the Ten Commandments. If God thought it necessary to offer rewards for love, your God must be immoral. That's how I proved it to you. It wasn't the second word, and it was because you asserted your rights. It's not my fault if you are stupid and don't understand even now. You are offended and you are spiteful--and that's what explains all your generation."
— Вы всё лжете, вы очень злой человек, а я давеча доказательно выразила вам вашу несостоятельность,— ответила студентка с пренебрежением и как бы презирая много объясняться с таким человеком.— Я вам именно говорила давеча, что нас всех учили по катехизису: «Если будешь почитать своего отца и своих родителей, то будешь долголетним и тебе дано будет богатство». Это в десяти заповедях. Если бог нашел необходимым за любовь предлагать награду, стало быть, ваш бог безнравствен. Вот в каких словах я вам давеча доказала, и не со второго слова, а потому что вы заявили права свои. Кто ж виноват, что вы тупы и до сих пор не понимаете. Вам обидно и вы злитесь — вот вся разгадка вашего поколения.
"You're a goose!" said the major.
— Дурында! — проговорил майор.
"And you are a fool!"
— А вы дурак.
"You can call me names!"
— Ругайся!
"Excuse me, Kapiton Maximitch, you told me yourself you don't believe in God," Liputin piped from the other end of the table.
— Но позвольте, Капитон Максимович, ведь вы сами же говорили мне, что в бога не веруете,— пропищал с конца стола Липутин.
"What if I did say so--that's a different matter. I believe, perhaps, only not altogether. Even if I don't believe altogether, still I don't say God ought to be shot. I used to think about God before I left the hussars. From all the poems you would think that hussars do nothing but carouse and drink. Yes, I did drink, maybe, but would you believe it, I used to jump out of bed at night and stood crossing myself before the images with nothing but my socks on, praying to God to give me faith; for even then I couldn't be at peace as to whether there was a God or not. It used to fret me so! In the morning, of course, one would amuse oneself and one's faith would seem to be lost again; and in fact I've noticed that faith always seems to be less in the daytime."
— Что ж, что я говорил, я другое дело! я, может, и верую, но только не совсем. Я хоть и не верую вполне, но все-таки не скажу, что бога расстрелять надо. Я, еще в гусарах служа, насчет бога задумывался. Во всех стихах принято, что гусар пьет и кутит; так-с, я, может, и пил, но, верите ли, вскочишь ночью с постели в одних носках и давай кресты крестить пред образом, чтобы бог веру послал, потому что я и тогда не мог быть спокойным: есть бог или нет? До того оно мне солоно доставалось! Утром, конечно, развлечешься, и опять вера как будто пропадет, да и вообще я заметил, что днем всегда вера несколько пропадает.
"Haven't you any cards?" asked Verhovensky, with a mighty yawn, addressing Madame Virginsky.
— А не будет ли у вас карт? — зевнул во весь рот Верховенский, обращаясь к хозяйке.
"I sympathise with your question, I sympathise entirely," the girl-student broke in hotly, flushed with indignation at the major's words.
— Я слишком, слишком сочувствую вашему вопросу! — рванулась студентка, рдея в негодовании от слов майора.
"We are wasting precious time listening to silly talk," snapped out the lady of the house, and she looked reprovingly at her husband.
— Теряется золотое время, слушая глупые разговоры, — отрезала хозяина и взыскательно посмотрела на мужа.
The girl pulled herself together.
Студентка подобралась:
"I wanted to make a statement to the meeting concerning the sufferings of the students and their protest, but as time is being wasted in immoral conversation..."
— Я хотела заявить собранию о страдании и о протесте студентов, а так как время тратится в безнравственных разговорах...
"There's no such thing as moral or immoral," the schoolboy brought out, unable to restrain himself as soon as the girl began.
— Ничего нет ни нравственного, ни безнравственного! — тотчас же не вытерпел гимназист, как только начала студентка.
"I knew that, Mr. Schoolboy, long before you were taught it."
— Это я знала, господин гимназист, гораздо прежде, чем вас тому научили.
"And I maintain," he answered savagely, "that you are a child come from Petersburg to enlighten us all, though we know for ourselves the commandment 'honour thy father and thy mother,' which you could not repeat correctly; and the fact that it's immoral every one in Russia knows from Byelinsky."
— А я утверждаю,— остервенился тот,— что вы — приехавший из Петербурга ребенок, с тем чтобы нас всех просветить, тогда как мы и сами знаем. О заповеди: «Чти отца твоего и матерь твою», которую вы не умели прочесть, и что она безнравственна,— уже с Белинского всем в России известно.
"Are we ever to have an end of this?" Madame Virginsky said resolutely to her husband. As the hostess, she blushed for the ineptitude of the conversation, especially as she noticed smiles and even astonishment among the guests who had been invited for the first time.
— Кончится ли это когда-нибудь? — решительно проговорила madame Виргинская мужу. Как хозяйка, она краснела за ничтожество разговоров, особенно заметив несколько улыбок и даже недоумение между новопозванными гостями.
"Gentlemen," said Virginsky, suddenly lifting up his voice, "if anyone wishes to say anything more nearly connected with our business, or has any statement to make, I call upon him to do so without wasting time."
— Господа,— возвысил вдруг голос Виргинский,— если бы кто пожелал начать о чем-нибудь более идущем к делу или имеет что заявить, то я предлагаю приступить, не теряя времени.
"I'll venture to ask one question," said the lame teacher suavely. He had been sitting particularly decorously and had not spoken till then. "I should like to know, are we some sort of meeting, or are we simply a gathering of ordinary mortals paying a visit? I ask simply for the sake of order and so as not to remain in ignorance."
— Осмелюсь сделать один вопрос,— мягко проговорил доселе молчавший и особенно чинно сидевший хромой учитель,— я желал бы знать, составляем ли мы здесь, теперь, какое-нибудь заседание или просто мы собрание обыкновенных смертных, пришедших в гости? Спрашиваю более для порядку и чтобы не находиться в неведении.
This "sly" question made an impression. People looked at each other, every one expecting someone else to answer, and suddenly all, as though at a word of command, turned their eyes to Verhovensky and Stavrogin.
«Хитрый» вопрос произвел впечатление; все переглянулись, каждый как бы ожидая один от другого ответа, и вдруг все как по команде обратили взгляды на Верховенского и Ставрогина.
"I suggest our voting on the answer to the question whether we are a meeting or not," said Madame Virginsky.
— Я просто предлагаю вотировать ответ на вопрос: «Заседание мы или нет?» — проговорила madame Виргинская.
"I entirely agree with the suggestion," Liputin chimed in, "though the question is rather vague."
— Совершенно присоединяюсь к предложению,— отозвался Липутин,— хотя оно и несколько неопределенно.
"I agree too." "And so do I," cried voices. "I too think it would make our proceedings more in order," confirmed Virginsky.
— И я присоединяюсь, и я,— послышались голоса. — И мне кажется, действительно будет более порядку,— скрепил Виргинский.
"To the vote then," said his wife. "Lyamshin, please sit down to the piano; you can give your vote from there when the voting begins."
