Our prince travelled for over three years, so that he was almost forgotten in the town. We learned from Stepan Trofimovitch that he had travelled all over Europe, that he had even been in Egypt and had visited Jerusalem, and then had joined some scientific expedition to Iceland, and he actually did go to Iceland. It was reported too that he had spent one winter attending lectures in a German university. He did not write often to his mother, twice a year, or even less, but Varvara Petrovna was not angry or offended at this. She accepted submissively and without repining the relations that had been established once for all between her son and herself. She fretted for her "Nicolas" and dreamed of him continually. She kept her dreams and lamentations to herself. She seemed to have become less intimate even with Stepan Trofimovitch. She was forming secret projects, and seemed to have become more careful about money than ever. She was more than ever given to saving money and being angry at Stepan Trofimovitch's losses at cards.
Наш принц путешествовал три года с лишком, так что в городе почти о нем позабыли. Нам же известно было чрез Степана Трофимовича, что он изъездил всю Европу, был даже в Египте и заезжал в Иерусалим; потом примазался где-то к какой-то ученой экспедиции в Исландию и действительно побывал в Исландии. Передавали тоже, что он одну зиму слушал лекции в одном немецком университете. Он мало писал к матери — раз в полгода и даже реже; но Варвара Петровна не сердилась и не обижалась. Раз установившиеся отношения с сыном она приняла безропотно и с покорностию, но, уж конечно, каждый день во все эти три года беспокоилась, тосковала и мечтала о своем Nicolas непрерывно. Ни мечтаний, ни жалоб своих не сообщала никому. Даже от Степана Трофимовича, по-видимому, несколько отдалилась. Она создавала какие-то планы про себя и, кажется, сделалась еще скупее, чем прежде, и еще пуще стала копить и сердиться за карточные проигрыши Степана Трофимовича.
At last, in the April of this year, she received a letter from Paris from Praskovya Ivanovna Drozdov, the widow of the general and the friend of Varvara Petrovna's childhood. Praskovya Ivanovna, whom Varvara Petrovna had not seen or corresponded with for eight years, wrote, informing her that Nikolay Vsyevolodovitch had become very intimate with them and a great friend of her only daughter, Liza, and that he was intending to accompany them to Switzerland, to Verney-Montreux, though in the household of Count K. (a very influential personage in Petersburg), who was now staying in Paris. He was received like a son of the family, so that he almost lived at the count's. The letter was brief, and the object of it was perfectly clear, though it contained only a plain statement of the above-mentioned facts without drawing any inferences from them. Varvara Petrovna did not pause long to consider; she made up her mind instantly, made her preparations, and taking with her her protégée, Dasha (Shatov's sister), she set off in the middle of April for Paris, and from there went on to Switzerland. She returned in July, alone, leaving Dasha with the Drozdovs. She brought us the news that the Drozdovs themselves had promised to arrive among us by the end of August.
Наконец в апреле нынешнего года она получила письмо из Парижа, от генеральши Прасковьи Ивановны Дроздовой, подруги своего детства. В письме своем Прасковья Ивановна,— с которою Варвара Петровна не видалась и не переписывалась лет уже восемь,— уведомляла ее, что Николай Всеволодович коротко сошелся с их домом и подружился с Лизой (единственною ее дочерью) и намерен сопровождать их летом в Швейцарию, в Vernex-Montreux, несмотря на то что в семейства графа К... (весьма влиятельного в Петербурге лица), пребывающего теперь в Париже, принят как родной сын, так что почти живет у графа. Письмо было краткое и обнаруживало ясно свою цель, хотя кроме вышеозначенных фактов никаких выводов не заключало. Варвара Петровна долго не думала, мигом решилась и собралась, захватила с собою свою воспитанницу Дашу (сестру Шатова) и в половине апреля покатила в Париж и потом в Швейцарию. Воротилась она в июле одна, оставив Дашу у Дроздовых; сами же Дроздовы, по привезенному ею известию, обещали явиться к нам в конце августа.
