Chapter VIII. Ivan the Tsarevitch · Глава восьмая ИВАН-ЦАРЕВИЧ
They had gone. Pyotr Stepanovitch was about to rush back to the meeting to bring order into chaos, but probably reflecting that it wasn't worth bothering about, left everything, and two minutes later was flying after the other two. On the way he remembered a short cut to Filipov's house. He rushed along it, up to his knees in mud, and did in fact arrive at the very moment when Stavrogin and Kirillov were coming in at the gate.
Они вышли. Петр Степанович бросился было в «заседание», чтоб унять хаос, но, вероятно, рассудив, что не стоит возиться, оставил все и через две минуты уже летел по дороге вслед за ушедшими. На бегу ему припомнился переулок, которым можно было еще ближе пройти к дому Филиппова; увязая по колена в грязи, он пустился по переулку и в самом деле прибежал в ту самую минуту, когда Ставрогин и Кириллов проходили в ворота.
"You here already?" observed Kirillov. "That's good. Come in."
— Вы уже здесь? — заметил Кириллов.— Это хорошо. Входите.
"How is it you told us you lived alone," asked Stavrogin, passing a boiling samovar in the passage.
— Как же вы говорили, что живете один? — спросил Ставрогин, проходя в сенях мимо наставленного и уже закипавшего самовара.
"You will see directly who it is I live with," muttered Kirillov. "Go in."
— Сейчас увидите, с кем я живу,— пробормотал Кириллов,— входите.
They had hardly entered when Verhovensky at once took out of his pocket the anonymous letter he had taken from Lembke, and laid it before Stavrogin. They all then sat down. Stavrogin read the letter in silence.
Едва вошли, Верховенский тотчас же вынул из кармана давешнее анонимное письмо, взятое у Лембке, и положил пред Ставрогиным. Все трое сели. Ставрогин молча прочел письмо.
"Well?" he asked.
— Ну? — спросил он.
"That scoundrel will do as he writes," Verhovensky explained. "So, as he is under your control, tell me how to act. I assure you he may go to Lembke to-morrow."
— Это негодяй сделает как по писаному,— пояснил Верховенский.— Так как он в вашем распоряжении, то научите, как поступить. Уверяю вас, что он, может быть, завтра же пойдет к Лембке.
"Well, let him go."
— Ну и путь идет.
"Let him go! And when we can prevent him, too!"
— Как пусть? Особенно если можно обойтись.
"You are mistaken. He is not dependent on me. Besides, I don't care; he doesn't threaten me in any way; he only threatens you."
— Вы ошибаетесь, он от меня не зависит. Да и мне всё равно; мне он ничем не угрожает, а угрожает лишь вам.
"I don't think so."
— Не думаю.
"But there are other people who may not spare you. Surely you understand that? Listen, Stavrogin. This is only playing with words. Surely you don't grudge the money?"
— Но вас могут другие не пощадить, неужто не понимаете? Слушайте, Ставрогин, это только игра на словах. Неужто вам денег жалко?
"Why, would it cost money?"
— А надо разве денег?
"It certainly would; two thousand or at least fifteen hundred. Give it to me to-morrow or even to-day, and to-morrow evening I'll send him to Petersburg for you. That's just what he wants. If you like, he can take Marya Timofyevna. Note that."
— Непременно, тысячи две или minimum полторы. Дайте мне завтра или даже сегодня, и завтра к вечеру я спроважу его вам в Петербург, того-то ему и хочется. Если хотите, с Марьей Тимофеевной — это заметьте.
There was something distracted about him. He spoke, as it were, without caution, and he did not reflect on his words. Stavrogin watched him, wondering.
Было в нем что-то совершенно сбившееся, говорил он как-то неосторожно, вырывались слова необдуманные. Ставрогин присматривался к нему с удивлением.
"I've no reason to send Marya Timofyevna away."
— Мне незачем отсылать Марью Тимофеевну.
"Perhaps you don't even want to," Pyotr Stepanovitch smiled ironically.
— Может быть, даже и не хотите? — иронически улыбнулся Петр Степанович.
"Perhaps I don't."
— Может быть, и не хочу.
"In short, will there be the money or not?" he cried with angry impatience, and as it were peremptorily, to Stavrogin. The latter scrutinised him gravely. "There won't be the money."
— Одним словом, будут или не будут деньги? — в злобном нетерпении и как бы властно крикнул он на Ставрогина. Тот оглядел его серьезно. — Денег не будет.
"Look here, Stavrogin! You know something, or have done something already! You are going it!"
— Эй, Ставрогин! Вы что-нибудь знаете или что-нибудь уже сделали? Вы — кутите!
His face worked, the corners of his mouth twitched, and he suddenly laughed an unprovoked and irrelevant laugh.
Лицо его искривилось, концы губ вздрогнули, и он вдруг рассмеялся каким-то совсем беспредметным, ни к чему не идущим смехом.
"But you've had money from your father for the estate," Stavrogin observed calmly. "Maman sent you six or eight thousand for Stepan Trofimovitch. So you can pay the fifteen hundred out of your own money. I don't care to pay for other people. I've given a lot as it is. It annoys me...." He smiled himself at his own words.