— Итак, на голоса! — объявила хозяйка.— Лямшин, прошу вас, сядьте за фортепьяно: вы и оттуда можете подать ваш голос, когда начнут вотировать.
"Again!" cried Lyamshin. "I've strummed enough for you."
— Опять! — крикнул Лямшин.— Довольно я вам барабанил.
"I beg you most particularly, sit down and play. Don't you care to do anything for the cause?"
— Я вас прошу настойчиво, сядьте играть, вы не хотите быть полезным делу?
"But I assure you, Arina Prohorovna, nobody is eavesdropping. It's only your fancy. Besides, the windows are high, and people would not understand if they did hear."
— Да уверяю же вас, Арина Прохоровна, что никто не подслушивает. Одна ваша фантазия. Да и окна высоки, да и кто тут поймет что-нибудь, если б и подслушивал.
"We don't understand ourselves," someone muttered. "But I tell you one must always be on one's guard. I mean in case there should be spies," she explained to Verhovensky. "Let them hear from the street that we have music and a name-day party."
— Мы и сами-то не понимаем, в чем дело,— провор чал чей-то голос. — А я вам говорю, что предосторожность всегда необходима. Я на случай, если бы шпионы,— обратилась она с толкованием к Верховенскому,— пусть услышат с улицы, что у нас именины и музыка.
"Hang it all!" Lyamshin swore, and sitting down to the piano, began strumming a valse, banging on the keys almost with his fists, at random.
— Э, черт! — выругался Лямшин, сел за фортепьяно и начал барабанить вальс, зря и чуть не кулаками стуча по клавишам.
"I propose that those who want it to be a meeting should put up their right hands," Madame Virginsky proposed.
— Тем, кто желает, чтобы было заседание, я предлагаю поднять правую руку вверх,— предложила madame Виргинская.
Some put them up, others did not. Some held them up and then put them down again and then held them up again. "Foo! I don't understand it at all," one officer shouted. "I don't either," cried the other.
Одни подняли, другие нет. Были и такие, что подняли и опять взяли назад. Взяли назад и опять подняли. — Фу, черт! я ничего не понял,— крикнул один офицер. — И я не понимаю,— крикнул другой.
"Oh, I understand," cried a third. "If it's yes, you hold your hand up."
— Нег, я понимаю,— крикнул третий,— если да, то руку вверх.
"But what does 'yes' mean?"
— Да что да-то значит?
"Means a meeting."
— Значит, заседание.
"No, it means not a meeting."
— Нет, не заседание.
"I voted for a meeting," cried the schoolboy to Madame Virginsky.
— Я вотировал заседание,— крикнул гимназист, обращаясь к madame Виргинской.
"Then why didn't you hold up your hand?"
— Так зачем же вы руку не подняли?
"I was looking at you. You didn't hold up yours, so I didn't hold up mine."
— Я все на вас смотрел, вы не подняли, так и я не поднял.
"How stupid! I didn't hold up my hand because I proposed it. Gentlemen, now I propose the contrary. Those who want a meeting, sit still and do nothing; those who don't, hold up their right hands."
— Как глупо, я потому, что я предлагала, потому и не подняла. Господа, предлагаю вновь обратно: кто хочет заседание, пусть сидит и не подымет руки, а кто не хочет, тот пусть подымет правую руку.
"Those who don't want it?" inquired the schoolboy. "Are you doing it on purpose?" cried Madame Virginsky wrathfully.
— Кто не хочет? — переспросил гимназист. — Да вы это нарочно, что ли? — крикнула в гневе madame Виргинская.
"No. Excuse me, those who want it, or those who don't want it? For one must know that definitely," cried two or three voices.
— Нет-с, позвольте, кто хочет или кто не хочет, потому что это надо точнее определить? — раздались два-три голоса.
"Those who don't want it--those who don't want it."
— Кто не хочет, не хочет.
"Yes, but what is one to do, hold up one's hand or not hold it up if one doesn't want it?" cried an officer.
— Ну да, но что надо делать, подымать или не подымать, если не хочет? — крикнул офицер.
"Ech, we are not accustomed to constitutional methods yet!" remarked the major.
— Эх, к конституции-то мы еще не привыкли! — заметил майор.
"Mr. Lyamshin, excuse me, but you are thumping so that no one can hear anything," observed the lame teacher.
— Господин Лямшин, сделайте одолжение, вы так стучите, никто не может расслышать,— заметил хромой учитель.
"But, upon my word, Arina Prohorovna, nobody is listening, really!" cried Lyamshin, jumping up. "I won't play! I've come to you as a visitor, not as a drummer!"
— Да ей-богу же, Арина Прохоровна, никто не подслушивает,— вскочил Лямшин — Да не хочу же играть! Я к вам в гости пришел, а не барабанить!
"Gentlemen," Virginsky went on, "answer verbally, are we a meeting or not?" "We are! We are!" was heard on all sides. "If so, there's no need to vote, that's enough. Are you satisfied, gentlemen? Is there any need to put it to the vote?" "No need--no need, we understand."
— Господа,— предложил Виргинский,— отвечайте все голосом: заседание мы или нет? — Заседание, заседание! — раздалось со всех сторон. — А если так, то нечего и вотировать, довольно. Довольны ли вы, господа, надо ли еще вотировать? — Не надо, не надо, поняли!
"Perhaps someone doesn't want it to be a meeting?"
— Может быть, кто не хочет заседания?
"No, no; we all want it."
— Нет, нет, все хотим.
"But what does 'meeting' mean?" cried a voice. No one answered.
— Да что такое заседание? — крикнул голос. Ему не ответили.
"We must choose a chairman," people cried from different parts of the room.
— Надо выбрать президента,— крикнули с разных сторон.
"Our host, of course, our host!"
— Хозяина, разумеется хозяина!
"Gentlemen, if so," Virginsky, the chosen chairman, began, "I propose my original motion. If anyone wants to say anything more relevant to the subject, or has some statement to make, let him bring it forward without loss of time."
— Господа, коли так,— начал выбранный Виргинский,— то я предлагаю давешнее первоначальное мое предложение: если бы кто пожелал начать о чем-нибудь более идущем к делу или имеет что заявить, то пусть приступит, не теряя времени.
There was a general silence. The eyes of all were turned again on Verhovensky and Stavrogin.
Общее молчание. Взгляды всех вновь обратились на Ставрогина и Верховенского.
"Verhovensky, have you no statement to make?" Madame Virginsky asked him directly.
— Верховенский, вы не имеете ничего заявить? — прямо спросила хозяйка.
"Nothing whatever," he answered, yawning and stretching on his chair. "But I should like a glass of brandy."
— Ровно ничего,— потянулся он, зевая, на стуле.— Я, впрочем, желал бы рюмку коньяку.
"Stavrogin, don't you want to?"
— Ставрогин, вы не желаете?
"Thank you, I don't drink."
— Благодарю, я не пью.
"I mean don't you want to speak, not don't you want brandy."
— Я говорю, желаете вы говорить или нет, а не про коньяк.
"To speak, what about? No, I don't want to."
— Говорить, об чем? Нет, не желаю.
"They'll bring you some brandy," she answered Verhovensky.
— Вам принесут коньяку,— ответила она Верховенскому.