The Drozdovs, too, were landowners of our province, but the official duties of General Ivan Ivanovitch Drozdov (who had been a friend of Varvara Petrovna's and a colleague of her husband's) had always prevented them from visiting their magnificent estate. On the death of the general, which had taken place the year before, the inconsolable widow had gone abroad with her daughter, partly in order to try the grape-cure which she proposed to carry out at Verney-Montreux during the latter half of the summer. On their return to Russia they intended to settle in our province for good. She had a large house in the town which had stood empty for many years with the windows nailed up. They were wealthy people. Praskovya Ivanovna had been, in her first marriage, a Madame Tushin, and like her school-friend, Varvara Petrovna, was the daughter of a government contractor of the old school, and she too had been an heiress at her marriage. Tushin, a retired cavalry captain, was also a man of means, and of some ability. At his death he left a snug fortune to his only daughter Liza, a child of seven. Now that Lizaveta Nikolaevna was twenty-two her private fortune might confidently be reckoned at 200,000 roubles, to say nothing of the property--which was bound to come to her at the death of her mother, who had no children by her second marriage. Varvara Petrovna seemed to be very well satisfied with her expedition. In her own opinion she had succeeded in coming to a satisfactory understanding with Praskovya Ivanovna, and immediately on her arrival she confided everything to Stepan Trofimovitch. She was positively effusive with him as she had not been for a very long time.
Дроздовы были тоже помещики нашей губернии, но служба генерала Ивана Ивановича (бывшего приятеля Варвары Петровны и сослуживца ее мужа) постоянно мешала им навестить когда-нибудь их великолепное поместье. По смерти же генерала, приключившейся в прошлом году, неутешная Прасковья Ивановна отправилась с дочерью за границу, между прочим и с намерением употребить виноградное лечение, которое и располагала совершить в Vernex-Montreux во вторую половину лета. По возвращении же в отечество намеревалась поселиться в нашей губернии навсегда. В городе у нее был большой дом, много уже лет стоявший пустым, с заколоченными окнами. Люди были богатые. Прасковья Ивановна, в первом супружестве госпожа Тушина, была, как и пансионская подруга ее Варвара Петровна, тоже дочерью откупщика прошедшего времени и тоже вышла замуж с большим приданым. Отставной штаб-ротмистр Тушин и сам был человек со средствами и с некоторыми способностями. Умирая, он завещал своей семилетней и единственной дочери Лизе хороший капитал. Теперь, когда Лизавете Николаевне было уже около двадцати двух лет, за нею смело можно было считать до двухсот тысяч рублей одних ее собственных денег, не говоря уже о состоянии, которое должно было ей достаться со временем после матери, не имевшей детей во втором супружестве. Варвара Петровна была, по-видимому, весьма довольна своею поездкой. По ее мнению, она успела сговориться с Прасковьей Ивановной удовлетворительно и тотчас же по приезде сообщила всё Степану Трофимовичу; даже была с ним весьма экспансивна, что давно уже с нею не случалось.
"Hurrah!" cried Stepan Trofimovitch, and snapped his fingers.
— Ура! — вскричал Степан Трофимович и прищелкнул пальцами.
He was in a perfect rapture, especially as he had spent the whole time of his friend's absence in extreme dejection. On setting off she had not even taken leave of him properly, and had said nothing of her plan to "that old woman," dreading, perhaps, that he might chatter about it. She was cross with him at the time on account of a considerable gambling debt which she had suddenly discovered. But before she left Switzerland she had felt that on her return she must make up for it to her forsaken friend, especially as she had treated him very curtly for a long time past. Her abrupt and mysterious departure had made a profound and poignant impression on the timid heart of Stepan Trofimovitch, and to make matters worse he was beset with other difficulties at the same time. He was worried by a very considerable money obligation, which had weighed upon him for a long time and which he could never hope to meet without Varvara Petrovna's assistance. Moreover, in the May of this year, the term of office of our mild and gentle Ivan Ossipovitch came to an end. He was superseded under rather unpleasant circumstances. Then, while Varvara Petrovna was still away, there followed the arrival of our new governor, Andrey Antonovitch von Lembke, and with that a change began at once to be perceptible in the attitude of almost the whole of our provincial society towards Varvara Petrovna, and consequently towards Stepan Trofimovitch. He had already had time anyway to make some disagreeable though valuable observations, and seemed very apprehensive alone without Varvara Petrovna. He had an agitating suspicion that he had already been mentioned to the governor as a dangerous man. He knew for a fact that some of our ladies meant to give up calling on Varvara Petrovna. Of our governor's wife (who was only expected to arrive in the autumn) it was reported that though she was, so it was heard, proud, she was a real aristocrat, and "not like that poor Varvara Petrovna." Everybody seemed to know for a fact, and in the greatest detail, that our governor's wife and Varvara Petrovna had met already in society and had parted enemies, so that the mere mention of Madame von Lembke's name would, it was said, make a painful impression on Varvara Petrovna. The confident and triumphant air of Varvara Petrovna, the contemptuous indifference with which she heard of the opinions of our provincial ladies and the agitation in local society, revived the flagging spirits of Stepan Trofimovitch and cheered him up at once. With peculiar, gleefully-obsequious humour, he was beginning to describe the new governor's arrival.