— Ведь вы от отца вашего получили же деньги за имение,— спокойно заметил Николай Всеволодович.— Maman выдала вам тысяч шесть или восемь за Степана Трофимовича. Вот и заплатите полторы тысячи из своих. Я не хочу, наконец, платить за чужих, я и так много роздал, мне это обидно...— усмехнулся он сам на свои слова.
"Ah, you are beginning to joke!"
— А, вы шутить начинаете...
Stavrogin got up from his chair. Verhovensky instantly jumped up too, and mechanically stood with his back to the door as though barring the way to him. Stavrogin had already made a motion to push him aside and go out, when he stopped short.
Ставрогин встал со стула, мигом вскочил и Верховенский и машинально стал спиной к дверям, как бы загораживая выход. Николай Всеволодович уже сделал жест, чтоб оттолкнуть его от двери и выйти, но вдруг остановился
"I won't give up Shatov to you," he said. Pyotr Stepanovitch started. They looked at one another.
— Я вам Шатова не уступлю,— сказал он. Петр Степанович вздрогнул, оба глядели друг на друга
"I told you this evening why you needed Shatov's blood," said Stavrogin, with flashing eyes. "It's the cement you want to bind your groups together with. You drove Shatov away cleverly just now. You knew very well that he wouldn't promise not to inform and he would have thought it mean to lie to you. But what do you want with me? What do you want with me? Ever since we met abroad you won't let me alone. The explanation you've given me so far was simply raving. Meanwhile you are driving at my giving Lebyadkin fifteen hundred roubles, so as to give Fedka an opportunity to murder him. I know that you think I want my wife murdered too. You think to tie my hands by this crime, and have me in your power. That's it, isn't it? What good will that be to you? What the devil do you want with me? Look at me. Once for all, am I the man for you? And let me alone."
— Я вам давеча сказал, для чего вам Шатова кровь нужна,— засверкал глазами Ставрогин.— Вы этою мазью ваши кучки слепить хотите. Сейчас вы отлично выгнали Шатова вы слишком знали, что он не сказал бы: «не донесу», а солгать пред вами почел бы низостью. Но я-то, я то для чего вам теперь понадобился? Вы ко мне пристаете почти что с заграницы. То, чем вы это объясняли мне до сих пор, один только бред. Меж тем вы клоните, чтоб я, отдав полторы тысячи Лебядкину, дал тем случай Федьке его зарезать. Я знаю, у вас мысль, что мне хочется зарезать заодно и жену. Связав меня преступлением, вы, конечно, думаете получить надо мною власть, ведь так? Для чего вам власть? На кой черт я вам понадобился? Раз навсегда рассмотрите ближе: ваш ли я человек, и оставьте меня в покое.
"Has Fedka been to you himself?" Verhovensky asked breathlessly.
— К вам Федька сам приходил? — одышливо проговорил Верховенский.
"Yes, he came. His price is fifteen hundred too.... But here; he'll repeat it himself. There he stands." Stavrogin stretched out his hand.
— Да, он приходил; его цена тоже полторы тысячи... Да вот он сам подтвердит, вон стоит...— протянул руку Ставрогин.
Pyotr Stepanovitch turned round quickly. A new figure, Fedka, wearing a sheep-skin coat, but without a cap, as though he were at home, stepped out of the darkness in the doorway. He stood there laughing and showing his even white teeth. His black eyes, with yellow whites, darted cautiously about the room watching the gentlemen. There was something he did not understand. He had evidently been just brought in by Kirillov, and his inquiring eyes turned to the latter. He stood in the doorway, but was unwilling to come into the room.
Петр Степанович быстро обернулся. На пороге, из темноты, выступила новая фигура — Федька, в полушубке, но без шапки, как дома. Он стоял и посмеивался, скаля свои ровные белые зубы. Черные с желтым отливом глаза его осторожно шмыгали по комнате, наблюдая господ. Он чего-то не понимал; его, очевидно, сейчас привел Кириллов, и к нему-то обращался его вопросительный взгляд; стоял он на пороге, но переходить в комнату не хотел.
"I suppose you got him ready here to listen to our bargaining, or that he may actually see the money in our hands. Is that it?" asked Stavrogin; and without waiting for an answer he walked out of the house. Verhovensky, almost frantic, overtook him at the gate.
— Он здесь у вас припасен, вероятно, чтобы слышать наш торг или видеть даже деньги в руках, ведь так? — спросил Ставрогин и, не дожидаясь ответа, пошел вон из дому. Верховенский нагнал его у ворот почти в сумасшествии.
"Stop! Not another step!" he cried, seizing him by the arm. Stavrogin tried to pull away his arm, but did not succeed. He was overcome with fury. Seizing Verhovensky by the hair with his left hand he flung him with all his might on the ground and went out at the gate. But he had not gone thirty paces before Verhovensky overtook him again.