The girl-student got up. She had darted up several times already.
Поднялась студентка. Она уже несколько раз подвскакивала.
"I have come to make a statement about the sufferings of poor students and the means of rousing them to protest."
— Я приехала заявить о страданиях несчастных студентов и о возбуждении их повсеместно к протесту...
But she broke off. At the other end of the table a rival had risen, and all eyes turned to him. Shigalov, the man with the long ears, slowly rose from his seat with a gloomy and sullen air and mournfully laid on the table a thick notebook filled with extremely small handwriting. He remained standing in silence. Many people looked at the notebook in consternation, but Liputin, Virginsky, and the lame teacher seemed pleased.
Но она осеклась; на другом конце стола явился уже другой конкурент, и все взоры обратились к нему. Длинноухий Шигалев с мрачным и угрюмым видом медленно поднялся с своего места и меланхолически положил толстую и чрезвычайно мелко исписанную тетрадь на стол. Он не садился и молчал. Многие с замешательством смотрели на тетрадь, но Липутин, Виргинский и хромой учитель были, казалось, чем-то довольны.
"I ask leave to address the meeting," Shigalov pronounced sullenly but resolutely.
— Прошу слова,— угрюмо, но твердо заявил Шигалев
"You have leave." Virginsky gave his sanction.
— Имеете,— разрешил Виргинский
The orator sat down, was silent for half a minute, and pronounced in a solemn voice,
Оратор сел, помолчал с полминуты и произнес важным голосом.
"Here's the brandy," the sister who had been pouring out tea and had gone to fetch brandy rapped out, contemptuously and disdainfully putting the bottle before Verhovensky, together with the wineglass which she brought in her fingers without a tray or a plate.
— Вот коньяк! — брезгливо и презрительно отрубила родственница, разливавшая чай, уходившая за коньяком, и ставя его теперь пред Верховенским вместе с рюмкой, которую принесла в пальцах, без подноса и без тарелки
The interrupted orator made a dignified pause.
Прерванный оратор с достоинством приостановился.
"Never mind, go on, I am not listening," cried Verhovensky, pouring himself out a glass.
— Ничего, продолжайте, я не слушаю,— крикнул Верховенскии, наливая себе рюмку.
"Gentlemen, asking your attention and, as you will see later, soliciting your aid in a matter of the first importance," Shigalov began again, "I must make some prefatory remarks."
— Господа, обращаясь к вашему вниманию,— начал вновь Шигалев,— и, как увейте ниже, испрашивая вашей помощи в пункте первостепенной важности, я должен произнести предисловие.
"Arina Prohorovna, haven't you some scissors?" Pyotr Stepanovitch asked suddenly.
— Арина Прохоровна, нет у вас ножниц? — спросил вдруг Петр Степанович
"What do you want scissors for?" she asked, with wide-open eyes.
— Зачем вам ножниц? — выпучила та на него глаза
"I've forgotten to cut my nails; I've been meaning to for the last three days," he observed, scrutinising his long and dirty nails with unruffled composure.
— Забыл ногти обстричь, три дня собираюсь,— промолвил он, безмятежно рассматривая свои длинные и нечистые ногти
Arina Prohorovna crimsoned, but Miss Virginsky seemed pleased.
Арина Прохоровна вспыхнула, но девице Виргинской как бы что-то понравилось
"I believe I saw them just now on the window." She got up from the table, went and found the scissors, and at once brought them. Pyotr Stepanovitch did not even look at her, took the scissors, and set to work with them. Arina Prohorovna grasped that these were realistic manners, and was ashamed of her sensitiveness. People looked at one another in silence. The lame teacher looked vindictively and enviously at Verhovensky. Shigalov went on.
— Кажется, я их здесь на окне давеча видела,— встала она из-за стола, пошла, отыскала ножницы и тот час же принесла с собой. Петр Степанович даже не посмотрел на нее, взял ножницы и начал возиться с ними. Арина Прохоровна поняла, что это реальный прием, и устыдилась своей обидчивости. Собрание переглядывалось молча. Хромой учитель злобно и завистливо наблюдал Верховенского. Шигалев стал продолжать:
"Dedicating my energies to the study of the social organisation which is in the future to replace the present condition of things, I've come to the conviction that all makers of social systems from ancient times up to the present year, 187-, have been dreamers, tellers of fairy-tales, fools who contradicted themselves, who understood nothing of natural science and the strange animal called man. Plato, Rousseau, Fourier, columns of aluminium, are only fit for sparrows and not for human society. But, now that we are all at last preparing to act, a new form of social organisation is essential. In order to avoid further uncertainty, I propose my own system of world-organisation. Here it is." He tapped the notebook. "I wanted to expound my views to the meeting in the most concise form possible, but I see that I should need to add a great many verbal explanations, and so the whole exposition would occupy at least ten evenings, one for each of my chapters." (There was the sound of laughter.) "I must add, besides, that my system is not yet complete." (Laughter again.) "I am perplexed by my own data and my conclusion is a direct contradiction of the original idea with which I start. Starting from unlimited freedom, I arrive at unlimited despotism. I will add, however, that there can be no solution of the social problem but mine."
— Посвятив мою энергию на изучение вопроса о социальном устройстве будущего общества, которым заменится настоящее, я пришел к убеждению, что все созидатели социальных систем, с древнейших времен до нашего 187... года, были мечтатели, сказочники, глупцы, противоречившие себе, ничего ровно не понимавшие в естественной науке и в том странном животном, которое называется человеком. Платон, Руссо, Фурье, колонны из алюминия — все это годится разве для воробьев, а не для общества человеческого. Но так как будущая общественная форма необходима именно теперь, когда все мы наконец собираемся действовать, чтоб уже более не задумываться, то я и предлагаю собственную мою систему устройства мира. Вот она! — стукнул он по тетради.— Я хотел изложить собранию мою книгу по возможности в сокращенном виде; но вижу, что потребуется еще прибавить множество изустных разъяснений, а потому всё изложение потребует по крайней мере десяти вечеров, по числу глав моей книги. (Послышался смех). Кроме того, объявляю заранее, что система моя не окончена. (Смех опять). Я запутался в собственных данных, и мое заключение в прямом противоречии с первоначальной идеей, из которой я выхожу. Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом. Прибавлю, однако ж, что, кроме моего разрешения общественной формулы, не может быть никакого.
The laughter grew louder and louder, but it came chiefly from the younger and less initiated visitors. There was an expression of some annoyance on the faces of Madame Virginsky, Liputin, and the lame teacher.
Смех разрастался сильней и сильней, но смеялись более молодые и, так сказать, мало посвященные гости. На лицах хозяйки, Липутина и хромого учителя выразилась некоторая досада.
"If you've been unsuccessful in making your system consistent, and have been reduced to despair yourself, what could we do with it?" one officer observed warily.
— Если вы сами не сумели слепить свою систему и пришли к отчаянию, то нам-то тут чего делать? — осторожно заметил один офицер.