Он был в полном восторге, тем более что всё время разлуки с своим другом провел в крайнем унынии. Уезжая за границу, она даже с ним не простилась как следует и ничего не сообщила из своих планов «этой бабе», опасаясь, может быть, чтоб он чего не разболтал. Она сердилась на него тогда за значительный карточный проигрыш, внезапно обнаружившийся. Но еще в Швейцарии почувствовала сердцем своим, что брошенного друга надо по возвращении вознаградить, тем более что давно уже сурово с ним обходилась. Быстрая и таинственная разлука поразила и истерзала робкое сердце Степана Трофимовича, и, как нарочно, разом подошли и другие недоумения. Его мучило одно весьма значительное и давнишнее денежное обязательство, которое без помощи Варвары Петровны никак не могло быть удовлетворено. Кроме того, в мае нынешнего года окончилось наконец губернаторствование нашего доброго, мягкого Ивана Осиповича; его сменили, и даже с неприятностями. Затем, в отсутствие Варвары Петровны, произошел и въезд нашего нового начальника, Андрея Антоновича фон Лембке; вместе с тем тотчас же началось и заметное изменение в отношениях почти всего нашего губернского общества к Варваре Петровне, а стало быть, и к Степану Трофимовичу. По крайней мере он уже успел собрать несколько неприятных, хотя и драгоценных наблюдений и, кажется, очень оробел один без Варвары Петровны. Он с волнением подозревал, что о нем уже донесли новому губернатору, как о человеке опасном. Он узнал положительно, что некоторые из наших дам намеревались прекратить к Варваре Петровне визиты. О будущей губернаторше (которую ждали у нас только к осеки) повторяли, что она хотя, слышно, и гордячка, но зато уже настоящая аристократка, а не то что «какая-нибудь наша несчастная Варвара Петровна». Всем откудова-то было достоверно известно с подробностями, что новая губернаторша к Варвара Петровна уже встречались некогда в свете и расстались враждебно, так что одно уже напоминание о госпоже фон Лембке производит будто бы на Варвару Петровну впечатление болезненное. Бодрый и победоносный вид Варвары Петровны, презрительное равнодушие, с которым она выслушала о мнениях наших дам и о волнении общества, воскресили упавший дух робевшего Степана Трофимовича и мигом развеселили его. С особенным, радостно-угодливым юмором стал было он ей расписывать про въезд нового губернатора.
"You are no doubt aware, excellente amie," he said, jauntily and coquettishly drawling his words, "what is meant by a Russian administrator, speaking generally, and what is meant by a new Russian administrator, that is the newly-baked, newly-established... ces interminables mots Russes! But I don't think you can know in practice what is meant by administrative ardour, and what sort of thing that is."
— Вам, excellente amie, без всякого сомнения известно,— говорил он, кокетничая и щегольски растягивая слова, — что такое значит русский администратор, говоря вообще, и что значит русский администратор внове, то есть нововыпеченный, новопоставленный... Ces interminables mots russes!... Но вряд ли могли вы узнать практически, что такое значит административный восторг и какая именно это штука?
"Administrative ardour? I don't know what that is."
— Административный восторг? Не знаю, что такое.