— Стой! Ни шагу! — крикнул он, хватая его за локоть. Ставрогин рванул руку, но не вырвал. Бешенство овладело им: схватив Верховенского за волосы левою рукой, он бросил его изо всей силы об земь и вышел в ворота. Но он не прошел еще тридцати шагов, как тот опять нагнал его.
"Let us make it up; let us make it up!" he murmured in a spasmodic whisper.
— Помиримтесь, помиримтесь,— прошептал он ему судорожным шепотом.
Stavrogin shrugged his shoulders, but neither answered nor turned round.
Николай Всеволодович вскинул плечами, но не остановился и не оборотился.
"Listen. I will bring you Lizaveta Nikolaevna to-morrow; shall I? No? Why don't you answer? Tell me what you want. I'll do it. Listen. I'll let you have Shatov. Shall I?"
— Слушайте, я вам завтра же приведу Лизавету Николаевну, хотите? Нет? Что же вы не отвечаете? Скажите, чего вы хотите, я сделаю. Слушайте: я вам отдам Шатова, хотите?
"Then it's true that you meant to kill him?" cried Stavrogin.
— Стало быть, правда, что вы его убить положили? — вскричал Николай Всеволодович.
"What do you want with Shatov? What is he to you?" Pyotr Stepanovitch went on, gasping, speaking rapidly. He was in a frenzy, and kept running forward and seizing Stavrogin by the elbow, probably unaware of what he was doing. "Listen. I'll let you have him. Let's make it up. Your price is a very great one, but... Let's make it up!"
— Ну зачем вам Шатов? Зачем? — задыхающейся скороговоркой продолжал исступленный, поминутно забегая вперед и хватаясь за локоть Ставрогина, вероятно и не замечая того.— Слушайте: я вам отдам его, помиримтесь. Ваш счет велик, но... помиримтесь!
Stavrogin glanced at him at last, and was amazed. The eyes, the voice, were not the same as always, or as they had been in the room just now. What he saw was almost another face. The intonation of the voice was different. Verhovensky besought, implored. He was a man from whom what was most precious was being taken or had been taken, and who was still stunned by the shock.
Ставрогин взглянул на него наконец и был поражен. Это был не тот взгляд, не тот голос, как всегда или как сейчас там в комнате; он видел почти другое лицо. Интонация голоса была не та: Верховенский молил, упрашивал. Это был еще не опомнившийся человек, у которого отнимают или уже отняли самую драгоценную вещь.
"But what's the matter with you?" cried Stavrogin. The other did not answer, but ran after him and gazed at him with the same imploring but yet inflexible expression.
— Да что с вами? — вскричал Ставрогин. Тот не ответил, но бежал за ним и глядел на него прежним умоляющим, но в то же время и непреклонным взглядом.
"Let's make it up!" he whispered once more. "Listen. Like Fedka, I have a knife in my boot, but I'll make it up with you!"
— Помиримтесь! — прошептал он еще раз.— Слушайте, у меня в сапоге, как у Федьки, нож припасен, но я с вами помирюсь.
"But what do you want with me, damn you?" Stavrogin cried, with intense anger and amazement. "Is there some mystery about it? Am I a sort of talisman for you?"
— Да на что я вам, наконец, черт! — вскричал в решительном гневе и изумлении Ставрогин.— Тайна, что ль, тут какая? Что я вам за талисман достался?
"Listen. We are going to make a revolution," the other muttered rapidly, and almost in delirium. "You don't believe we shall make a revolution? We are going to make such an upheaval that everything will be uprooted from its foundation. Karmazinov is right that there is nothing to lay hold of. Karmazinov is very intelligent. Another ten such groups in different parts of Russia--and I am safe."
— Слушайте, мы сделаем смуту,— бормотал тот быстро к почти как в бреду.— Вы не верите, что мы сделаем смуту? Мы сделаем такую смуту, что всё поедет с основ. Кармазинов прав, что не за что ухватиться. Кармазинов очень умен. Всего только десять таких же кучек по России, и я неуловим.
"Groups of fools like that?" broke reluctantly from Stavrogin.
— Это таких же всё дураков,— нехотя вырвалось у Ставрогина.
"Oh, don't be so clever, Stavrogin; don't be so clever yourself. And you know you are by no means so intelligent that you need wish others to be. You are afraid, you have no faith. You are frightened at our doing things on such a scale. And why are they fools? They are not such fools. No one has a mind of his own nowadays. There are terribly few original minds nowadays. Virginsky is a pure-hearted man, ten times as pure as you or I; but never mind about him. Liputin is a rogue, but I know one point about him. Every rogue has some point in him.... Lyamshin is the only one who hasn't, but he is in my hands. A few more groups, and I should have money and passports everywhere; so much at least. Suppose it were only that? And safe places, so that they can search as they like. They might uproot one group but they'd stick at the next. We'll set things in a ferment.... Surely you don't think that we two are not enough?"