"You are right, Mr. Officer"--Shigalov turned sharply to him--"especially in using the word despair. Yes, I am reduced to despair. Nevertheless, nothing can take the place of the system set forth in my book, and there is no other way out of it; no one can invent anything else. And so I hasten without loss of time to invite the whole society to listen for ten evenings to my book and then give their opinions of it. If the members are unwilling to listen to me, let us break up from the start--the men to take up service under government, the women to their cooking; for if you reject my solution you'll find no other, none whatever! If they let the opportunity slip, it will simply be their loss, for they will be bound to come back to it again."
— Вы правы, господин служащий офицер,— резко оборотился к нему Шигалев,— и всего более тем, что употребили слово «отчаяние». Да, я приходил к отчаянию; тем не менее всё, что изложено в моей книге,— незаменимо, и другого выхода нет; никто ничего не выдумает. И потому спешу, не теряя времени, пригласить всё общество, по выслушании моей книги в продолжение десяти вечеров, заявить свое мнение. Если же члены не захотят меня слушать, то разойдемся в самом начале,— мужчины чтобы заняться государственною службой, женщины в свои кухни, потому что, отвергнув книгу мою, другого выхода они не найдут. Ни-ка-кого! Упустив же время, повредят себе, так как потом неминуемо к тому же воротятся.
There was a stir in the company. "Is he mad, or what?" voices asked.
Началось движение: «Что он, помешанный, что ли?» — раздались голоса.
"So the whole point lies in Shigalov's despair," Lyamshin commented, "and the essential question is whether he must despair or not?"
— Значит, все дело в отчаянии Шигалева,— заключил Лямшин,— а насущный вопрос в том: быть или не быть ему в отчаянии?
"Shigalov's being on the brink of despair is a personal question," declared the schoolboy.
— Близость Шигалева к отчаянию есть вопрос личный,— заявил гимназист.
"I propose we put it to the vote how far Shigalov's despair affects the common cause, and at the same time whether it's worth while listening to him or not," an officer suggested gaily.
— Я предлагаю вотировать, насколько отчаяние Шигалева касается общего дела, а с тем вместе, стоит ли слушать его, или нет? — весело решил офицер.
"That's not right." The lame teacher put in his spoke at last. As a rule he spoke with a rather mocking smile, so that it was difficult to make out whether he was in earnest or joking. "That's not right, gentlemen. Mr. Shigalov is too much devoted to his task and is also too modest. I know his book. He suggests as a final solution of the question the division of mankind into two unequal parts. One-tenth enjoys absolute liberty and unbounded power over the other nine-tenths. The others have to give up all individuality and become, so to speak, a herd, and, through boundless submission, will by a series of regenerations attain primæval innocence, something like the Garden of Eden. They'll have to work, however. The measures proposed by the author for depriving nine-tenths of mankind of their freedom and transforming them into a herd through the education of whole generations are very remarkable, founded on the facts of nature and highly logical. One may not agree with some of the deductions, but it would be difficult to doubt the intelligence and knowledge of the author. It's a pity that the time required--ten evenings--is impossible to arrange for, or we might hear a great deal that's interesting."
— Тут не то-с,— ввязался, наконец, хромой. Вообще он говорил с некоторой как бы насмешливою улыбкой, так что, пожалуй, трудно было и разобрать, искренно он говорит или шутит. — Тут, господа, не то-с. Господин Шигалев слишком серьезно предан своей задаче и притом слишком скромен. Мне книга его известна. Он предлагает, в виде конечного разрешения вопроса,— разделение человечества на две неравные части. Одна десятая доля получает свободу личности и безграничное право над остальными девятью десятыми. Те же должны потерять личность и обратиться вроде как в стадо и при безграничном повиновении достигнуть рядом перерождений первобытной невинности, вроде как бы первобытного рая, хотя, впрочем, и будут работать. Меры, предлагаемые автором для отнятия у девяти десятых человечества воли и переделки его в стадо, посредством перевоспитания целых поколений,— весьма замечательны, основаны на естественных данных и очень логичны. Можно не согласиться с иными выводами, но в уме и в знаниях автора усумниться трудно. Жаль, что условие десяти вечеров совершенно несовместимо с обстоятельствами, а то бы мы могли услышать много любопытного.
"Can you be in earnest?" Madame Virginsky addressed the lame gentleman with a shade of positive uneasiness in her voice, "when that man doesn't know what to do with people and so turns nine-tenths of them into slaves? I've suspected him for a long time."
— Неужели вы серьезно? — обратилась к хромому madame Виргинская, в некоторой даже тревоге.— Если этот человек, не зная, куда деваться с людьми, обращает их девять десятых в рабство? Я давно подозревала его.
"You say that of your own brother?" asked the lame man.
— То есть вы про вашего братца? — спросил хромой.
"Relationship? Are you laughing at me?"
— Родство? Вы смеетесь надо мною или нет?
"And besides, to work for aristocrats and to obey them as though they were gods is contemptible!" observed the girl-student fiercely.
— И, кроме того, работать на аристократов и повиноваться им, как богам,— это подлость! — яростно заметила студентка.
"What I propose is not contemptible; it's paradise, an earthly paradise, and there can be no other on earth," Shigalov pronounced authoritatively.
— Я предлагаю не подлость, а рай, земной рай, и другого на земле быть не может,— властно заключил Шигалев.
"For my part," said Lyamshin, "if I didn't know what to do with nine-tenths of mankind, I'd take them and blow them up into the air instead of putting them in paradise. I'd only leave a handful of educated people, who would live happily ever afterwards on scientific principles."
— А я бы вместо рая,— вскричал Лямшин,— взял бы этих девять десятых человечества, если уж некуда с ними деваться, и взорвал их на воздух, а оставил бы только кучку людей образованных, которые и начали бы жить-поживать по-ученому.
"No one but a buffoon can talk like that!" cried the girl, flaring up.
— Так может говорить только шут! — вспыхнула студентка.
"He is a buffoon, but he is of use," Madame Virginsky whispered to her.
— Он шут, но полезен,— шепнула ей madame Виргинская.
"And possibly that would be the best solution of the problem," said Shigalov, turning hotly to Lyamshin. "You certainly don't know what a profound thing you've succeeded in saying, my merry friend. But as it's hardly possible to carry out your idea, we must confine ourselves to an earthly paradise, since that's what they call it."
— И, может быть, это было бы самым лучшим разрешением задачи! — горячо оборотился Шигалев к Лямшину.— Вы, конечно, и не знаете, какую глубокую вещь удалось вам сказать, господин веселый человек. Но так как ваша идея почти невыполнима, то и надо ограничиться земным раем, если уж так это назвали.
"This is pretty thorough rot," broke, as though involuntarily, from Verhovensky. Without even raising his eyes, however, he went on cutting his nails with perfect nonchalance.
— Однако порядочный вздор! — как бы вырвалось у Верховенского. Впрочем, он, совершенно равнодушно и не подымая глаз, продолжал обстригать свои ногти.
"Why is it rot?" The lame man took it up instantly, as though he had been lying in wait for his first words to catch at them. "Why is it rot? Mr. Shigalov is somewhat fanatical in his love for humanity, but remember that Fourier, still more Cabet and even Proudhon himself, advocated a number of the most despotic and even fantastic measures. Mr. Shigalov is perhaps far more sober in his suggestions than they are. I assure you that when one reads his book it's almost impossible not to agree with some things. He is perhaps less far from realism than anyone and his earthly paradise is almost the real one--if it ever existed--for the loss of which man is always sighing."