"Well... Vous savez chez nous... En un mot, set the most insignificant nonentity to sell miserable tickets at a railway station, and the nonentity will at once feel privileged to look down on you like a Jupiter, pour montrer son pouvoir when you go to take a ticket. 'Now then,' he says, 'I shall show you my power'... and in them it comes to a genuine, administrative ardour. En un mot, I've read that some verger in one of our Russian churches abroad--mais c'est très curieux--drove, literally drove a distinguished English family, les dames charmantes, out of the church before the beginning of the Lenten service... vous savez ces chants et le livre de Job... on the simple pretext that 'foreigners are not allowed to loaf about a Russian church, and that they must come at the time fixed....' And he sent them into fainting fits.... That verger was suffering from an attack of administrative ardour, et il a montré son pouvoir."
— То есть... Vous savez, chez nous... En un mot, поставьте какую-нибудь самую последнюю ничтожность у продажи каких-нибудь дрянных билетов на железную дорогу, и эта ничтожность тотчас же сочтет себя вправе смотреть на вас Юпитером, когда вы пойдете взять билет, pour vous montrer son pouvoir. «Дай-ка, дескать, я покажу над тобою мою власть...». И это в них до административного восторга доходит... En un mot, я вот прочел, что какой-то дьячок в одной из наших заграничных церквей,— mais s’est très curieux — выгнал, то есть выгнал буквально, из церкви одно замечательное английское семейство, les dames charmantes, пред самым началом великопостного богослужения,— vous savez ceschants et le livre de Job... — единственно под тем предлогом, что «шататься иностранцам по русским церквам есть непорядок и чтобы приходили в показанное время...», и довел до обморока... Этот дьячок был в припадке административного восторга, et il a montré son pouvoir...
"Cut it short if you can, Stepan Trofimovitch."
— Сократите, если можете, Степан Трофимович.
"Mr. von Lembke is making a tour of the province now. En un mot, this Andrey Antonovitch, though he is a russified German and of the Orthodox persuasion, and even--I will say that for him--a remarkably handsome man of about forty..."
— Господин фон Лембке поехал теперь по губернии. En un mot, этот Андрей Антонович, хотя и русский немец православного исповедания и даже — уступлю ему это — замечательно красивый мужчина, из сорокалетних...
"What makes you think he's a handsome man? He has eyes like a sheep's."
— С чего вы взяли, что красивый мужчина? У него бараньи глаза.
"Precisely so. But in this I yield, of course, to the opinion of our ladies."
— В высшей степени. Но уж я уступаю, так и быть, мнению наших дам...
"Let's get on, Stepan Trofimovitch, I beg you! By the way, you're wearing a red neck-tie. Is it long since you've taken to it?"
— Перейдемте, Степан Трофимович, прошу вас! Кстати, вы носите красные галстуки, давно ли?
"I've... I've only put it on to-day."
— Это я... я только сегодня...
"And do you take your constitutional? Do you go for a four-mile walk every day as the doctor told you to?"
— А делаете ли вы ваш моцион? Ходите ли ежедневно по шести верст прогуливаться, как вам предписано доктором?
"N-not... always."
— Не... не всегда.
"I knew you didn't! I felt sure of that when I was in Switzerland!" she cried irritably. "Now you must go not four but six miles a day! You've grown terribly slack, terribly, terribly! You're not simply getting old, you're getting decrepit.... You shocked me when I first saw you just now, in spite of your red tie, quelle idee rouge! Go on about Von Lembke if you've really something to tell me, and do finish some time, I entreat you, I'm tired."
— Так я и знала! Я в Швейцарии еще это предчувствовала! — раздражительно вскричала она.— Теперь вы будете не по шести, а по десяти верст ходить! Вы ужасно опустились, ужасно, уж-жасно! Вы не то что постарели, вы одряхлели... вы поразили меня, когда я вас увидела давеча, несмотря на ваш красный галстук... quelle idée rouge! Продолжайте о фон Лембке, если в самом деле есть что сказать, и кончите когда-нибудь, прошу вас; я устала.
"_En un mot,_ I only wanted to say that he is one of those administrators who begin to have power at forty, who, till they're forty, have been stagnating in insignificance and then suddenly come to the front through suddenly acquiring a wife, or some other equally desperate means.... That is, he has gone away now... that is, I mean to say, it was at once whispered in both his ears that I am a corrupter of youth, and a hot-bed of provincial atheism.... He began making inquiries at once."