— О, будьте поглупее, Ставрогин, будьте поглупее сами! Знаете, вы вовсе ведь не так и умны, чтобы вам этого желать: вы боитесь, вы не верите, вас пугают размеры. И почему они дураки? Они не такие дураки; нынче у всякого ум не свой. Нынче ужасно мало особливых умов. Виргинский — это человек чистейший, чище таких, как мы, в десять раз; ну и пусть его, впрочем. Липутин мошенник, но я у него одну точку знаю. Нет мошенника, у которого бы не было своей точки. Один Лямшин безо всякой точки, зато у меня в руках. Еще несколько таких кучек, и у меня повсеместно паспорты и деньги, хотя бы это? Хотя бы это одно? И сохранные места, и пусть ищут. Одну кучку вырвут, а на другой сядут. Мы пустим смуту... Неужто вы не верите, что нас двоих совершенно достаточно?
"Take Shigalov, and let me alone...."
— Возьмите Шигалева, а меня бросьте в покое...
"Shigalov is a man of genius! Do you know he is a genius like Fourier, but bolder than Fourier; stronger. I'll look after him. He's discovered 'equality'!"
— Шигалев гениальный человек! Знаете ли, что это гений вроде Фурье; но смелее Фурье, но сильнее Фурье; я им займусь. Он выдумал «равенство»!
"He is in a fever; he is raving; something very queer has happened to him," thought Stavrogin, looking at him once more. Both walked on without stopping.
«С ним лихорадка, и он бредит; с ним что-то случилось очень особенное»,— посмотрел на него еще раз Ставрогин. Оба шли, не останавливаясь.
"He's written a good thing in that manuscript," Verhovensky went on. "He suggests a system of spying. Every member of the society spies on the others, and it's his duty to inform against them. Every one belongs to all and all to every one. All are slaves and equal in their slavery. In extreme cases he advocates slander and murder, but the great thing about it is equality. To begin with, the level of education, science, and talents is lowered. A high level of education and science is only possible for great intellects, and they are not wanted. The great intellects have always seized the power and been despots. Great intellects cannot help being despots and they've always done more harm than good. They will be banished or put to death. Cicero will have his tongue cut out, Copernicus will have his eyes put out, Shakespeare will be stoned--that's Shigalovism. Slaves are bound to be equal. There has never been either freedom or equality without despotism, but in the herd there is bound to be equality, and that's Shigalovism! Ha ha ha! Do you think it strange? I am for Shigalovism."
— У него хорошо в тетради,— продолжал Верховенский,— у него шпионство. У него каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносом. Каждый принадлежит всем, а все каждому. Все рабы и в рабстве равны. В крайних случаях клевета и убийство, а главное — равенство. Первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень наук и талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей! Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами. Высшие способности не могут не быть деспотами и всегда развращали более, чем приносили пользы; их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями — вот шигалевщина! Рабы должны быть равны: без деспотизма еще не бывало ни свободы, ни равенства, но в стаде должно быть равенство, и вот шигалевщина! Ха-ха-ха, вам странно? Я за шигалевщину!
Stavrogin tried to quicken his pace, and to reach home as soon as possible. "If this fellow is drunk, where did he manage to get drunk?" crossed his mind. "Can it be the brandy?"
Ставрогин старался ускорить шаг и добраться поскорее домой. «Если этот человек пьян, то где же он успел напиться,— приходило ему на ум.— Неужели коньяк?».
"Listen, Stavrogin. To level the mountains is a fine idea, not an absurd one. I am for Shigalov. Down with culture. We've had enough science! Without science we have material enough to go on for a thousand years, but one must have discipline. The one thing wanting in the world is discipline. The thirst for culture is an aristocratic thirst. The moment you have family ties or love you get the desire for property. We will destroy that desire; we'll make use of drunkenness, slander, spying; we'll make use of incredible corruption; we'll stifle every genius in its infancy. We'll reduce all to a common denominator! Complete equality! 'We've learned a trade, and we are honest men; we need nothing more,' that was an answer given by English working-men recently. Only the necessary is necessary, that's the motto of the whole world henceforward. But it needs a shock. That's for us, the directors, to look after. Slaves must have directors. Absolute submission, absolute loss of individuality, but once in thirty years Shigalov would let them have a shock and they would all suddenly begin eating one another up, to a certain point, simply as a precaution against boredom. Boredom is an aristocratic sensation. The Shigalovians will have no desires. Desire and suffering are our lot, but Shigalovism is for the slaves."
— Слушайте, Ставрогин: горы сравнять — хорошая мысль, не смешная. Я за Шигалева! Не надо образования, довольно науки! И без науки хватит материалу на тысячу лет, но надо устроиться послушанию. В мире одного только недостает: послушания. Жажда образования есть уже жажда аристократическая. Чуть-чуть семейство или любовь, вот уже и желание собственности. Мы уморим желание: мы пустим пьянство, сплетни, донос; мы пустим неслыханный разврат; мы всякого гения потушим в младенчестве. Всё к одному знаменателю, полное равенство. «Мы научились ремеслу, и мы честные люди, нам не надо ничего другого» — вот недавний ответ английских рабочих. Необходимо лишь необходимое — вот девиз земного шара отселе. Но нужна и судорога; об этом позаботимся мы, правители. У рабов должны быть правители. Полное послушание, полная безличность, но раз в тридцать лет Шигалев пускает и судорогу, и все вдруг начинают поедать друг друга, до известной черты, единственно чтобы не было скучно. Скука есть ощущение аристократическое; в шигалевщине не будет желаний. Желание и страдание для нас, а для рабов шигалевщина.