— Почему же вздор-с? — тотчас же подхватил хромой, как будто так и ждал от него первого слова, чтобы вцепиться.— Почему же именно вздор? Господин Шигалев отчасти фанатик человеколюбия; но вспомните, что у Фурье, у Кабета особенно и даже у самого Прудона есть множество самых деспотических и самых фантастических предрешений вопроса. Господин Шигалев даже, может быть, гораздо трезвее их разрешает дело. Уверяю вас, что, прочитав книгу его, почти невозможно не согласиться с иными вещами. Он, может быть, менее всех удалился от реализма, и его земной рай есть почти настоящий, тот самый, о потере которого вздыхает человечество, если только он когда-нибудь существовал.
"I knew I was in for something," Verhovensky muttered again.
— Ну, я так и знал, что нарвусь,— пробормотал опять Верховенский.
"Allow me," said the lame man, getting more and more excited. "Conversations and arguments about the future organisation of society are almost an actual necessity for all thinking people nowadays. Herzen was occupied with nothing else all his life. Byelinsky, as I know on very good authority, used to spend whole evenings with his friends debating and settling beforehand even the minutest, so to speak, domestic, details of the social organisation of the future."
— Позвольте-с,— вскипал всё более и более хромой,— разговоры и суждения о будущем социальном устройстве — почти настоятельная необходимость всех мыслящих современных людей. Герцен всю жизнь только о том и заботился. Белинский, как мне достоверно известно, проводил целые вечера с своими друзьями, дебатируя и предрешая заранее даже самые мелкие, так сказать кухонные, подробности в будущем социальном устройстве.
"Some people go crazy over it," the major observed suddenly.
— Даже с ума сходят иные,— вдруг заметил майор.
"We are more likely to arrive at something by talking, anyway, than by sitting silent and posing as dictators," Liputin hissed, as though at last venturing to begin the attack.
— Все-таки хоть до чего-нибудь договориться можно, чем сидеть и молчать в виде диктаторов,— прошипел Липутин, как бы осмеливаясь наконец начать нападение.
"I didn't mean Shigalov when I said it was rot," Verhovensky mumbled. "You see, gentlemen,"--he raised his eyes a trifle--"to my mind all these books, Fourier, Cabet, all this talk about the right to work, and Shigalov's theories--are all like novels of which one can write a hundred thousand--an æsthetic entertainment. I can understand that in this little town you are bored, so you rush to ink and paper."
— Я не про Шигалева сказал, что вздор,— промямлил Верховенский.— Видите, господа,— приподнял он капельку глаза,— по-моему, все эти книги, Фурье, Кабеты, все эти «права на работу», шигалевщина — всё это вроде романов, которых можно написать сто тысяч. Эстетическое препровождение времени. Я понимаю, что вам здесь в городишке скучно, вы и бросаетесь на писаную бумагу.
"Excuse me," said the lame man, wriggling on his chair, "though we are provincials and of course objects of commiseration on that ground, yet we know that so far nothing has happened in the world new enough to be worth our weeping at having missed it. It is suggested to us in various pamphlets made abroad and secretly distributed that we should unite and form groups with the sole object of bringing about universal destruction. It's urged that, however much you tinker with the world, you can't make a good job of it, but that by cutting off a hundred million heads and so lightening one's burden, one can jump over the ditch more safely. A fine idea, no doubt, but quite as impracticable as Shigalov's theories, which you referred to just now so contemptuously."
— Позвольте-с,— задергался на стуле хромой,— мы хоть и провинциалы и, уж конечно, достойны тем сожаления, но, однако же, знаем, что на свете покамест ничего такого нового не случилось, о чем бы нам плакать, что проглядели. Нам вот предлагают, чрез разные подкидные листки иностранной фактуры, сомкнуться и завести кучки с единственною целию всеобщего разрушения, под тем предлогом, что как мир ни лечи, всё не вылечишь, а срезав радикально сто миллионов голов и тем облегчив себя, можно вернее перескочить через канавку. Мысль прекрасная, без сомнения, но по крайней мере столь же несовместимая с действительностию, как и «шигалевщина», о которой вы сейчас отнеслись так презрительно.
"Well, but I haven't come here for discussion." Verhovensky let drop this significant phrase, and, as though quite unaware of his blunder, drew the candle nearer to him that he might see better.
— Ну, да я не для рассуждений приехал,— промахнулся значительным словцом Верховенский и, как бы вовсе не замечая своего промаха, подвинул к себе свечу, чтобы было светлее.
"It's a pity, a great pity, that you haven't come for discussion, and it's a great pity that you are so taken up just now with your toilet."
— Жаль-с, очень жаль, что не для рассуждений приехали, и очень жаль, что вы так теперь заняты своим туалетом.
"What's my toilet to you?"
— А чего вам мой туалет?
"To remove a hundred million heads is as difficult as to transform the world by propaganda. Possibly more difficult, especially in Russia," Liputin ventured again.
— Сто миллионов голов так же трудно осуществить, как и переделать мир пропагандой. Даже, может быть, и труднее, особенно если в России,— рискнул опять Липутин.
"It's Russia they rest their hopes on now," said an officer.
— На Россию-то теперь и надеются,— проговорил офицер.
"We've heard they are resting their hopes on it," interposed the lame man. "We know that a mysterious finger is pointing to our delightful country as the land most fitted to accomplish the great task. But there's this: by the gradual solution of the problem by propaganda I shall gain something, anyway--I shall have some pleasant talk, at least, and shall even get some recognition from government for my services to the cause of society. But in the second way, by the rapid method of cutting off a hundred million heads, what benefit shall I get personally? If you began advocating that, your tongue might be cut out."
— Слышали мы о том, что надеются,— подхватил хромой.— Нам известно, что на наше прекрасное отечество обращен таинственный index как на страну, наиболее способную к исполнению великой задачи. Только вот что-с: в случае постепенного разрешения задачи пропагандой я хоть что-нибудь лично выигрываю, ну хоть приятно поболтаю, а от начальства так и чин получу за услуги социальному делу. А во-втором, в быстром-то разрешении, посредством ста миллионов голов, мне-то, собственно, какая будет награда? Начнешь пропагандировать, так еще, пожалуй, язык отрежут.
"Yours certainly would be," observed Verhovensky.
— Вам непременно отрежут,— сказал Верховенский.
"You see. And as under the most favourable circumstances you would not get through such a massacre in less than fifty or at the best thirty years--for they are not sheep, you know, and perhaps they would not let themselves be slaughtered--wouldn't it be better to pack one's bundle and migrate to some quiet island beyond calm seas and there close one's eyes tranquilly? Believe me"--he tapped the table significantly with his finger--"you will only promote emigration by such propaganda and nothing else!"
— Видите-с. А так как при самых благоприятных обстоятельствах раньше пятидесяти лет, ну тридцати, такую резню не докончишь, потому что ведь не бараны же те-то, пожалуй, и не дадут себя резать,— то не лучше ли, собравши свой скарб, переселиться куда-нибудь за тихие моря на тихие острова и закрыть там свои глаза безмятежно? Поверьте-с,— постучал он значительно пальцем по столу,— вы только эмиграцию такою пропагандой вы зовете, а более ничего-с!