— En un mot, я только ведь хотел сказать, что это один из тех начинающих в сорок лет администраторов, которые до сорока лет прозябают в ничтожестве и потом вдруг выходят в люди посредством внезапно приобретенной супруги или каким-нибудь другим, не менее отчаянным средством... То есть он теперь уехал... то есть я хочу сказать, что про меня тотчас же нашептали в оба уха, что я развратитель молодежи и рассадник губернского атеизма... Он тотчас же начал справляться.
"Is that true?"
— Да правда ли?
"I took steps about it, in fact. When he was 'informed' that you 'ruled the province,' vous savez, he allowed himself to use the expression that 'there shall be nothing of that sort in the future.'"
— Я даже меры принял. Когда про вас «до-ло-жили», что вы «управляли губернией», vous savez,— он позволил себе выразиться, что «подобного более не будет».
"Did he say that?"
— Так и сказал?
"That 'there shall be nothing of the sort in future,' and, avec cette morgue.... His wife, Yulia Mihailovna, we shall behold at the end of August, she's coming straight from Petersburg."
— Что «подобного более не будет» и avec cette morgue... Супругу, Юлию Михайловну, мы узрим здесь в конце августа, прямо из Петербурга.
"From abroad. We met there."
— Из-за границы. Мы там встретились.
"In Paris and in Switzerland. She's related to the Drozdovs."
— В Париже и в Швейцарии. Она Дроздовым родня.
"Related! What an extraordinary coincidence! They say she is ambitious and... supposed to have great connections."
— Родня? Какое замечательное совпадение! Говорят, честолюбива и... с большими будто бы связями?
"Nonsense! Connections indeed! She was an old maid without a farthing till she was five-and-forty. But now she's hooked her Von Lembke, and, of course, her whole object is to push him forward. They're both intriguers."
— Вздор, связишки! До сорока пяти лет просидела в девках без копейки, а теперь выскочила за своего фон Лембке, и, конечно, вся ее цель теперь его в люди вытащить. Оба интриганы.
"And they say she's two years older than he is?"
— И, говорят, двумя годами старше его?
"Five. Her mother used to wear out her skirts on my doorsteps in Moscow; she used to beg for an invitation to our balls as a favour when my husband was living. And this creature used to sit all night alone in a corner without dancing, with her turquoise fly on her forehead, so that simply from pity I used to have to send her her first partner at two o'clock in the morning. She was five-and-twenty then, and they used to rig her out in short skirts like a little girl. It was improper to have them about at last."
— Пятью. Мать ее в Москве хвост обшлепала у меня на пороге; на балы ко мне, при Всеволоде Николаевиче, как из милости напрашивалась. А эта, бывало, всю ночь одна в углу сидит без танцев, со своею бирюзовою мухой на лбу, так что я уж в третьем часу, только из жалости, ей первого кавалера посылаю. Ей тогда двадцать пять лет уже было, а ее всё как девчонку в коротеньком платьице вывозили. Их пускать к себе стало неприлично.
"I seem to see that fly."
— Эту муху я точно вижу.
"I tell you, as soon as I arrived I was in the thick of an intrigue. You read Madame Drozdov's letter, of course. What could be clearer? What did I find? That fool Praskovya herself--she always was a fool--looked at me as much as to ask why I'd come. You can fancy how surprised I was. I looked round, and there was that Lembke woman at her tricks, and that cousin of hers--old Drozdov's nephew--it was all clear. You may be sure I changed all that in a twinkling, and Praskovya is on my side again, but what an intrigue!"
— Я вам говорю, я приехала и прямо на интригу наткнулась. Вы ведь читали сейчас письмо Дроздовой, что могло быть яснее? Что же застаю? Сама же эта дура Дроздова,— она всегда только дурой была,— вдруг смотрит вопросительно: зачем, дескать, я приехала? Можете представить, как я была удивлена! Гляжу, а тут финтит эта Лембке и при ней этот кузен, старика Дроздова племянник,— всё ясно! Разумеется, я мигом всё переделала и Прасковья опять на моей стороне, но интрига, интрига!
"In which you came off victor, however. Bismarck!"
— Которую вы, однако же, победили. О, вы Бисмарк!