"You exclude yourself?" Stavrogin broke in again.
— Себя вы исключаете? — сорвалось опять у Ставрогина.
"You, too. Do you know, I have thought of giving up the world to the Pope. Let him come forth, on foot, and barefoot, and show himself to the rabble, saying, 'See what they have brought me to!' and they will all rush after him, even the troops. The Pope at the head, with us round him, and below us--Shigalovism. All that's needed is that the Internationale should come to an agreement with the Pope; so it will. And the old chap will agree at once. There's nothing else he can do. Remember my words! Ha ha! Is it stupid? Tell me, is it stupid or not?"
— И вас. Знаете ли, я думал отдать мир папе. Пусть он выйдет пеш и бос и покажется черни: «Вот, дескать, до чего меня довели!» — и всё повалит за ним, даже войско. Папа вверху, мы кругом, а под нами шигалевщина. Надо только, чтобы с папой Internationale согласилась; так и будет. А старикашка согласится мигом. Да другого ему и выхода нет, вот помяните мое слово, ха-ха-ха, глупо? Говорите, глупо или нет?
"That's enough!" Stavrogin muttered with vexation.
— Довольно,— пробормотал Ставрогин с досадой.
"Enough! Listen. I've given up the Pope! Damn Shigalovism! Damn the Pope! We must have something more everyday. Not Shigalovism, for Shigalovism is a rare specimen of the jeweller's art. It's an ideal; it's in the future. Shigalov is an artist and a fool like every philanthropist. We need coarse work, and Shigalov despises coarse work. Listen. The Pope shall be for the west, and you shall be for us, you shall be for us!"
— Довольно! Слушайте, я бросил папу! К черту шигалевщину! К черту папу! Нужно злобу дня, а не шигалевщину, потому что шигалевщина ювелирская вещь. Это идеал, это в будущем. Шигалев ювелир и глуп, как всякий филантроп. Нужна черная работа, а Шигалев презирает черную работу. Слушайте: папа будет на Западе, а у нас, у нас будете вы!
"Let me alone, you drunken fellow!" muttered Stavrogin, and he quickened his pace.
— Отстаньте от меня, пьяный человек! — пробормотал Ставрогин и ускорил шаг.
"Stavrogin, you are beautiful," cried Pyotr Stepanovitch, almost ecstatically. "Do you know that you are beautiful! What's the most precious thing about you is that you sometimes don't know it. Oh, I've studied you! I often watch you on the sly! There's a lot of simpleheartedness and naïveté about you still. Do you know that? There still is, there is! You must be suffering and suffering genuinely from that simple-heartedness. I love beauty. I am a nihilist, but I love beauty. Are nihilists incapable of loving beauty? It's only idols they dislike, but I love an idol. You are my idol! You injure no one, and every one hates you. You treat every one as an equal, and yet every one is afraid of you--that's good. Nobody would slap you on the shoulder. You are an awful aristocrat. An aristocrat is irresistible when he goes in for democracy! To sacrifice life, your own or another's is nothing to you. You are just the man that's needed. It's just such a man as you that I need. I know no one but you. You are the leader, you are the sun and I am your worm."
— Ставрогин, вы красавец! — вскричал Петр Степанович почти в упоении.— Знаете ли, что вы красавец! В вас всего дороже то, что вы иногда про это не знаете. О, я вас изучил! Я на вас часто сбоку, из угла гляжу! В вас даже есть простодушие и наивность, знаете ли вы это? Еще есть, есть! Вы, должно быть, страдаете, и страдаете искренно, от того простодушия. Я люблю красоту. Я нигилист, но люблю красоту. Разве нигилисты красоту не любят? Они только идолов не любят, ну а я люблю идола! Вы мой идол! Вы никого не оскорбляете, и вас все ненавидят; вы смотрите всем ровней, и вас все боятся, это хорошо. К вам никто не подойдет вас потрепать по плечу. Вы ужасный аристократ. Аристократ, когда идет в демократию, обаятелен! Вам ничего не значит пожертовать жизнью, и своею и чужою. Вы именно таков, какого надо. Мне, мне именно такого надо, как вы. Я ни кого, кроме вас, не знаю. Вы предводитель, вы солнце, а я ваш червяк...
He suddenly kissed his hand. A shiver ran down Stavrogin's spine, and he pulled away his hand in dismay. They stood still.
Он вдруг поцеловал у него руку. Холод прошел по спине Ставрогина, и он в испуге вырвал свою руку. Они остановились.
"Madman!" whispered Stavrogin.
— Помешанный! — прошептал Ставрогин.
"Perhaps I am raving; perhaps I am raving," Pyotr Stepanovitch assented, speaking rapidly. "But I've thought of the first step! Shigalov would never have thought of it. There are lots of Shigalovs, but only one man, one man in Russia has hit on the first step and knows how to take it. And I am that man! Why do you look at me? I need you, you; without you I am nothing. Without you I am a fly, a bottled idea; Columbus without America."