He finished evidently triumphant. He was one of the intellects of the province. Liputin smiled slyly, Virginsky listened rather dejectedly, the others followed the discussion with great attention, especially the ladies and officers. They all realised that the advocate of the hundred million heads theory had been driven into a corner, and waited to see what would come of it.
Он закончил, видимо торжествуя. Это была сильная губернская голова. Липутин коварно улыбался, Виргинский слушал несколько уныло, остальные все с чрезвычайным вниманием следили за спором, особенно дамы и офицеры. Все понимали, что агента ста миллионов голов приперли к стене, и ждали, что из этого выйдет.
"That was a good saying of yours, though," Verhovensky mumbled more carelessly than ever, in fact with an air of positive boredom. "Emigration is a good idea. But all the same, if in spite of all the obvious disadvantages you foresee, more and more come forward every day ready to fight for the common cause, it will be able to do without you. It's a new religion, my good friend, coming to take the place of the old one. That's why so many fighters come forward, and it's a big movement. You'd better emigrate! And, you know, I should advise Dresden, not 'the calm islands.' To begin with, it's a town that has never been visited by an epidemic, and as you are a man of culture, no doubt you are afraid of death. Another thing, it's near the Russian frontier, so you can more easily receive your income from your beloved Fatherland. Thirdly, it contains what are called treasures of art, and you are a man of æsthetic tastes, formerly a teacher of literature, I believe. And, finally, it has a miniature Switzerland of its own--to provide you with poetic inspiration, for no doubt you write verse. In fact it's a treasure in a nutshell!" There was a general movement, especially among the officers. In another instant they would have all begun talking at once. But the lame man rose irritably to the bait.
— Это вы, впрочем, хорошо сказали,— еще равно душнее, чем прежде, даже как бы со скукой промямлил Верховенский.— Эмигрировать — мысль хорошая. Но все-таки если, несмотря на все явные невыгоды, которые вы предчувствуете, солдат на общее дело является всё больше и больше с каждым днем, то и без вас обойдется. Тут, батюшка, новая религия идет взамен старой, оттого так много солдат и является, и дело это крупное. А вы эмигрируйте! И знаете, я вам советую в Дрезден, а не на тихие острова. Во-первых, это город, никогда не видавший никакой эпидемии, а так как вы человек развитый, то, наверно, смерти боитесь; во-вторых, близко от русской границы, так что можно скорее получать из любезного отечества доходы; в-третьих, заключает в себе так называемые сокровища искусств, а вы человек эстетический, бывший учитель словесности, кажется; ну и наконец, заключает в себе свою собственную карманную Швейцарию — это уж для поэтических вдохновений, потому, наверно, стишки пописываете. Одним словом, клад в табакерке! Произошло движение; особенно офицеры зашевелились. Еще мгновение, и все бы разом заговорили. Но хромой раздражительно накинулся на приманку:
"No, perhaps I am not going to give up the common cause. You must understand that..."
— Нет-с, мы еще, может быть, и не уедем от общего дела! Это надо понимать-с...
"What, would you join the quintet if I proposed it to you?" Verhovensky boomed suddenly, and he laid down the scissors.
— Как так, вы разве пошли бы в пятерку, если б я вам предложил? — брякнул вдруг Верховенский и поло жил ножницы на стол.
Every one seemed startled. The mysterious man had revealed himself too freely. He had even spoken openly of the "quintet."
Все как бы вздрогнули. Загадочный человек слишком вдруг раскрылся. Даже прямо про «пятерку» заговорил.
"Every one feels himself to be an honest man and will not shirk his part in the common cause"--the lame man tried to wriggle out of it--"but..."
— Всякий чувствует себя честным человеком и не уклонится от общего дела,— закривился хромой,— но...
"No, this is not a question which allows of a but," Verhovensky interrupted harshly and peremptorily. "I tell you, gentlemen, I must have a direct answer. I quite understand that, having come here and having called you together myself, I am bound to give you explanations" (again an unexpected revelation), "but I can give you none till I know what is your attitude to the subject. To cut the matter short--for we can't go on talking for another thirty years as people have done for the last thirty--I ask you which you prefer: the slow way, which consists in the composition of socialistic romances and the academic ordering of the destinies of humanity a thousand years hence, while despotism will swallow the savoury morsels which would almost fly into your mouths of themselves if you'd take a little trouble; or do you, whatever it may imply, prefer a quicker way which will at last untie your hands, and will let humanity make its own social organisation in freedom and in action, not on paper? They shout 'a hundred million heads'; that may be only a metaphor; but why be afraid of it if, with the slow day-dream on paper, despotism in the course of some hundred years will devour not a hundred but five hundred million heads? Take note too that an incurable invalid will not be cured whatever prescriptions are written for him on paper. On the contrary, if there is delay, he will grow so corrupt that he will infect us too and contaminate all the fresh forces which one might still reckon upon now, so that we shall all at last come to grief together. I thoroughly agree that it's extremely agreeable to chatter liberally and eloquently, but action is a little trying.... However, I am no hand at talking; I came here with communications, and so I beg all the honourable company not to vote, but simply and directly to state which you prefer: walking at a snail's pace in the marsh, or putting on full steam to get across it?"
— Нет-с, тут уж дело не в но,— властно и резко перебил Верховенский.— Я объявляю, господа, что мне нужен прямой ответ. Я слишком понимаю, что я, прибыв сюда и собрав вас сам вместе, обязан вам объяснениями (опять неожиданное раскрытие), но я не могу дать никаких, прежде чем не узнаю, какого образа мыслей вы держитесь. Минуя разговоры — потому что не тридцать же лет опять болтать, как болтали до сих пор тридцать лет,— я вас спрашиваю, что вам милее: медленный ли путь, состоящий в сочинении социальных романов и в канцелярском предрешении судеб человеческих на тысячи лет вперед на бумаге, тогда как деспотизм тем временем будет глотать жареные куски, которые вам сами в рот летят и которые вы мимо рта пропускаете, или вы держитесь решения скорого, в чем бы оно ни состояло, но которое наконец развяжет руки и даст человечеству на просторе самому социально устроиться, и уже на деле, а не на бумаге? Кричат: «Сто миллионов голов»,— это, может быть, еще и метафора, но чего их бояться, если при медленных бумажных мечтаниях деспотизм в какие-нибудь во сто лет съест не сто, а пятьсот миллионов голов? Заметьте еще, что неизлечимый больной всё равно не вылечится, какие бы ни прописывали ему на бумаге рецепты, а, напротив, если промедлить, до того загниет, что и нас заразит, перепортит все свежие силы, на которые теперь еще можно рассчитывать, так что мы все наконец провалимся. Я согласен совершенно, что либерально и красноречиво болтать чрезвычайно приятно, а действовать — немного кусается... Ну, да впрочем, я говорить не умею; я прибыл сюда с сообщениями, а потому прошу всю почтенную компанию не то что вотировать, а прямо и просто заявить, что вам веселее: черепаший ли ход в болоте или на всех парах через болото?