"Without being a Bismarck I'm equal to falseness and stupidity wherever I meet it, falseness, and Praskovya's folly. I don't know when I've met such a flabby woman, and what's more her legs are swollen, and she's a good-natured simpleton, too. What can be more foolish than a good-natured simpleton?"
— Не будучи Бисмарком, я способна, однако же, рассмотреть фальшь и глупость, где встречу. Лембке — это фальшь, а Прасковья — глупость. Редко я встречала более раскисшую женщину, и вдобавок ноги распухли, и вдобавок добра. Что может быть глупее глупого добряка?
"A spiteful fool, ma bonne amie, a spiteful fool is still more foolish," Stepan Trofimovitch protested magnanimously.
— Злой дурак, ma bonne amie, злой дурак еще глупее,— благородно оппонировал Степан Трофимович.
"You're right, perhaps. Do you remember Liza?"
— Вы, может быть, и правы, вы ведь Лизу помните?
"Charmante enfant!"
— Charmante enfant!
"But she's not an enfant now, but a woman, and a woman of character. She's a generous, passionate creature, and what I like about her, she stands up to that confiding fool, her mother. There was almost a row over that cousin."
— Но теперь уже не enfant, а женщина, и женщина с характером. Благородная и пылкая, и люблю в ней, что матери не спускает, доверчивой дуре. Тут из-за этого кузена чуть не вышла история.
"Bah, and of course he's no relation of Lizaveta Nikolaevna's at all.... Has he designs on her?"
— Ба, да ведь и в самом деле он Лизавете Николаевне совсем не родня... Виды, что ли, имеет?
"You see, he's a young officer, not by any means talkative, modest in fact. I always want to be just. I fancy he is opposed to the intrigue himself, and isn't aiming at anything, and it was only the Von Lembke's tricks. He had a great respect for Nicolas. You understand, it all depends on Liza. But I left her on the best of terms with Nicolas, and he promised he would come to us in November. So it's only the Von Lembke who is intriguing, and Praskovya is a blind woman. She suddenly tells me that all my suspicions are fancy. I told her to her face she was a fool. I am ready to repeat it at the day of judgment. And if it hadn't been for Nicolas begging me to leave it for a time, I wouldn't have come away without unmasking that false woman. She's been trying to ingratiate herself with Count K. through Nicolas. She wants to come between mother and son. But Liza's on our side, and I came to an understanding with Praskovya. Do you know that Karmazinov is a relation of hers?"
— Видите, это молодой офицер, очень неразговорчивый, даже скромный. Я всегда желаю быть справедливою. Мне кажется, он сам против всей этой интриги и ничего не желает, а финтила только Лембке. Очень уважал Nicolas. Вы понимаете, всё дело зависит от Лизы, но я ее в превосходных отношениях к Nicolas оставила, и он сам обещался мне непременно приехать к нам в ноябре. Стало быть, интригует тут одна Лембке, а Прасковья только слепая женщина. Вдруг говорит мне, что все мои подозрения — фантазия; я в глаза ей отвечаю, что она дура. Я на Страшном суде готова подтвердить. И если бы не просьбы Nicolas, чтоб я оставила до времени, то я бы не уехала оттуда, не обнаружив эту фальшивую женщину. Она у графа К. чрез Nicolas заискивала, она сына с матерью хотела разделить. Но Лиза на нашей стороне, а с Прасковьей я сговорилась. Вы знаете, ей Кармазинов родственник?
"What? A relation of Madame von Lembke?"
— Как? Родственник мадам фон Лембке?
"Yes, of hers. Distant."
— Ну да, ей. Дальний.
"Karmazinov, the novelist?"
— Кармазинов, нувеллист?
"Yes, the writer. Why does it surprise you? Of course he considers himself a great man. Stuck-up creature! She's coming here with him. Now she's making a fuss of him out there. She's got a notion of setting up a sort of literary society here. He's coming for a month, he wants to sell his last piece of property here. I very nearly met him in Switzerland, and was very anxious not to. Though I hope he will deign to recognise me. He wrote letters to me in the old days, he has been in my house. I should like you to dress better, Stepan Trofimovitch; you're growing more slovenly every day.... Oh, how you torment me! What are you reading now?"