— Может, и брежу, может, и брежу! — подхватил тот скороговоркой,— но я выдумал первый шаг. Никогда Шигалеву не выдумать первый шаг. Много Шигалевых! Но один, один только человек в России изобрел первый шаг и знает, как его сделать. Этот человек я. Что вы глядите на меня? Мне вы, вы надобны, без вас я нуль. Без вас я муха, идея в стклянке, Колумб без Америки.
Stavrogin stood still and looked intently into his wild eyes.
Ставрогин стоял и пристально глядел в его безумные глаза.
"Listen. First of all we'll make an upheaval," Verhovensky went on in desperate haste, continually clutching at Stavrogin's left sleeve. "I've already told you. We shall penetrate to the peasantry. Do you know that we are tremendously powerful already? Our party does not consist only of those who commit murder and arson, fire off pistols in the traditional fashion, or bite colonels. They are only a hindrance. I don't accept anything without discipline. I am a scoundrel, of course, and not a socialist. Ha ha! Listen. I've reckoned them all up: a teacher who laughs with children at their God and at their cradle is on our side. The lawyer who defends an educated murderer because he is more cultured than his victims and could not help murdering them to get money is one of us. The schoolboys who murder a peasant for the sake of sensation are ours. The juries who acquit every criminal are ours. The prosecutor who trembles at a trial for fear he should not seem advanced enough is ours, ours. Among officials and literary men we have lots, lots, and they don't know it themselves. On the other hand, the docility of schoolboys and fools has reached an extreme pitch; the schoolmasters are bitter and bilious. On all sides we see vanity puffed up out of all proportion; brutal, monstrous appetites.... Do you know how many we shall catch by little, ready-made ideas? When I left Russia, Littre's dictum that crime is insanity was all the rage; I come back and I find that crime is no longer insanity, but simply common sense, almost a duty; anyway, a gallant protest. 'How can we expect a cultured man not to commit a murder, if he is in need of money.' But these are only the first fruits. The Russian God has already been vanquished by cheap vodka. The peasants are drunk, the mothers are drunk, the children are drunk, the churches are empty, and in the peasant courts one hears, 'Two hundred lashes or stand us a bucket of vodka.' Oh, this generation has only to grow up. It's only a pity we can't afford to wait, or we might have let them get a bit more tipsy! Ah, what a pity there's no proletariat! But there will be, there will be; we are going that way...."
— Слушайте, мы сначала пустим смуту,— торопился ужасно Верховенский, поминутно схватывая Ставрогина за левый рукав.— Я уже вам говорил: мы проникнем в самый народ. Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? Наши не те только, которые режут и жгут да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают. Я без дисциплины ничего не понимаю. Я ведь мошенник, а не социалист, ха-ха! Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают! С другой стороны, послушание школьников и дурачков достигло высшей черты; у наставников раздавлен пузырь с желчью; везде тщеславие размеров непомерных, аппетит зверский, неслыханный... Знаете ли, знаете ли, сколько мы одними готовыми идейками возьмем? Я поехал — свирепствовал тезис Littré, что преступление есть помешательство; приезжаю — и уже преступление не помешательство, а именно здравый-то смысл и есть, почти долг, по крайней мере благородный протест. «Ну как развитому убийце не убить, если ему денег надо!». Но это лишь ягодки. Русский бог уже спасовал пред «дешевкой». Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты, а на судах: «двести розог, или тащи ведро». О, дайте взрасти поколению! Жаль только, что некогда ждать, а то пусть бы они еще попьянее стали! Ах, как жаль, что нет пролетариев! Но будут, будут, к этому идет...
"It's a pity, too, that we've grown greater fools," muttered Stavrogin, moving forward as before. "Listen. I've seen a child of six years old leading home his drunken mother, whilst she swore at him with foul words. Do you suppose I am glad of that? When it's in our hands, maybe we'll mend things... if need be, we'll drive them for forty years into the wilderness.... But one or two generations of vice are essential now; monstrous, abject vice by which a man is transformed into a loathsome, cruel, egoistic reptile. That's what we need! And what's more, a little 'fresh blood' that we may get accustomed to it. Why are you laughing? I am not contradicting myself. I am only contradicting the philanthropists and Shigalovism, not myself! I am a scoundrel, not a socialist. Ha ha ha! I'm only sorry there's no time. I promised Karmazinov to begin in May, and to make an end by October. Is that too soon? Ha ha! Do you know what, Stavrogin? Though the Russian people use foul language, there's nothing cynical about them so far. Do you know the serfs had more self-respect than Karmazinov? Though they were beaten they always preserved their gods, which is more than Karmazinov's done."