"I am certainly for crossing at full steam!" cried the schoolboy in an ecstasy.
— Я положительно за ход на парах! — крикнул в восторге гимназист.
"So am I," Lyamshin chimed in.
— Я тоже,— отозвался Лямшин.
"There can be no doubt about the choice," muttered an officer, followed by another, then by someone else. What struck them all most was that Verhovensky had come "with communications" and had himself just promised to speak.
— В выборе, разумеется, нет сомнения,— пробормотал один офицер, за ним другой, за ним еще кто-то. Главное, всех поразило, что Верховенский с «сообщениями» и сам обещал сейчас говорить.
"Gentlemen, I see that almost all decide for the policy of the manifestoes," he said, looking round at the company.
— Господа, я вижу, что почти все решают в духе прокламаций,— проговорил он, озирая общество.
"All, all!" cried the majority of voices.
— Все, все,— раздалось большинство голосов.
"I confess I am rather in favour of a more humane policy," said the major, "but as all are on the other side, I go with all the rest."
— Я, признаюсь, более принадлежу к решению гуманному,— проговорил майор,— но так как уж все, то и я со всеми.
"It appears, then, that even you are not opposed to it," said Verhovensky, addressing the lame man.
— Выходит, стало быть, что и вы не противоречите? — обратился Верховенский к хромому.
"I am not exactly..." said the latter, turning rather red, "but if I do agree with the rest now, it's simply not to break up--"
— Я не то чтобы...— покраснел было несколько тот,— но я если и согласен теперь со всеми, то единственно, чтобы не нарушить...
"You are all like that! Ready to argue for six months to practise your Liberal eloquence and in the end you vote the same as the rest! Gentlemen, consider though, is it true that you are all ready?" (Ready for what? The question was vague, but very alluring.)
— Вот вы все таковы! Полгода спорить готов для либерального красноречия, а кончит ведь тем, что вотирует со всеми! Господа, рассудите, однако, правда ли, что вы все готовы? (К чему готовы? — вопрос неопределенный, но ужасно заманчивый).
"All are, of course!" voices were heard. But all were looking at one another.
— Конечно, все...— раздались заявления. Все, впрочем, поглядывали друг на друга.
"But afterwards perhaps you will resent having agreed so quickly? That's almost always the way with you."
— А, может, потом и обидитесь, что скоро согласились? Ведь это почти всегда так у вас бывает.
The company was excited in various ways, greatly excited. The lame man flew at him.
Заволновались в различном смысле, очень заволновались. Хромой налетел на Верховенского.
"Allow me to observe, however, that answers to such questions are conditional. Even if we have given our decision, you must note that questions put in such a strange way..."
— Позвольте вам, однако, заметить, что ответы на подобные вопросы обусловливаются. Если мы и дали решение, то заметьте, что все-таки вопрос, заданный таким странным образом...
"In what strange way?"
— Каким странным образом?
"In a way such questions are not asked."
— Таким, что подобные вопросы не так задаются.
"Teach me how, please. But do you know, I felt sure you'd be the first to take offence."
— Научите, пожалуйста. А знаете, я так ведь и уверен был, что вы первый обидитесь.
"You've extracted from us an answer as to our readiness for immediate action; but what right had you to do so? By what authority do you ask such questions?"
— Вы из нас вытянули ответ на готовность к немедленному действию, а какие, однако же, права вы имели так поступать? Какие полномочия, чтобы задавать такие вопросы?
"You should have thought of asking that question sooner! Why did you answer? You agree and then you go back on it!"
— Так вы об этом раньше бы догадались спросить! Зачем же вы отвечали? Согласились, да и спохватились.
"But to my mind the irresponsibility of your principal question suggests to me that you have no authority, no right, and only asked from personal curiosity."
— А по-моему, легкомысленная откровенность вашего главного вопроса дает мне мысль, что вы вовсе не имеете ни полномочий, ни прав, а лишь от себя любопытствовали.
"What do you mean? What do you mean?" cried Verhovensky, apparently beginning to be much alarmed.
— Да вы про что, про что? — вскричал Верховенский, как бы начиная очень тревожиться.
"Why, that the initiation of new members into anything you like is done, anyway, tête-à-tête and not in the company of twenty people one doesn't know!" blurted out the lame man. He had said all that was in his mind because he was too irritated to restrain himself. Verhovensky turned to the general company with a capitally simulated look of alarm.
— А про то, что аффилиации, какие бы ни были, делаются по крайней мере глаз на глаз, а не в незнакомом обществе двадцати человек! — брякнул хромой. Он вы сказался весь, но уже слишком был раздражен. Верховенский быстро оборотился к обществу с отлично подделанным встревоженным видом.
"Gentlemen, I deem it my duty to declare that all this is folly, and that our conversation has gone too far. I have so far initiated no one, and no one has the right to say of me that I initiate members. We were simply discussing our opinions. That's so, isn't it? But whether that's so or not, you alarm me very much." He turned to the lame man again. "I had no idea that it was unsafe here to speak of such practically innocent matters except tête-à-tête. Are you afraid of informers? Can there possibly be an informer among us here?"
— Господа, считаю долгом всем объявить, что всё это глупости и разговор наш далеко зашел. Я еще ровно никого не аффильировал, и никто про меня не имеет права сказать, что я аффильирую, а мы просто говорили о мнениях. Так ли? Но так или этак, а вы меня очень тревожите,— повернулся он опять к хромому,— я никак не думал, что здесь о таких почти невинных вещах надо говорить глаз на глаз. Или вы боитесь доноса? Неужели между нами может заключаться теперь доносчик?
The excitement became tremendous; all began talking.
Волнение началось чрезвычайное; все заговорили.
"Gentlemen, if that is so," Verhovensky went on, "I have compromised myself more than anyone, and so I will ask you to answer one question, if you care to, of course. You are all perfectly free."
— Господа, если бы так,— продолжал Верховенский,— то ведь всех более компрометировал себя я, а потому предложу ответить на один вопрос, разумеется, если захотите. Вся ваша полная воля.
"What question? What question?" every one clamoured.
— Какой вопрос? какой вопрос? — загалдели все.
"A question that will make it clear whether we are to remain together, or take up our hats and go our several ways without speaking."
— А такой вопрос, что после него станет ясно: оставаться нам вместе или молча разобрать наши шапки и разойтись в свои стороны.
"The question! The question!"
— Вопрос, вопрос?
"If any one of us knew of a proposed political murder, would he, in view of all the consequences, go to give information, or would he stay at home and await events? Opinions may differ on this point. The answer to the question will tell us clearly whether we are to separate, or to remain together and for far longer than this one evening. Let me appeal to you first." He turned to the lame man.
— Если бы каждый из нас знал о замышленном политическом убийстве, то пошел ли бы он донести, предвидя все последствия, или остался бы дома, ожидая событий? Тут взгляды могут быть разные. Ответ на вопрос скажет ясно — разойтись нам или оставаться вместе, и уже далеко не на один этот вечер. Позвольте обратиться к вам первому,— обернулся он к хромому.
"Why to me first?"
— Почему же ко мне первому?