— Ну да, писатель, чего вы удивляетесь? Конечно, он сам себя почитает великим. Надутая тварь! Она с ним вместе приедет, а теперь там с ним носится. Она намерена что-то завести здесь, литературные собрания какие-то. Он на месяц приедет, последнее имение продавать здесь хочет. Я чуть было не встретилась с ним в Швейцарии и очень того не желала. Впрочем, надеюсь, что меня-то он удостоит узнать. В старину ко мне письма писал, в доме бывал. Я бы желала, чтобы вы получше одевались, Степан Трофимович; вы с каждым днем становитесь так неряшливы... О, как вы меня мучаете! Что вы теперь читаете?
"I understand. The same as ever, friends and drinking, the club and cards, and the reputation of an atheist. I don't like that reputation, Stepan Trofimovitch; I don't care for you to be called an atheist, particularly now. I didn't care for it in old days, for it's all nothing but empty chatter. It must be said at last."
— Понимаю. По-прежнему приятели, по-прежнему попойки, клуб и карты, и репутация атеиста. Мне эта репутация не нравится, Степан Трофимович. Я бы не желала, чтобы вас называли атеистом, особенно теперь не желала бы. Я и прежде не желала, потому что ведь всё это одна только пустая болтовня. Надо же наконец сказать.
"Mais, ma chère..."
— Mais, ma chère...
"Listen, Stepan Trofimovitch, of course I'm ignorant compared with you on all learned subjects, but as I was travelling here I thought a great deal about you. I've come to one conclusion."
— Слушайте, Степан Трофимович, во всем ученом я, конечно, пред вами невежда, но я ехала сюда и много о вас думала. Я пришла к одному убеждению.
"What conclusion?"
— К какому же?
"That you and I are not the wisest people in the world, but that there are people wiser than we are."
— К такому, что не мы одни с вами умнее всех на свете, а есть и умнее нас.
"Witty and apt. If there are people wiser than we are, then there are people more right than we are, and we may be mistaken, you mean? Mais, ma bonne amie, granted that I may make a mistake, yet have I not the common, human, eternal, supreme right of freedom of conscience? I have the right not to be bigoted or superstitious if I don't wish to, and for that I shall naturally be hated by certain persons to the end of time. Et puis, comme on trouve toujours plus de moines que de raison, and as I thoroughly agree with that..."
— И остроумно и метко. Есть умнее, значит, есть и правее нас, стало быть, и мы можем ошибаться, не так ли? Mais, ma bonne amie, положим, я ошибусь, но ведь имею же я мое всечеловеческое, всегдашнее, верховное право свободной совести? Имею же я право не быть ханжой и изувером, если того хочу, а за это, естественно, буду разными господами ненавидим до скончания века. Et puis, comme on trouve toujours plus de moines que de raison, и так как я совершенно с этим согласен...
"What, what did you say?"
— Как, как вы сказали?
"I said, on trouve toujours plus de moines que de raison, and as I thoroughly..."
— Я сказал: on trouve toujours plus de moines que de raison, и так как я с этим...
"I'm sure that's not your saying. You must have taken it from somewhere."
— Это, верно, не ваше: вы, верно, откудова-нибудь взяли?
"It was Pascal said that."
— Это Паскаль сказал.
"Just as I thought...it's not your own. Why don't you ever say anything like that yourself, so shortly and to the point, instead of dragging things out to such a length? That's much better than what you said just now about administrative ardour..."
— Так я и думала... что не вы! Почему вы сами никогда так не скажете, так коротко и метко, а всегда так длинно тянете? Это гораздо лучше, чем давеча про административный восторг...
_"Ma foi, chère..." _why? In the first place probably because I'm not a Pascal after all, et puis... secondly, we Russians never can say anything in our own language.... We never have said anything hitherto, at any rate...."
— Ma foi, chère... почему? Во-первых, потому, вероятно, что я все-таки не Паскаль, et puis... во-вторых, мы, русские, ничего не умеем на своем языке сказать... По кранней мере до сих пор ничего еще не сказали...
"H'm! That's not true, perhaps. Anyway, you'd better make a note of such phrases, and remember them, you know, in case you have to talk.... Ach, Stephan Trofimovitch. I have come to talk to you seriously, quite seriously."
— Гм! Эго, может быть, и неправда. По крайней мере вы бы записывали и запоминали такие слова, знаете, в случае разговора... Ах, Степан Трофимович, я с вами серьезно, серьезно ехала говорить!