— Жаль тоже, что мы поглупели,— пробормотал Ставрогин и двинулся прежнею дорогой. — Слушайте, я сам видел ребенка шести лет, который вел домой пьяную мать, а та его ругала скверными словами. Вы думаете, я этому рад? Когда в наши руки попадет, мы, пожалуй, и вылечим... если потребуется, мы на сорок лет в пустыню выгоним... Но одно или два поколения разврата теперь необходимо; разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь,— вот чего надо! А тут еще «свеженькой кровушки», чтоб попривык. Чего вы смеетесь? Я себе не противоречу. Я только филантропам и шигалевщине противоречу, а не себе. Я мошенник, а не социалист. Ха-ха-ха! Жаль только, что времени мало. Я Кармазинову обещал в мае начать, а к Покрову кончить. Скоро? Ха-ха! Знаете ли, что я вам скажу, Ставрогин: в русском народе до сих пор не было цинизма, хоть он и ругался скверными словами. Знаете ли, что этот раб крепостной больше себя уважал, чем Кармазинов себя? Его драли, а он своих богов отстоял, а Кармазинов не отстоял.
"Well, Verhovensky, this is the first time I've heard you talk, and I listen with amazement," observed Stavrogin. "So you are really not a socialist, then, but some sort of... ambitious politician?"
— Ну, Верховенский, я в первый раз слушаю вас, и слушаю с изумлением,— промолвил Николай Всеволодович,— вы, стало быть, и впрямь не социалист, а какой-нибудь политический... честолюбец?
"A scoundrel, a scoundrel! You are wondering what I am. I'll tell you what I am directly, that's what I am leading up to. It was not for nothing that I kissed your hand. But the people must believe that we know what we are after, while the other side do nothing but 'brandish their cudgels and beat their own followers.' Ah, if we only had more time! That's the only trouble, we have no time. We will proclaim destruction.... Why is it, why is it that idea has such a fascination. But we must have a little exercise; we must. We'll set fires going.... We'll set legends going. Every scurvy 'group' will be of use. Out of those very groups I'll pick you out fellows so keen they'll not shrink from shooting, and be grateful for the honour of a job, too. Well, and there will be an upheaval! There's going to be such an upset as the world has never seen before.... Russia will be overwhelmed with darkness, the earth will weep for its old gods.... Well, then we shall bring forward... whom?"
— Мошенник, мошенник. Вас заботит, кто я такой? Я вам скажу сейчас, кто я такой, к тому и веду. Недаром же я у вас руку поцеловал. Но надо, чтоб и народ уверовал, что мы знаем, чего хотим, а что те только «машут дубиной и бьют по своим». Эх, кабы время! Одна беда — времени нет. Мы провозгласим разрушение... почему, почему, опять-таки, эта идейка так обаятельна! Но надо, надо косточки поразмять. Мы пустим пожары... Мы пустим легенды... Тут каждая шелудивая «кучка» пригодится. Я вам в этих же самых кучках таких охотников отыщу, что на всякий выстрел пойдут да еще за честь благодарны останутся. Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал... Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам... Ну-с, тут-то мы и пустим... Кого?
"Ivan the Tsarevitch."
— Ивана-Царевича.
"Ivan the Tsarevitch. You! You!"
— Ивана-Царевича; вас, вас!
Stavrogin thought a minute.
Ставрогин подумал с минуту.
"A pretender?" he asked suddenly, looking with intense surprise at his frantic companion. "Ah! so that's your plan at last!"
— Самозванца? — вдруг спросил он, в глубоком удивлении смотря на исступленного.— Э! так вот наконец ваш план.
"We shall say that he is 'in hiding,'" Verhovensky said softly, in a sort of tender whisper, as though he really were drunk indeed. "Do you know the magic of that phrase, 'he is in hiding'? But he will appear, he will appear. We'll set a legend going better than the Skoptsis'. He exists, but no one has seen him. Oh, what a legend one can set going! And the great thing is it will be a new force at work! And we need that; that's what they are crying for. What can Socialism do: it's destroyed the old forces but hasn't brought in any new. But in this we have a force, and what a force! Incredible. We only need one lever to lift up the earth. Everything will rise up!"
— Мы скажем, что он «скрывается»,— тихо, каким-то любовным шепотом проговорил Верховенский, в самом деле как будто пьяный.— Знаете ли вы, что значит это словцо: «Он скрывается»? Но он явится, явится. Мы пустим легенду получше, чем у скопцов. Он есть, но никто не видал его. О, какую легенду можно пустить! А главное — новая сила идет. А ее-то и надо, по ней-то и плачут. Ну что в социализме: старые силы разрушил, а новых не внес. А тут сила, да еще какая, неслыханная! Нам ведь только на раз рычаг, чтобы землю поднять. Всё подымется!
"Then have you been seriously reckoning on me?" Stavrogin said with a malicious smile.
— Так это вы серьезно на меня рассчитывали? — усмехнулся злобно Ставрогин.