"Because you began it all. Be so good as not to prevaricate; it won't help you to be cunning. But please yourself, it's for you to decide."
— Потому что вы всё и начали. Сделайте одолжение, не уклоняйтесь, ловкость тут не поможет. Но, впрочем, как хотите, ваша полная воля.
"Excuse me, but such a question is positively insulting."
— Извините, но подобный вопрос даже обиден.
"No, can't you be more exact than that?"
— Нет уж, нельзя ли поточнее.
"I've never been an agent of the Secret Police," replied the latter, wriggling more than ever.
— Агентом тайной полиции никогда не бывал-с,— скривился тот еще более.
"Be so good as to be more definite, don't keep us waiting."
— Сделайте одолжение, точнее, не задерживайте.
The lame man was so furious that he left off answering. Without a word he glared wrathfully from under his spectacles at his tormentor.
Хромой до того озлился, что даже перестал отвечать. Молча, злобным взглядом из-под очков в упор смотрел он на истязателя.
"Yes or no? Would you inform or not?" cried Verhovensky.
— Да или нет? Донесли бы или не донесли? — крикнул Верховенский.
"Of course I wouldn't," the lame man shouted twice as loudly.
— Разумеется, не донесу! — крикнул вдвое сильнее хромой.
"And no one would, of course not!" cried many voices.
— И никто не донесет, разумеется, не донесет,— послышались многие голоса.
"Allow me to appeal to you, Mr. Major. Would you inform or not?" Verhovensky went on. "And note that I appeal to you on purpose."
— Позвольте обратиться к вам, господин майор, донесли бы вы или не донесли? — продолжал Верховенский.— И заметьте, я нарочно к вам обращаюсь.
"I won't inform."
— Не донесу-с.
"But if you knew that someone meant to rob and murder someone else, an ordinary mortal, then you would inform and give warning?"
— Ну, а если бы вы знали, что кто-нибудь хочет убить и ограбить другого, обыкновенного смертного, ведь вы бы донесли, предуведомили?
"Yes, of course; but that's a private affair, while the other would be a political treachery. I've never been an agent of the Secret Police."
— Конечно-с, но ведь это гражданский случай, а тут донос политический. Агентом тайной полиции не бывал-с.
"And no one here has," voices cried again. "It's an unnecessary question. Every one will make the same answer. There are no informers here."
— Да и никто здесь не бывал,— послышались опять голоса.— Напрасный вопрос. У всех один ответ. Здесь не доносчики!
"What is that gentleman getting up for?" cried the girl-student.
— Отчего встает этот господин? — крикнула студентка.
"That's Shatov. What are you getting up for?" cried the lady of the house.
— Это Шатов. Отчего вы встали, Шатов? — крикнула хозяйка.
Shatov did, in fact, stand up. He was holding his cap in his hand and looking at Verhovensky. Apparently he wanted to say something to him, but was hesitating. His face was pale and wrathful, but he controlled himself. He did not say one word, but in silence walked towards the door.
Шатов встал действительно, он держал свою шапку в руке и смотрел на Верховенского Казалось, он хотел ему что-то сказать, но колебался. Лицо его было бледно и злобно, но он выдержал, не проговорил ни слова и молча пошел вон из комнаты.
"Shatov, this won't make things better for you!" Verhovensky called after him enigmatically.
— Шатов, ведь это для вас же невыгодно! — загадочно крикнул ему вслед Верховенский.
"But it will for you, since you are a spy and a scoundrel!" Shatov shouted to him from the door, and he went out.
— Зато тебе выгодно, как шпиону и подлецу! — прокричал ему в дверях Шатов и вышел совсем.
Shouts and exclamations again.
Опять крики и восклицания.
"That's what comes of a test," cried a voice.
— Вот она, проба-то! — крикнул голос.
"It's been of use," cried another.
— Пригодилась! — крикнул другой.
"Hasn't it been of use too late?" observed a third.
— Не поздно ли пригодилась-то? — заметил третий.
"Who invited him? Who let him in? Who is he? Who is Shatov? Will he inform, or won't he?" There was a shower of questions.
— Кто его приглашал? — Кто принял? — Кто таков? — Кто такой Шатов? — Донесет или не донесет? — сыпались вопросы.
"If he were an informer he would have kept up appearances instead of cursing it all and going away," observed someone.
— Если бы доносчик, он бы прикинулся, а то он наплевал да и вышел,— заметил кто-то.
"See, Stavrogin is getting up too. Stavrogin has not answered the question either," cried the girl-student.
— Вот и Ставрогин встает, Ставрогин тоже не отвечал на вопрос,— крикнула студентка.
Stavrogin did actually stand up, and at the other end of the table Kirillov rose at the same time.
Ставрогин действительно встал, а с ним вместе с другого конца стола поднялся и Кириллов.
"Excuse me, Mr. Stavrogin," Madame Virginsky addressed him sharply, "we all answered the question, while you are going away without a word."
— Позвольте, господин Ставрогин,— резко обратилась к нему хозяйка,— мы все здесь ответили на вопрос, между тем как вы молча уходите?
"I see no necessity to answer the question which interests you," muttered Stavrogin.
— Я не вижу надобности отвечать на вопрос, который вас интересует,— пробормотал Ставрогин.
"But we've compromised ourselves and you won't," shouted several voices.
— Но мы себя компрометировали, а вы нет,— закричало несколько голосов.
"What business is it of mine if you have compromised yourselves?" laughed Stavrogin, but his eyes flashed.
— А мне какое дело, что вы себя компрометировали?— засмеялся Ставрогин, но глаза его сверкали.
"What business? What business?" voices exclaimed. Many people got up from their chairs.
— Как какое дело? Как какое дело? — раздались восклицания. Многие вскочили со стульев.
"Allow me, gentlemen, allow me," cried the lame man. "Mr. Verhovensky hasn't answered the question either; he has only asked it."
— Позвольте, господа, позвольте,— кричал хромой,— ведь и господин Верховенский не отвечал на вопрос, а только его задавал.
The remark produced a striking effect. All looked at one another. Stavrogin laughed aloud in the lame man's face and went out; Kirillov followed him; Verhovensky ran after them into the passage.
Замечание произвело эффект поразительный. Все переглянулись. Ставрогин громко засмеялся в глаза хромому и вышел, а за ним Кириллов Верховенский выбежал вслед за ними в переднюю.
"What are you doing?" he faltered, seizing Stavrogin's hand and gripping it with all his might in his. Stavrogin pulled away his hand without a word.
— Что вы со мной делаете? — пролепетал он, схватив Ставрогина за руку и изо всей силы стиснув ее в своей. Тот молча вырвал руку.
"Be at Kirillov's directly, I'll come.... It's absolutely necessary for me to see you!..."
— Будьте сейчас у Кириллова, я приду... Мне необходимо, необходимо!
"It isn't necessary for me," Stavrogin cut him short.
— Мне нет необходимости,— отрезал Ставрогин.
"Stavrogin will be there," Kirillov said finally. "Stavrogin, it is necessary for you. I will show you that there."
— Ставрогин будет,— покончил Кириллов.— Ставрогин, вам есть необходимость. Я вам там покажу.