"Chère, chère amie!"
— Chère, chère amie!
"Now that all these Von Lembkes and Karmazinovs.... Oh, my goodness, how you have deteriorated!... Oh, my goodness, how you do torment me!... I should have liked these people to feel a respect for you, for they're not worth your little finger--but the way you behave!... What will they see? What shall I have to show them? Instead of nobly standing as an example, keeping up the tradition of the past, you surround yourself with a wretched rabble, you have picked up impossible habits, you've grown feeble, you can't do without wine and cards, you read nothing but Paul de Kock, and write nothing, while all of them write; all your time's wasted in gossip. How can you bring yourself to be friends with a wretched creature like your inseparable Liputin?"
— Теперь, когда все эти Лембки, все эти Кармазиновы .. О боже, как вы опустились! О, как вы меня мучаете!.. Я бы желала, чтоб эти люди чувствовали к вам уважение, потому что они пальца вашего, вашего мизинца не стоят, а вы как себя держите? Что они увидят? Что я им покажу? Вместо того чтобы благородно стоять свидетельством, продолжать собою пример, вы окружаете себя какою-то сволочью, вы приобрели какие-то невозможные привычки, вы одряхлели, вы не можете обойтись без вина и без карт, вы читаете одного только Поль де Кока и ничего не пишете, тогда как все они там пишут; всё ваше время уходит на болтовню. Можно ли, позволительно ли дружиться с такою сволочью, как ваш неразлучный Липутин?
"Why is he mine and inseparable?" Stepan Trofimovitch protested timidly.
— Почему же он мой и неразлучный?— робко протестовал Степан Трофимович.
"Where is he now?" Varvara Petrovna went on, sharply and sternly.
— Где он теперь? — строго и резко продолжала Варвара Петровна.
"He... he has an infinite respect for you, and he's gone to S----k, to receive an inheritance left him by his mother."
— Он... он вас беспредельно уважает и уехал в С — к, после матери получить наследство.
"He seems to do nothing but get money. And how's Shatov? Is he just the same?"
— Он, кажется, только и делает что деньги получает. Что Шатов? Всё то же?
"Irascible, mais bon."
— Irascible, mais bon.
"I can't endure your Shatov. He's spiteful and he thinks too much of himself."
— Терпеть не могу вашего Шатова; и зол, и о себе много думает!
"How is Darya Pavlovna?"
— Как здоровье Дарьи Павловны?
"You mean Dasha? What made you think of her?" Varvara Petrovna looked at him inquisitively. "She's quite well. I left her with the Drozdovs. I heard something about your son in Switzerland. Nothing good."
— Вы это про Дашу? Что это вам вздумалось? — любопытно поглядела на него Варвара Петровна.— Здорова, у Дроздовых оставила... Я в Швейцарии что-то про вашего сына слышала, дурное, а не хорошее.
"Oh, c'est un histoire bien bête! Je vous attendais, ma bonne amie, pour vous raconter..."
— Oh, c’est une histoire bien bête! Je vous attendais, ma bonne amie, pour vous raconter...
"Enough, Stepan Trofimovitch. Leave me in peace. I'm worn out. We shall have time to talk to our heart's content, especially of what's unpleasant. You've begun to splutter when you laugh, it's a sign of senility! And what a strange way of laughing you've taken to!... Good Heavens, what a lot of bad habits you've fallen into! Karmazinov won't come and see you! And people are only too glad to make the most of anything as it is.... You've betrayed yourself completely now. Well, come, that's enough, that's enough, I'm tired. You really might have mercy upon one!"
— Довольно, Степан Трофимович, дайте покой; измучилась. Успеем наговориться, особенно про дурное. Вы начинаете брызгаться, когда засмеетесь, это уже дряхлость какая-то! И как странно вы теперь стали смеяться... Боже, сколько у вас накопилось дурных привычек! Кармазинов к вам не доедет! А тут и без того всему рады... Вы всего себя теперь обнаружили. Ну довольно, довольно, устала! Можно же, наконец, пощадить человека!
Stepan Trofimovitch "had mercy," but he withdrew in great perturbation.
Степан Трофимович «пощадил человека», но удалился в смущении.