"Why do you laugh, and so spitefully? Don't frighten me. I am like a little child now. I can be frightened to death by one smile like that. Listen. I'll let no one see you, no one. So it must be. He exists, but no one has seen him; he is in hiding. And do you know, one might show you, to one out of a hundred-thousand, for instance. And the rumour will spread over all the land, 'We've seen him, we've seen him.' "Ivan Filipovitch the God of Sabaoth,* has been seen, too, when he ascended into heaven in his chariot in the sight of men. They saw him with their own eyes. And you are not an Ivan Filipovitch. You are beautiful and proud as a God; you are seeking nothing for yourself, with the halo of a victim round you, 'in hiding.' The great thing is the legend. You'll conquer them, you'll have only to look, and you will conquer them. He is 'in hiding,' and will come forth bringing a new truth. And, meanwhile, we'll pass two or three judgments as wise as Solomon's. The groups, you know, the quintets--we've no need of newspapers. If out of ten thousand petitions only one is granted, all would come with petitions. In every parish, every peasant will know that there is somewhere a hollow tree where petitions are to be put. And the whole land will resound with the cry, 'A new just law is to come,' and the sea will be troubled and the whole gimcrack show will fall to the ground, and then we shall consider how to build up an edifice of stone. For the first time! We are going to build it, we, and only we!"
— Чего вы смеетесь, и так злобно? Не пугайте меня. Я теперь как ребенок, меня можно до смерти испугать одною вот такою улыбкой. Слушайте, я вас никому не покажу, никому: так надо. Он есть, но никто не видал его, он скрывается. А знаете, что можно даже и показать из ста тысяч одному, например. И пойдет по всей земле: «Видели, видели». И Ивана Филипповича бога Саваофа видели, как он в колеснице на небо вознесся пред людьми, «собственными» глазами видели. А вы не Иван Филиппович; вы красавец, гордый, как бог, ничего для себя не ищущий, с ореолом жертвы, «скрывающийся». Главное, легенду! Вы их победите, взглянете и победите. Новую правду несет и «скрывается». А тут мы два-три соломоновских приговора пустим. Кучки-то, пятерки-то — газет не надо! Если из десяти тысяч одну только просьбу удовлетворить, то все пойдут с просьбами. В каждой волости каждый мужик будет знать, что есть, дескать, где-то такое дупло, куда просьбы опускать указано. И застонет стоном земля: «Новый правый закон идет», и взволнуется море, и рухнет балаган, и тогда подумаем, как бы поставить строение каменное. В первый раз! Строить мы будем, мы, одни мы!
* The reference is to the legend current in the sect of Flagellants.--Translator's note. "Madness," said Stavrogin.
— Неистовство! — проговорил Ставрогин.
"Why, why don't you want it? Are you afraid? That's why I caught at you, because you are afraid of nothing. Is it unreasonable? But you see, so far I am Columbus without America. Would Columbus without America seem reasonable?"
— Почему, почему вы не хотите? Боитесь? Ведь я потому и схватился за вас, что вы ничего не боитесь. Неразумно, что ли? Да ведь я пока еще Колумб без Америки; разве Колумб без Америки разумен?
Stavrogin did not speak. Meanwhile they had reached the house and stopped at the entrance.
Ставрогин молчал. Меж тем пришли к самому дому и остановились у подъезда.
"Listen," Verhovensky bent down to his ear. "I'll do it for you without the money. I'll settle Marya Timofyevna to-morrow!... Without the money, and to-morrow I'll bring you Liza. Will you have Liza to-morrow?"
— Слушайте,— наклонился к его уху Верховенский,— я вам без денег; я кончу завтра с Марьей Тимофеевной... без денег, и завтра же приведу к вам Лизу. Хотите Лизу, завтра же?
"Is he really mad?" Stavrogin wondered smiling. The front door was opened.
«Что он, вправду помешался?» — улыбнулся Ставрогин. Двери крыльца отворились.
"Stavrogin--is America ours?" said Verhovensky, seizing his hand for the last time.
— Ставрогин, наша Америка? — схватил в последний паз его за руку Верховенский.
"What for?" said Nikolay Vsyevolodovitch, gravely and sternly.
— Зачем? — серьезно и строго проговорил Николай Всеволодович.
"You don't care, I knew that!" cried Verhovensky in an access of furious anger. "You are lying, you miserable, profligate, perverted, little aristocrat! I don't believe you, you've the appetite of a wolf!... Understand that you've cost me such a price, I can't give you up now! There's no one on earth but you! I invented you abroad; I invented it all, looking at you. If I hadn't watched you from my corner, nothing of all this would have entered my head!"
— Охоты нет, так я и знал! — вскричал тот в порыве неистовой злобы.— Врете вы, дрянной, блудливый, изломанный барчонок, не верю, аппетит у вас волчий!.. Поймите же, что ваш счет теперь слишком велик, и не могу же я от вас отказаться! Нет на земле иного, как вы! Я вас с заграницы выдумал; выдумал, на вас же глядя. Если бы не глядел я на вас из угла, не пришло бы мне ничего в голову!..
Stavrogin went up the steps without answering.
Ставрогин, не отвечая, пошел вверх по лестнице.
"Stavrogin!" Verhovensky called after him, "I give you a day... two, then... three, then; more than three I can't--and then you're to answer!"
— Ставрогин! — крикнул ему вслед Верховенский,— даю вам день... ну два... ну три; больше трех не могу а там — ваш ответ!