Our friend certainly had fallen into not a few bad habits, especially of late. He had obviously and rapidly deteriorated; and it was true that he had become slovenly. He drank more and had become more tearful and nervous; and had grown too impressionable on the artistic side. His face had acquired a strange facility for changing with extraordinary quickness, from the most solemn expression, for instance, to the most absurd, and even foolish. He could not endure solitude, and was always craving for amusement. One had always to repeat to him some gossip, some local anecdote, and every day a new one. If no one came to see him for a long time he wandered disconsolately about the rooms, walked to the window, puckering up his lips, heaved deep sighs, and almost fell to whimpering at last. He was always full of forebodings, was afraid of something unexpected and inevitable; he had become timorous; he began to pay great attention to his dreams.
Дурных привычек действительно завелось у нашего друга немало, особенно в самое последнее время. Он видимо и быстро опустился, и это правда, что он стал неряшлив. Пил больше, стал слезливее и слабее нервами; стал уж слишком чуток к изящному. Лицо его получило странную способность изменяться необыкновенно быстро, с самого, например, торжественного выражения на самое смешное и даже глупое. Не выносил одиночества и беспрерывно жаждал, чтоб его поскорее развлекли. Надо было непременно рассказать ему какую-нибудь сплетню, городской анекдот, и притом ежедневно новое. Если же долго никто не приходил, то он тоскливо бродил по комнатам, подходил к окну, в задумчивости жевал губами, вздыхал глубоко, а под конец чуть не хныкал. Он всё что-то предчувствовал, боялся чего-то, неожиданного, неминуемого; стал пуглив; стал большое внимание обращать на сны.
He spent all that day and evening in great depression, he sent for me, was very much agitated, talked a long while, gave me a long account of things, but all rather disconnected. Varvara Petrovna had known for a long time that he concealed nothing from me. It seemed to me at last that he was worried about something particular, and was perhaps unable to form a definite idea of it himself. As a rule when we met tête-à-tête and he began making long complaints to me, a bottle was almost always brought in after a little time, and things became much more comfortable. This time there was no wine, and he was evidently struggling all the while against the desire to send for it.
Весь день этот и вечер провел он чрезвычайно грустно, послал за мной, очень волновался, долго говорил, долго рассказывал, но всё довольно бессвязно. Варвара Петровна давно уже знала, что он от меня ничего не скрывает. Мне показалось наконец, что его заботит что-то особенное и такое, чего, пожалуй, он и сам не может представить себе. Обыкновенно прежде, когда мы сходились наедине и он начинал мне жаловаться, то всегда почти, после некоторого времени, приносилась бутылочка и становилось гораздо утешнее. В этот раз вина не было, и он видимо подавлял в себе неоднократное желание послать за ним.
"And why is she always so cross?" he complained every minute, like a child. "Tous les hommes de génie et de progrès en Russie étaient, sont, et seront toujours des gamblers et des drunkards qui boivent in outbreaks... and I'm not such a gambler after all, and I'm not such a drunkard. She reproaches me for not writing anything. Strange idea!... She asks why I lie down? She says I ought to stand, 'an example and reproach.' Mais, entre nous soit dit, what is a man to do who is destined to stand as a 'reproach,' if not to lie down? Does she understand that?"
— И чего она всё сердится! — жаловался он поминутно, как ребенок.— Tous les hommes de génie et de progrès en Russie étaient, sont et seront toujours des картежники et des пьяницы, qui boivent en zapoï... а я еще вовсе не такой картежник и не такой пьяница... Укоряет, зачем я ничего не пишу? Странная мысль!.. Зачем я лежу? Вы, говорит, должны стоять «примером и укоризной». Mais, entre nous soit dit, что же и делать человеку, которому предназначено стоять «укоризной», как не лежать,— знает ли она это?
And at last it became clear to me what was the chief particular trouble which was worrying him so persistently at this time. Many times that evening he went to the looking-glass, and stood a long while before it. At last he turned from the looking-glass to me, and with a sort of strange despair, said: "_Mon cher, je suis un_ broken-down man." Yes, certainly, up to that time, up to that very day there was one thing only of which he had always felt confident in spite of the "new views," and of the "change in Varvara Petrovna's ideas," that was, the conviction that still he had a fascination for her feminine heart, not simply as an exile or a celebrated man of learning, but as a handsome man. For twenty years this soothing and flattering opinion had been rooted in his mind, and perhaps of all his convictions this was the hardest to part with. Had he any presentiment that evening of the colossal ordeal which was preparing for him in the immediate future?
И, наконец, разъяснилась мне та главная, особенная тоска, которая так неотвязчиво в этот раз его мучила. Много раз в этот вечер подходил он к зеркалу и подолгу пред ним останавливался. Наконец повернулся от зеркала ко мне и с каким-то странным отчаянием проговорил: — Mon cher, je suis un опустившийся человек! Да, действительно, до сих пор, до самого этого дня, он в одном только оставался постоянно уверенным, несмотря на все «новые взгляды» и на все «перемены идей» Варвары Петровны, именно в том, что он всё еще обворожителен для ее женского сердца, то есть не только как изгнанник или как славный ученый, но и как красивый мужчина. Двадцать лет коренилось в нем это льстивое и успокоительное убеждение, и, может быть, из всех его убеждений ему всего тяжелее было бы расстаться с этим. Предчувствовал ли он в тот вечер, какое колоссальное испытание готовилось ему в таком близком будущем?